внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост:
северина дюмортье
считать падение невесомых звезд и собственные тяжелые. собственные — они впитывались в тебя сладострастным искушением, смертельным ядом; падения собственного духа... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 23°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » nice to see you (no)


nice to see you (no)

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

san francisco, 14th january 2012
jack & ada

http://i.imgur.com/7vYfUSy.gif

+2

2

Здесь, блять, тепло. Понимаешь это в ту же секунду, когда выбираешься из тачки на припорошенный песком асфальт и захлопываешь дверь. Даже не успеваешь подумать о том, чтобы запахнуть тонкую кожаную куртку – нахуя, если на улице едва ли ниже пятидесяти, и это настолько же похоже на зиму, насколько ты – на ебучую балерину русского театра, афиша которого болтается на стене соседнего дома, снабженная парой пририсованных маркером хуев. Нет, с твоей стороны было странно надеяться, что, если сместишься на сотню миль к югу, то тут вдруг за каким-то хером резко похолодает, но блять. Ты привык к другой погоде, и даже если в Бостоне сейчас не больше тридцати, все равно это зима. Когда лужи замерзают, а с неба за шиворот сыпется ебучий снег, такая зима, с к которой ты сроднился. Но нет, на дворе четырнадцатое января, ты стоишь рядом с каким-то сраным офисом в сраном Сан-Франциско и искренне не понимаешь, почему, на самом деле, тебе стукнула в голову идея перебраться в Калифорнию. Да потому что заебали все – можешь ответить себе, но ты себя ни о чем не спрашиваешь, у тебя вообще с самим собой редкая степень взаимопонимания; закуриваешь, гулким щелчком захлопываешь зажигалку и глубоко затягиваешься. Ладно, сейчас перекуришь, а потом уже будешь разбираться со всем. В конце концов, в Сакраменто не так уж плохо. В конце концов, там хотя бы действует мафия, которая пока еще не успела выебать тебе мозг – нихуевый такой бонус, на самом деле.

На четвертом десятке ты вдруг стал удивительно восприимчив к таким вещам.
Заебался.

Отшвыриваешь окурок в сток ливневки, трешь гладко выбритую щеку, откашливаешься, сплевываешь под ноги, выгребаешь с заднего сидения машины папку с какими-то документами, которые собирал и готовил, конечно, не ты, и двигаешь через перекресток в призывно блестящее зеркальными окнами офисное здание. Сакраменто – ебучая деревня, но, в общем, не такая плохая деревня, даже столица штата, но это почему-то не означает, что там находятся нормальные поставщики всякой хуйни, нормальные столяры, плотники и хуй знает, кто еще. Не то чтобы тебя прямо так сильно ебет, чтобы все было до пизды эксклюзивно – ты хочешь, чтобы было так, как ты скажешь. Не так уж много, да? И ты даже никому не угрожал, во всяком случае, пока. Ты просто решил, что хочешь заебашить в этом сладеньком городке нормальный ирландский паб, и считаешь, что это доброе дело. Достаточно доброе, чтобы можно было предоставить тебе все возможности – но нет, приходится ебашить в соседний Сан-Франциско буквально за всем. Блядство.

Можно было, конечно, обойтись местным, но хуй там плавал. Ты иногда бываешь чересчур упрямым, да, Джеки? Упрямый ирландский баран.

Торчишь в одном офисе часа полтора, потом едешь в другой, потом в какую-то мастерскую, в магазин, еще в один офис, попутно выкуривая полторы пачки сигарет и почти жалея, что с собой нет ни одного джоинта. Тебя совершенно не прет заниматься всем этим, но больше некому: ты не доверишь ебучим яппи свой собственный паб, и это совершенно новый уровень ебанутости. Мелкий бы сказал, что ты совсем поехал – и пошел бы нахуй, какие блять проблемы вообще? Вымахал долбоеб на твою голову.

Стоило захватить его с собой хотя бы для того, чтобы послать за кофе и посмотреть, как далеко нахуй он тебя пошлет. Ухмыляешься, делаешь еще затяжку: до ближайшего старбакса полсотни футов, рукой подать, но тебе так влом шевелиться, что отсутствие младшего братца ощущается особенно остро. Нахуя вообще нужен младший брат, если его нельзя послать за ебучим кофе в сраный старбакс? Щелчком стряхиваешь пепел в открытое окно, какая-то жирная леди смотрит на тебя, как на психа, и зябко кутается в куртку из яркого… целлофана? Хуй знает, ты не особо разбираешься, но это определенно не то, что стоит надевать, когда со стороны залива дует ветер, а ты – калифорнийская цыпа, разбалованная теплом до состояния киселя в лосинах. Хмыкаешь, провожая ее взглядом, затягиваешься и выкидываешь недокуренную сигарету на асфальт, почти сразу проезжаясь по ней подошвой ботинка. Ладно, сейчас кофе, потом еще какой-то ебучий поставщик ебучего вина со склонов этой же ебучей Калифорнии, а потом можно будет завалиться спать в любом рандомном мотеле и наутро двинуть обратно. Нет, ты можешь и прямо в машине, но нахуя?

Нахуя, когда перед мотелем можно завернуть в какой-нибудь бар и засыпать не одному?

Старбакс встречает тебя с размаха бьющим в неоднократно сломанную переносицу запахом кофе и дежурным, вымученным «добрый день» со стороны пацана в униформе за стойкой. Киваешь ему, искоса оглядываешь помещение, повинуясь нахуй ненужной во всяких старбаксах привычке сканировать любое замкнутое пространство на предмет путей отхода. Но нет, ты в доску законопослушный гражданин, сейчас возьмешь свой американо без сахара и свалишь доделывать свои в доску законопослушные дела через ту же дверь, в которую и вошел. Расплачиваешься слегка помятой купюрой, двумя пальцами отмахиваясь от сдачи, берешь стакан оставшимися тремя: тепло, пробивающееся сквозь картонную оболочку, как раз такое, чтобы греть и не обжигать. Усмехаешься – ебучий старбакс заботится о своих клиентах, и разворачиваешься в сторону выхода.

Не резко, не слишком быстро, а именно так, как ты привык, полностью контролируя каждое свое движение. Разворачиваешься – и нос к носу, нет, буквально нос к носу сталкиваешься с какой-то блондиночкой, чуть не чокаясь с ней кофейными стаканами. Она дергается, ты рефлекторно поднимаешь руку с кофе, и тот радостно выплескивается тебе на пальцы, заливая кольцо и сбитые позавчера костяшки.

- Блять! – шипишь сквозь зубы, берешь стаканчик в другую руку, стряхивая капли на только что вымытый пол, но поебать; кофе горячий, содранную кожу жжет так, что ты бы добавил еще пару ласковых, но вместо того, чтобы обложить блондиночку матом так, чтобы она запомнила это на всю оставшуюся жизнь, случайно поднимаешь на нее взгляд. И неожиданно узнаешь.

И охуеваешь.
От нуля до сотки – за секунду.
Ай, что это у нас такое тут дернулось, а, Джеки? И ладно бы член.

Блять.

- О, - выдыхаешь какой-то частью себя, которая не успела охуеть достаточно, чтобы утратить возможность пиздеть, и ухмыляешься Эйде углом рта. Приветственно, насмешливо или похабно – в принципе, для тебя это почти синонимы.

+4

3

Главное слово в твоей жизни - «прилично».
Ты прилично одеваешься, прилично выглядишь - поправляешь макияж уверенными движениями, глядя в зеркало заднего вида, убираешь непослушную прядь волос за ухо, застёгиваешь верхнюю пуговицу плотной, белоснежной рубашки (под ней у тебя шрамы на рёбрах и прозрачный бюстгальтер, сквозь который отчётливо видны ореолы сосков). У тебя есть приличная квартира, приличные отношения - он даже помнит дату вашей первой встречи и каждый месяц отправляет тебе в офис букеты цветов (ему плевать, что ты тысячу раз говорила ему, что это совершенно неприемлемо, не то место и совсем не те люди вокруг). У тебя есть приличная работа - за неё тебе платят приличные деньги и ты занимаешься приличным, нужным делом (прямо сейчас твой мобильный разрывается от сотни входящих и тебе хочется кричать от того, как вместе с этим разрывается твоя голова).

Ты делаешь глубокий вдох, потом ещё и ещё - вслушиваешься в переливы стандартной мелодии, пытаясь угадать, что случится, если ты не поднимешь трубку через пять секунд, через десять, через двадцать... На тридцати ты сдаёшься, встряхиваешь головой и всё-таки отвечаешь на звонок - голос с другого конца Сан-Франциско сразу же вываливает на тебя целый сонм проблем, требующих немедленного решения и, разумеется, твоего личного присутствия. Когда ты соглашалась на эту должность, ты не думала, что всё будет настолько сложно - за пять, шесть лет ты успела отвыкнуть от ритма большого города, но ты знаешь, что непременно вольёшься, вспомнишь, как это было дома, поймёшь, как нужно планировать время, чтобы успевать всё на свете и самую малость больше. Ты справишься - потому что ты Эйда Коннели и ты привыкла справляться со всем в этой ёбаной жизни.

Твоя машина припаркована возле одной из кофеен - ты оплачиваешь право остановиться здесь и возвращаешься в салон, сбрасываешь неудобные, новые туфли, от которых ноют ступни, садишься на заднее сидение с ногами и раскладываешь вокруг бумаги, задумчиво подчёркиваешь строки цифр, выделяя их ярким маркером, говоришь что-то успокаивающее своему собеседнику и думаешь о том, что тебе определённо нужен личный секретарь и, пожалуй, чашка кофе. Раньше твоя задача была намного проще - и ты совсем не уверена, что сейчас тебе нравится больше, ты осталась в этой организации потому что тебе помогли и тебе показалось важным помочь в ответ, но тогда всё было иначе, всё было не так. Ты искала комнаты на окраинах, ты бегала по городу и пыталась договориться с работодателями - убедить их, что женщины, которых вы отправите к ним, действительно хотят и будут работать, что им нужно только дать шанс. У тебя до сих пор в телефонной книге контакты каждой девочки, девушки, женщины, но они не будут звонить тебе в трудные моменты - потому что научились жить самостоятельно, вырвались из порочного круга «ты никому не нужна» и «ты ни на что не способна».

Осознание этого придавало сил - сейчас ты вынуждена копаться в бумагах, составлять отчёты и договариваться с инвесторами; ты почти не видишь тех, для кого так старательно трудишься.

Иногда ты оглядываешься на своё прошлое - ещё десять лет назад ты была уверена, что умрёшь на грязных улицах Бостона в компании таких же отбросов жизни как ты, но вот ты здесь, а они... Они где-то там, где-то очень далеко, до тебя долетают только отголоски прошлой жизни - дежурные звонки матери по выходным и праздникам, ноющее на погоду запястье и способность обложить трёхэтажным матом каждого, кто попробует в толпе спиздить у тебя бумажник. Материться хочется даже сейчас - но ты сдерживаешься, вежливо прощаешься и обещаешь перезвонить в ближайшее время, произносишь какие-то вымученные извинения и наконец нажимаешь на сброс. Мобильный кажется тебе коброй, которая набросится на тебя, если ты пошевелишься или хотя бы выдохнешь чересчур громко - ты смотришь на погасший экран и аккуратно, настороженно кладёшь телефон на сидение. Туфли ты надеваешь такими же аккуратными движениями - очень медленно и плавно выбираешься из машины, кутаясь в тёплую шаль.

Дверца захлопывается - ты успеваешь уловить начинающуюся трель, но тебе уже всё равно, ты уже отрезана от мира телефонных звонков крепкой сталью корпуса машины, поэтому ты только ведёшь плечами, выправляя осанку, и со звонким цокотом каблуков направляешься к старбаксу. Тебе не холодно - пройти сотню футов можно и не надевая пальто, ты привыкла к другой зиме - но здесь ты чувствуешь себя комфортно, пусть ты и уже слишком давно не видела снега. Снег - единственное, по чему стоит скучать в чересчур тёплой Калифорнии, хотя всегда можно сгладить эту разницу стаканом фраппучино. На тебя смотрят недоуменно и слегка скептично, но ты только вскидываешь бровь и молча ждёшь - знаешь, что тебя прекрасно услышали и с первого раза, у тебя нет времени повторять собственные слова, у тебя встреча через час и за это время нужно просмотреть бумаги, выпить кофе и хотя бы попытаться сделать что-то с желанием то ли сдохнуть, то ли убить всех окружающих.

Ты держишь стакан аккуратно, стараясь не запачкать пальцы взбитыми сливками - и видимо сосредотачиваешься на этом чересчур сильно, пропуская тот момент, когда практически сталкиваешься с каким-то мужчиной.

На твоей рубашке медленно расплывается светло-коричневое пятно, ты смотришь на него буквально долю секунды - и поднимаешь взгляд, морально готовая высказать всё, что ты думаешь о произошедшем, но замираешь, узнавая. Блять. Блять, блять, блять. О'Рейли ухмыляется тебе прямо в лицо и ты чувствуешь, как всё раздражение наполовину прошедшего дня скапливается где-то под солнечным сплетением, вот только в этом нет ничего солнечного - ты не успеваешь даже задуматься, коротко дёргаешься, выплёскивая ледяной кофе ему на голову настолько непринуждённым движением, что люди вокруг не сразу понимают, что произошло и стоит ли вызвать охрану. Ты ничего не говоришь, просто разворачиваешься и уходишь - чёрт с ним с кофе, с Джеком и со всем прочим, у тебя есть несколько секунд на то, чтобы дойти до машины и уехать отсюда далеко-далеко, где он точно не найдёт тебя снова.

[NIC]Ada Connelly[/NIC]
[STA]*[/STA]
[AVA]http://i.imgur.com/xSE5XNW.gif[/AVA]
[LZ1]ЭЙДА КОННЕЛЛИ, 32 y. o.
profession: финансовый директор благотворительного фонда помощи жертвам домашнего насилия.[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/G9GTsDC.gif https://i.imgur.com/5igoU4p.gif
досье
[/SGN]
[PLA][/PLA]

+3

4

Твоя память пиздец насколько избирательна. Ты забываешь многие вещи – вымываешь их крепким алкоголем, выкуриваешь дымом, прожигая разум насквозь туго скрученными блантами с самой забористой дурью, какую только можно достать в гребаной Калифорнии. Не стараешься помнить мелкие детали, которые привык считать неважными: размываются лица, стираются имена и события, и так было всегда, всю твою ебучую жизнь, слишком плотно укомплектованную толпами неясно откуда берущихся ебланов, шлюх и прочих пидарасов. Ты не узнал бы в лицо ту малышку, с которой переспал позавчера, зажавшись в тесном туалете какого-то грязного бара на окраине Сакраменто, даже если столкнулся бы с ней спустя сутки. Чтобы человек отложился в подкорке, он должен быть важным – ты не запоминаешь тех, с кем просто спишь или просто пьешь; не особо помнишь даже тех, кому решаешь разукрасить ебало – если, конечно, эти хуесосы не выглядят так, чтобы требовать возмездия или стучать копам.

Прошлое похоже на рваное лоскутное одеяло, грязное, прожженное, выпачканное в твоей и чужой крови, с разводами от бухла и затертыми пятнами пепла. В истории твоей жизни то и дело проебываются целые куски, и ты не жалеешь – нахуй они нужны? Нахуй все, когда есть только сегодня – философия Города, которую не вытащить из твоих прокуренных мозгов даже гребаным скальпелем. Даже если постараться. Ты не помнишь людей, которые тебе не важны, потому что думаешь только о себе, всегда только о себе, да, Джеки?

А ее помнишь.
И чего, забыть хочешь?

Нихуя у тебя не получится – осознаешь каждый раз, когда вдруг задумываешься, и потому с привычной легкостью забиваешь болт, отвлекаясь на насущные проблемы, никак не включающие в себя белобрысую стерву, жившую от тебя через два дома в полустертом прошлом, которого больше нет. В твоей реальности хватает других вещей, о которых стоит думать, других стерв и других блондинок, серьезно, на кой хуй тебе помнить ее?

Это было пиздец как давно.

В Городе вашего детства, который не существует с середины нулевых – поэтому ты и торчишь в сраном Сан-Франциско, договариваясь о поставках ебучей мебели в Сакраменто, чтобы обустроить там свой собственный паб и немного смириться с тем пиздецом, в который добровольно вляпался. Ничего нового, да, Джеки? Ты никогда не был другим, тебе уже поздно меняться – ты с двадцати лет как одной ногой в могиле, в таких условиях никто не отказывается от своих привычек. Завтракаешь сигаретой, бухаешь так, как будто у тебя две печени в запасе, дуешь и принимаешь, трахаешься с кем попало, периодически все-таки создаешь себе проблемы, чтобы потом из них выбираться. И помнишь.

Ты ее блять помнишь.

Соломенные волосы, голубые глаза, сбитые костяшки и взгляд, желающий медленной и охуенно мучительной смерти всему живому. Она смотрела на всех, как на говно, орала на тебя матом и отвечала за свои слова; она так нравилась тебе тогда – тогда, когда ты смог это осознать и разглядеть в соседской девчонке что-то, что можно было назвать девушкой. Сколько вам было, по восемнадцать? Это было пиздец какое открытие – и пиздец какие отношения.

И просто пиздец.

Ты смотришь на нее, привычно кривишь губы в недоброй ухмылке – и помнишь. Не так чтобы говорить про вкус поцелуев, запах кожи, форму груди и прочую поебень: это все не твоя тема и не твой профиль. Ты не умеешь так – чтобы красиво, со стихами, цветами и романтикой, просто под это не заточен. Ты не скучаешь по ней, никогда не скучал и не станешь. Да, передернул пару (десятков) раз, пока был в армии, но это типа нормально. Это было давно. Типа ничего не значит и пусть блять кто-то попробует тебя убедить в том, что это не так.

Помнит ли она тебя? Взгляд скользит по лицу, и ты сразу понимаешь, что она тоже узнает. По щелчку, как и ты сам – смотришь в глаза и почти слышишь, с каким грохотом рушится что-то там в ее удобном мире, о котором ты не знаешь ровным счетом нихуя, одним твоим появлением. Ты, в общем-то, не собирался, но тебе нравится – улыбка становится шире, обнажая край острых, каким-то ебучим чудом до сих пор целых зубов. Эйда не меняется в лице, даже не вздрагивает, позволяя тебе разглядывать его несколько коротких мгновений. И помнит, о да, она тебя помнит.
Как будто такого уебка можно забыть.

Наверное, тут надо что-то сказать, но ты медлишь, наслаждаясь не то произведенным эффектом, не то не особенно долгожданной встречей. На самом деле, просто даешь себе время, чтобы осознать блять произошедшее: вы не виделись лет шесть и ты блять совершенно не планировал такие встречи. Но в твоей жизни многое происходит охуенно спонтанно, вся твоя жизнь один сплошной ебучий сюрприз, и ты со своими переменами настроения отлично в нее вписываешься. Ты привык, что хуйня имеет свойство случаться внезапно: Эйда вдруг резко дергает рукой, выплескивая тебе на голову содержимое своего сраного стакана, и ты даже не успеваешь понять, что это блять было – рефлекторно жмуришься, вскидывая свободную руку и защищая глаза.

Плюс – кофе холодный.
Минус – ебучие взбитые сливки, которые все равно попадают в глаза и на уши. На то, что сладкий напиток ледяной струйкой стекает за шиворот вдоль позвоночника и это блять неприятно, уже не обращаешь внимания: успеваешь разлепить глаза ровно в тот момент, чтобы заметить, как Эйда оперативно сваливает, и мгновенно переключаешься. Нет уж блять. Оставляешь свой собственный стаканчик на чьем-то столике, почти швырнув его, хватаешь стопку салфеток со стойки, вытирая лицо, отмахиваешься от пытающихся предложить тебе помощь и в два шага оказываешься на улице. Еще треть секунды уходит на то, чтобы заметить знакомую фигурку – на каблуках она не сможет передвигаться быстрее тебя, а ты охуеть как заинтересован в том, чтобы ее догнать. Не потому что злишься – или потому что злишься, или какая нахуй разница?

Тебе хватает одного отрывистого движения, чтобы оказаться рядом с Эйдой, схватить ее за руку и дернуть в сторону с такой силой, чтобы оттащить от машины. Тебе везет – и вокруг почти никого нет, тебе везет – ты затаскиваешь Коннелли в проулок и прижимаешь за плечо к стене, отрезая пути к отступлению и сжимая запястье так, чтобы хоть какое-то время она не дергалась.

- Какого хуя это было? – шипишь на выдохе, потому что орать посреди Сан-Франциско даже тебе кажется хуевой идеей, и смотришь Эйде в глаза. – Это типа «привет, рада видеть»? Че за хуйня?

На каблуках она почти одного с тобой роста, но не собираешься обманываться насчет всей этой хрупкости и прочей хуйни: держишься на таком расстоянии, чтобы, если что, увернуться от удара коленом. Потому что она может постоять за себя, ты не сомневаешься, что может – иначе бы просто не выжила в Городе, рядом с вами.

Рядом с тобой.

+3

5

Это просто блять пиздец. Как будто и не было всех этих лет - и снова ноют костяшки, и хочется сплюнуть сквозь зубы прямо на грязный асфальт, и хочется курить сигарету за сигаретой и пить дешёвый виски, и хочется не думать о том, что вообще будет завтра потому что блядское завтра никогда не наступит. Бостон навсегда останется для тебя городом юности - городом пиздецовых ошибок, городом, где пахло кровью и порохом, и солёным потом, и сладкой травкой, городом, где ты когда-то умерла - умирала каждый день, хоронила себя под вымученными, выстраданными ожиданиями, которые никогда даже не имели шанса на то, чтобы оправдаться. Ты не хочешь помнить, не хочешь и не будешь - выдираешь клочья памяти из своей покорёженной, как у всех вас, души, но всё ещё продолжаешь думать о себе, как о части чего-то большего, всё ещё чувствуешь это «мы» так ярко, что не удаётся обмануть даже саму себя, и можно только откладывать воспоминания в самый дальний угол, прикрывать их дорогими вещами и приличной работой, и устоявшимися отношениями с человеком, который (не способен дать то, что тебе нужно) выглядит самым законопослушным в этой ёбаной стране.

Он никогда не узнает, кем ты была - ты никогда ему не расскажешь, ему дозволено лишь очень бережно вести кончиками пальцев по всем твоим шрамам и ни о чём не спрашивать, и просто ждать, когда ты рискнёшь ему довериться, как пишут во всех этих до безумия модных книгах по психологии; Джек может рассказать о каждой отметке на твоей коже - даже о тех, которые он (пока) не видел. Вы все слишком хорошо умеете отличать огнестрел от ножевого, слишком хорошо знаете, как определить давность по цвету и быстрому нажатию пальцев - можно надавить чуть сильнее и с ухмылкой спросить «больно?», прекрасно зная ответ.

Рабочий телефон продолжает разрываться где-то в машине, витрина кофейни отражает уверенную, успешную женщину, жизнь вокруг идёт в прежнем ритме, не останавливается ни на секунду - ты чувствуешь себя малолеткой в чужой одежде, понадобился лишь один человек, чтобы всё вернуть, чтобы заставить тебя вспомнить. Всё дело в нём - он выворачивает тебя наизнанку, выцарапывает внутренности, сжимает дрожащее сердце и судорожно втягивающие воздух лёгкие, пачкает пальцы в горячей крови и заново поджигает твою давно уже отгоревшую злость. Встреть ты кого-то другого - и ничего бы не случилось, и ты бы спокойно улыбнулась, спросила бы как дела или может быть сделала бы вид, что не узнала, или может быть действительно не узнала бы просто потому что ты не можешь помнить всех, с кем когда-то пила и за кого была готова умереть. Вместо тебя, вместе с тобой умер Город - умирал мучительно, у вас на руках, вы все видели его агонию и ничего не смогли сделать, и ты просто бросила его, и ты знаешь это. И тебе не стыдно.

Пусть у следующего поколения Чарльзтауна всё будет не так, как было у вас, пусть вся ваша молодость окажется всего лишь плохим фильмом - из тех, в которых бутафорская кровь отливает оранжевым, а в конце добро всегда побеждает зло. Пусть - ты не хочешь такой жизни ни себе, ни кому бы то ни было ещё, пусть - это всё никогда не повторится и вас никогда не поймут, и не захотят понять, прикрываясь картинами сытого, вылизанного до скрипа мира. Вас больше нет - тебя и Джека, и вашего Города.

Ты почти успеваешь успокоиться, почти успеваешь дойти до машины, почти успеваешь прийти в себя.

Призрак из прошлого с силой сжимает твоё запястье, отталкивает в сторону безлюдного переулка, прижимает к холодной стене - напоминает о том, что это всё - реальность. Тебе больно и ты почти теряешь равновесие в этих чёртовых туфлях, и почти забываешь, как нужно себя вести, когда тебя пытаются заставить что-то делать против твоей воли - почти, да, Эйда? Ты не знаешь, почему медлишь - он сильнее, но ты не обязана подчиняться, ты можешь врезать ему по яйцам или впечатать острый каблук в ногу, или вспомнить прошлое ещё ярче и врезать головой в переносицу, или наконец выдохнуть и понять, чего ты хочешь. Он блять почти не изменился и капля сливок на его ухе должна выглядеть смешно, но ты только хмыкаешь и вытираешь её совершенно машинальным движением потому что в твоём подсознании всё ещё выбито - ты можешь касаться его. Ты можешь касаться, кричать, злиться и хуй знает что ещё - и тебе всё ещё не нужны для этого никакие разрешения.

- Ты испортил мне рубашку, - ты щуришься, смотришь ему в глаза, до сих пор хочешь наорать на него, но тоже шипишь, машинально понижая голос, - я нихуя не рада тебя видеть, О'Рейли, какого хуя ты тут забыл?

Это просто блять пиздец. Как будто и не было всех этих лет - и вы стоите где-то в переулке позади паба, и ругаетесь так, что слышно до самого монумента на Банкер-хилл, и вокруг вас дышит молодостью и алкогольными парами пока ещё живой Чарльзтаун.

[NIC]Ada Connelly[/NIC]
[STA]*[/STA]
[AVA]http://i.imgur.com/xSE5XNW.gif[/AVA]
[LZ1]ЭЙДА КОННЕЛЛИ, 32 y. o.
profession: финансовый директор благотворительного фонда помощи жертвам домашнего насилия.[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/G9GTsDC.gif https://i.imgur.com/5igoU4p.gif
досье
[/SGN]
[PLA][/PLA]

+4

6

Если бы твой словарный запас был пошире и не состоял в основном из мата, ты бы подумал, что это ебучее дежавю. Все повторяется, движется по кругу, снова и снова проезжаясь по нервам – и вы с Эйдой уже стояли так возле какой-то пыльной кирпичной стены, ты уже держал ее за руку так, чтобы запястье после украсили синеватые следы твоих пальцев, она уже смотрела на тебя вот так и шипела в ответ какие-то проклятия пополам с обвинениями. Все это уже было, сраное дежавю – так французы называют это ощущение, но ты бы, наверное, сказал, что это ностальгия. От ситуации веет молодостью, той, в которой у вас не было других проблем кроме как повеселиться и дожить до завтрашнего утра, а если при этом раздобыть денег – то вообще шикарно. Вашу молодость вы принесли в жертву Городу, ни секунды не раздумывая и ни разу не пожалев об этом после, потому что не умели иначе, а ты не умеешь до сих пор.

Нет, не молодость - вашу юность, ты ведь не считаешь себя старым, да, Джеки? О чем речь, ты даже не догнал херова Иисуса с его возрастом распятия, у тебя еще нет седых волос и ты все еще не задыхаешься, когда поднимаешься по лестнице, хотя куришь столько, что давно должен был заработать рак легких. Несмотря на то, что мелкий любит пиздеть на эту тему, ты все равно не старый, потому что такие как ты не успевают состариться. И как Коннелли; она выглядит такой чистой, такой приличной и строгой, как будто всерьез собирается жить эту ебучую жизнь по всем неясно кем установленным правилам. Но ты-то знаешь ее, чувствуешь нутром, и когда она не отталкивает тебя и не зовет на помощь, ощущаешь это еще острее, хищно раздувая ноздри и втягивая (не)знакомый запах.

Ай, как дергается что-то внутри, да?
Как хуево, должно быть, ощущать, что там еще что-то осталось.

Ты давно не видел ее, давно не касался и уж тем более не считал своей. Да и считал ли когда-то? Отношения по понятиям Чарльзтауна нихуя не похожи на то, что привыкли считать отношениями все эти напомаженные мудаки, которые смотрели на вас, как на отбросов. Вы и были отбросам, и, похоже, останетесь ими до конца: можете сколько угодно напяливать на себя дорогие шмотки, покупать приличные квартиры и стараться не плевать на асфальт под ногами - сути это не изменит. Город внутри, накрепко въелся в кожу и отравил кровь промышленной гарью; вы испорчены и поломаны с рождения и этого не изменить никакими деньгами и ебучими манерами. Никакой «честной» работой: ты можешь сколько угодно выебываться, изображая гребаного предпринимателя, но все равно до конца жизни останешься чарльзтаунским ублюдком, сыном алкаша и шлюхи.

И Эйда ничем не лучше.
Ей не обмануть даже саму себя, чего говорить о тебе?

- Какую нахуй рубашку, – криво усмехаешься и не двигаешься с места, когда она касается твоего уха, стирая ошметки взбитых сливок; переводишь взгляд на пятно на ее белоснежной и, наверное, недешевой рубашке, хмыкаешь и снова смотришь в глаза. – Вот это? Ты блять на меня посмотри, какого хуя, Коннелли?

Зовешь ее по фамилии – ответный жест хуевой вежливости, привет из прошлого. Она почти не изменилась, несмотря на весь этот налет показательной культурности, и тебя это… радует? Как ты психовал, когда узнал, что она сваливает из Бостона: если бы мог помнить детали и признаваться в этом самому себе, то сказал бы, что это был самый сильный припадок, который с тобой случался, но ты не думаешь и не фиксируешь такие вещи, потому что тебе поебать. Эйда съебалась из Города, Эйда бросила все, чем вы жили – ты был зол на нее так, что нахуй разъебал входную дверь собственного дома, кусок стены, всю посуду и половину мебели. Тебе понадобилось время, чтобы освоиться на гражданке, привыкнуть и отпустить. Хотя какое нахуй «отпустить», как будто ты ее держал, да?

Как будто тебе хоть когда-то было не насрать.
Как будто не насрать сейчас, и то, что смутно скребется внутри, прошивает током вдоль ноющих костей - это совсем не фантомные боли старых ранений.
Как будто ты вообще способен чувствовать что-то подобное.

Но похуй: у тебя к Коннелли тоже есть вопросы, ты потерял ее из виду почти сразу, когда она уехала, да и не старался следить – были дела серьезнее и важнее, чем поиск этой вытрахавшей тебе всю душу стервы по пятидесяти гребаным штатам гребаной Америки. Ты осваивался, искал работу, пытался не сдохнуть – нихуевое оправдание, но они не нужны ни Эйде, ни тебе самому. Потом была мафия, потом твой мелкий братец, пошедшие по пизде старые связи и образование новых, охуевшие мрази, отъезд из Бостона, сраная Калифорния, паб и семья Торелли. Что из этого она хочет услышать? А что ты готов ей рассказать?

- Сама-то блять что тут делаешь? – потому что лучшая защита – нападение, и потому что ты не собираешься отвечать на ее предъявы; трешь шею свободной рукой и вляпываешься в подсыхающий кофе вперемешку со сливками и еще какой-то поебенью, сплевываешь, материшься и трешь пальцы друг о друга, пытаясь избавиться от мерзкого липкого ощущения. Холодный кофе на спине особенно хорошо ощущается на промозглом январском ветру, даже в Сан-Франциско обливаться ледяными напитками посреди зимы станет только полный еблан. Морщишься, ведешь плечами, но, несмотря ни на что, все еще держишь Эйду за запястье, все еще следишь за ней с внимательностью, какая обычно достается цели в перекрестье прицела твоей винтовки. Потому что это как держать за хвост ядовитую змею: хватит и секунды, чтобы она передумала подчиняться и прикончила тебя на месте.

+4

7

На западном побережье зима - как ваша с ним общая осень, на западном побережье ветер гонит остатки сухих листьев, ворошит груды мусора, доносит до вас чьи-то голоса и мерзкий запах мочи, на западном побережье зима - но вы вырываетесь в Бостон и окунаетесь с головой в затхлое прошлое, ковыряетесь в старых ранах, выдирая из-под огрубевшей кожи еле слышное «живая». Ты сама ещё не понимаешь, что впервые за много лет дышишь полной грудью - и может быть это обычная ностальгия, желание погрузиться в воспоминания об ушедшей юности, и может быть в этом нет ничего такого, и может быть... Не может - сердце сбивается с ритма и хуй с ним с Городом и с тем, чем вы когда-то жили, и нахуй нарушенные обещания и вымышленные предательства уничтоженного уже мира, просто всё катится в какие-то невообразимые ебеня, а ты всё ещё - всё ещё, всё ещё, всё ещё. Как ты так вляпалась - и почему опять, почему обязательно в него, почему он, почему именно он, а не кто-то другой, господи, кто угодно другой, ты согласна, но разве можно перезаключить единожды совершённую сделку. Тебе хочется - хочется чего-то непонятного и путаются мысли, обрывки новых слов переплетаются с ругательствами, у тебя в голове творится такой пиздец, что может быть стоило сходить когда-то к психотерапевту, и может быть если бы кто-то покопался у тебя в мозгах что-то стало бы проще хотя бы самую малость.

Вместо этого у тебя был горячий алкоголь и полузнакомая женщина - и рыдания вырывались всхлипами, когда ты только вышла из автобуса на другом краю штатов, ты не знала куда тебе идти и что делать, и что теперь будет дальше - и болели синяки по всему телу, и саднила кожа, и просто твою мать, твою мать, твою мать. Где он был тогда? Где он был когда был тебе нужен - ты почти смеёшься, изо всех сил пытаясь думать так, как положено, но это блять ёбаное клише из романтических комедий и вымышленных драм, ты не можешь обвинять его в том, что его не было рядом - потому что ты не хотела, чтобы он был. Ждала его семь лет, не признаваясь даже себе, жила как будто в спячке - ходила на работу, помогала отчиму, иногда присматривала за братьями, но не чувствовала ни единого мгновения, всё проходило мимо - потому что ты сама вогнала себя в это бессмысленное, непонятное состояние, потому что ты любила его как умела, а потом всё исчезло, рассыпалось на части.

Ты не скучала, ты не думала о нём, ты не рада его видеть - ты хотела бы не видеть его ещё столько же, а потом приехать в Бостон и между делом узнать, что ублюдский О'Рейли уже мёртв и больше ты никогда, никогда не сможешь расцарапать ему лицо - или спину и плечи. Так не будет - и ты не знаешь, почему сейчас дёргается что-то внутри, не знаешь, что тебе делать с этим, что тебе делать с ним и нужно ли что-то делать, и может быть ты просто себя накручиваешь, может быть и не будет ничего больше - сейчас вы выскажете друг другу всё, что думаете, а после разойдётесь в разные стороны и не будете искать новой встречи. Только зря ты пыталась сбежать - знала ведь, что он пойдёт следом, прекрасно знала, это блять инстинкты и животная злость, которой вы жили когда-то и он живёт до сих пор. Татуировок, наверное, стало больше - и шрамов, и может быть у него уже появились седые волосы, и ты бы правда хотела верить, что тебе плевать, но нет, нет, блять, как тебе вообще может быть плевать.

У вас с ним неоплаченные счета и незакрытые кpeдиты в обанкротившихся банках - и вы уже пытались что-то сделать, и ты уже кричала на него, а он уже пытался разъебать всю окружающую мебель, ты уже пыталась разбить ему лицо, а он чуть не сломал тебе руку, у вас всё уже было - и это блять хорошее, безопасное слово. Какого хуя начинать всё заново, какого хуя оно всё ещё болит и ноет, и агрессия требует выхода - и от осознания, что ты вылила на него стакан кофе, становится немного легче, почти цивилизованный способ выпустить все обиды и втоптать в грязь надежды. Ты же блять такая цивилизованная сейчас, да, Эйда? Причёска растрепалась - и на запястье точно останется синяк, и размазывается дорогая тушь, и ты смотришь на него так, как будто хочешь его немедленной и очень мучительной смерти; ты смотришь на него так, как смотрела всегда. В любую секунду кто угодно может свернуть в этот тесный, непонятно откуда взявшийся в центре Сан-Франциско, переулок, в любую секунду кто угодно может вернуть вас обратно в чистый и упорядоченный мир - но пока этого не случается вы всё ещё в блядском Бостоне и между вами всё ещё взрывается что-то.

- Когда ты стал таким стрелочником, - ты жмуришься, как будто успокаиваясь, но уже в следующую секунду с силой толкаешь его в грудную клетку, пошатываешься на каблуках, забывая, что ты не в своих любимых кедах и потрёпанных джинсах, забывая, что ты теперь взрослая - шаль сползает с плеч, но ты даже не замечаешь, почти падаешь, но всё-таки зло шипишь, встряхивая головой, - какие-то ебучие совпадения, ты перепутал город? Какого чёрта тебе вообще от меня нужно?

Слова вспоминаются сами - слова и понятия, и пусть ты сейчас выглядишь почти забредшей не в тот район бизнес-леди из числа тех, кого вы любили обчищать когда-то, и пусть где-то далеко у тебя есть машина, работа и мужчина, и пусть - ты всего лишь выросшая гопота из Чарльзтауна, как бы сильно ты не пыталась это скрыть. Надави чуть сильнее - и правда выйдет наружу, и тебе никогда ещё не приходилось прикладывать столько усилий просто для того чтобы не разукрасить кому-то лицо. Обычно ты притворяешься даже слишком умело - спокойные движения, плавные жесты, тихий голос и только с взглядом ничего нельзя сделать, но может быть в глубине души ты действительно такая - или может быть твоё место где-то на дне. Вместе с ним.

[NIC]Ada Connelly[/NIC]
[STA]*[/STA]
[AVA]http://i.imgur.com/xSE5XNW.gif[/AVA]
[LZ1]ЭЙДА КОННЕЛЛИ, 32 y. o.
profession: финансовый директор благотворительного фонда помощи жертвам домашнего насилия.[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/G9GTsDC.gif https://i.imgur.com/5igoU4p.gif
досье
[/SGN]
[PLA][/PLA]

+4

8

Ты никогда не признаешься в том, что скучал, даже самому себе, не говоря уже о ком-то другом. Даже нажравшись в нули, даже обдолбавшись до невозможности фокусировать взгляд и держать рот закрытым, даже если тебе в лоб будет упираться дуло пистолета, а счет идти на секунды. Даже если это будет стоить тебе жизни. Просто потому что не понимаешь этого и не можешь понять: ты настолько же непроходимо деревянный в том, что касается всех подобных эмоций, насколько несдержанный ублюдок, когда дело доходит до остального. Удивительно, как ты умудряешься это сочетать – уникальный, блять, экземпляр непроходимого мудачества. Если есть еще какие-то музеи, в которых собирают уродов, то тебе там точно приготовлено теплое местечко в заполненной формалином банке.

Эйда стоит близко, так, что ты вполне можешь разглядеть каждую небольшую морщину в уголках ее глаз, крупицы туши и синеватые вены, едва заметные сквозь тонкую кожу, но не станешь этого делать, потому что тогда потеряешь бдительность, и потому что это блять перебор. Схуяли тебе ее рассматривать? Что ты там не видел, да, Джеки?
И на что бы не хотел посмотреть снова?

Тебе много раз говорили, что ты нихуя не создан для постоянных отношений, и ты, в общем, согласен. Характер неподходящий, образ жизни, да и вообще тебе это все нахуй не вперлось. Уже не в том возрасте, чтобы начинать все сначала, ты попробовал однажды – тебе не понравилось. Так ты говоришь самому себе и каким-нибудь чересчур доебистым собутыльникам, когда настроен трепаться. «Не понравилось» - пиздишь же и не краснеешь, причина ведь была совсем не в этом. Просто ты такая мразь, с которой никто не выдержит рядом долго, но тебя это, в общем, совершенно устраивает.

А она? Посмотри, какая чистая, вылизанная и приличная, даже с пятном на блузке и растрепавшимися на ветру волосами. У такой, наверное, должен быть муж или хотя бы постоянный ебарь – вопреки любой сраной логике чувствуешь странный укол раздражения в адрес этого неизвестного безымянного хуя, который трахает подругу твоего детства, не представляя, какая она на самом деле. Это не ревность, конечно, просто тебя почему-то пиздец как выводит сама мысль о том, что она, Эйда Коннелли, ложится под какого-то богатенького типа, у которого наверняка ровные белые зубы, барбекю по субботам и медицинская страховка.

О, как ты злился тогда и как орал, как швырял в стены предметы, ломал дешевую икеевскую мебель. Пиздел, что Эйда предала вас всех, предала Город, продалась… Но ни разу, ни разу блять даже не подумал сказать о себе, как будто вдруг стал таким охуенным альтруистом, каким не был отродясь. А может быть, это бы изменило все, а, Джеки? Может быть, одно «я не хочу, чтобы ты уезжала», может быть, даже «останься», но нет, ты не умеешь так, никогда не умел и уже не научишься. Вместо этого – разъебанная квартира, вместо этого – синяки и кровоподтеки, и чего ты этим добился? Нихуя. И вряд ли добьешься чего-то теперь.

Блять. Как будто ты хочешь! Как будто блять вообще планировал чего-то добиваться; блять, да ты просто зашел за ебучим кофе без расчета на то, что прошлое догонит тебя и приложит по затылку с такой силой, что начнет кружиться голова. Медленно выдыхаешь, слегка склоняя голову набок и сужая глаза – как делал шесть, тринадцать, семнадцать лет назад, - и смотришь на нее, все еще не разжимая пальцев. Тебе интересно, что она сделает дальше, ты не думаешь о том, как непонятное в груди набирает силу, разливаясь электрическими разрядами по всему телу. Хотелось бы сказать, что от этого становится тепло, но нихуя: все еще холодно, мокрая, сладкая футболка липнет к спине и плечам, но прямо сейчас ты забиваешь на это хуй. И смотришь.

А Эйда вдруг толкает тебя в грудь с такой силой, что удар гулко отдается где-то между ребрами. Ее ладонь хлопает по сбившемуся набок жетону, металл резко впивается в кожу, ты рефлекторно шипишь какой-то короткий мат сквозь зубы, но через секунду она вдруг покачивается на каблуках своих, наверное, невъебенно дорогих туфель, и ты, все еще не осознавая, машинально подхватываешь ее. Под локоть и чуть выше талии, устраиваешь руки так привычно и быстро, как если бы вы были женаты лет пятнадцать, как если бы было что-то большее, чем год с лишним ебанутых отношений в трущобах Чарльзтауна.

Как будто на свете бывает хоть что-то большее.

- Тебя блять не спросил, - все еще негромко огрызаешься, вразрез со своими словами продолжая удерживать ее в вертикальном положении, как будто ей это нужно; как будто тебе это нужно, но вдруг понимаешь, что хочешь ее касаться. Как всегда – кто-то щелкает невидимым тумблером, и все резко разворачивается в сторону ебаного пиздеца: тепло тела касается ладоней сквозь ткань, вы стоите немного ближе, чем пару секунд назад, но чтобы в этом была хоть какая-то гребаная романтика, ты, очевидно, не должен быть в пятнах кофе, и вы с Эйдой не должны угрожать друг другу самим фактом своего присутствия рядом.

Впрочем, нахуй романтику.

- При чем тут блять ты, ты че, в комплекте со сраной кофейней идешь? Зашел кофе взять – нет бля, нахуй, контрастный душ с ебучими сливками, привет, Джеки, давно не виделись! – не повышаешь голоса, но материшься все равно эмоционально настолько, насколько можешь, не срываясь на крик. На самом деле, ты уже не особо злишься, или злишься, или хуй знает: рядом с Эйдой все твои и без того не особо понятные переживания всегда смешивались в такую кучу, что отделить одно от другого не смог бы даже самый хитровыебанный мозгоправ. Если бы, конечно, вообще рискнул сунуться.

+4

9

Тебе двенадцать - и пьяный друг твоего давно уже мёртвого отца облизывает твоё подрастающее тело сальными взглядами, оседающими на коже, смотрит, смотрит, мысленно оглаживает грудь, сжимает пахнущие дешёвым алкоголем пальцы на коже, оставляет синяки, лезет под футболку, пытается стянуть с тебя джинсы. Тебе тринадцать - и ты приносишь пиво из холодильника, швыряешь его веселящимся собутыльникам папаши, дёргаешься от резкого хлопка по заднице и громкого свиста с улюлюканьем, смотришь так тяжело и угрожающе, как только можешь, но ты всего лишь девчонка, а значит тебя никто не воспринимает всерьёз, а значит ты можешь только пытаться услужить старшим, иначе тебя научат послушанию. Мать где-то наверху молится своему богу - тебя сгребают за волосы и от хлёсткой пощёчины на щеке остаётся яркий след; ты молчишь и это их бесит намного больше, чем всё, что ты делала до этого - всё, что ты делала, это смотрела. Ты можешь драться на улицах, можешь отстаивать своё право на существование среди таких же как ты - озлобленных и оттого особенно сильных, но всё-таки детей, ты можешь врезать каждому, кто попытается дотронуться до тебя, ты можешь достать из кармана заточку, ты можешь - и ты не в состоянии поднять руку на отца. Не потому что любишь, не потому что хоть сколько-то привязана к этому мудаку, не потому что боишься и даже не потому что понимаешь, что он всё равно сильнее - просто не получается, как будто это выбито где-то на подкорке мозга и нужно содрать с себя кожу и раскроить череп, чтобы избавиться от этого ёбаного запрета.

Тебе четырнадцать - тебя затаскивают в тесный переулок, сумерки скрадывают неловкую, грубую возню, ты бессильно смотришь на яркие окна собственного дома, смотришь на колышущиеся занавески, дёргаешься, пытаешься закричать, пытаешься попасть острыми, угловатыми коленями по яйцам этому пидарасу, но тебя с силой прикладывают головой о ближайшую стену и сознание плывёт, ускользает от тебя вместе с происходящим. Ты не отрубаешься полностью - чувствуешь как немеют пальцы, как кровь быстрыми толчками вытекает из раны, заливает лицо. Ты не отрубаешься полностью - но лучше бы отрубилась, с тебя наконец сдёргивают старые спортивные штаны, прижимают к какому-то забору, шарят по телу грубыми руками.

Тебе шестнадцать - ты учишься прятать давящий взгляд, учишься улыбаться и закусывать нижнюю губу, и смотреть с обещанием неизвестно чего. Тебе шестнадцать - ты ничего никогда не забываешь, надеваешь аккуратное, почти детское платье, хлопаешь накрашенными ресницами, заходишь в бар и выглядишь немного испуганно, трогательно и невинно, на тебя сразу обращают внимание, но ты прячешься в углу и просто исчезаешь из памяти всех завсегдатаев. Ты ждёшь - и нужный тебе человек приходит, усаживается за стойку, заказывая пинту пива, ты медлишь ещё какое-то время как будто решаясь, но на самом деле ты всё уже для себя определила слишком чётко и не собираешься отступать. Вы выходите из бара вместе - он прижимает тебя к себе, обнимая за талию, а ты только стараешься не слишком морщиться от отвращения и совсем незаметно уводишь его в какие-то тёмные закоулки твоего родного Чарльзтауна. На окраине - заброшенная многоэтажка, ты обещаешь ему всё на свете, только хочешь сделать всё там, где никто не заметит, а для этого нужно подняться немного выше, совсем каплю, может быть на пару этажей, может быть на пятый, а может быть ещё чуть-чуть. Он не сопротивляется, послушно и пьяно идёт за тобой, тебе страшно, но ты сжимаешь зубы и улыбаешься.

Тебе шестнадцать - вы стоите на самом краю недостроенного этажа и смотрите вниз, он целует тебя в шею, уговаривает не ломаться и снять наконец с себя платье, вы нелепо целуетесь и ты разворачиваешь его спиной к пропасти. Почти ласково гладишь его по плечам, заставляя расслабиться - и резко толкаешь его в грудь, кривя губы в жёсткой усмешке. Тебе не стыдно и ты только чувствуешь странное удовлетворение от того, что твоё лицо станет последним, что увидит этот козёл в своей блядской жизни. Тебя не находят ни через месяц, ни через два - просто несчастный случай, правда хуй знает, что он забыл на давно остановленной стройке, но в его крови было так много алкоголя, что никто особо не удивился, а бостонской полиции, как и всегда, было плевать на то, как вы убиваете себя - и друг друга.

Тебе семнадцать - и ты замечаешь Джека. У тебя и не было шанса с кем-то другим, правда?

Тебе тридцать два - и Джек подхватывает тебя самым естественным движением, помогает тебе не упасть, но продолжает огрызаться и выдыхать ругательства вперемешку с обвинениями, ты держишься за его плечи, прижимаясь ближе таким же - самым естественным движением. Когда ты осознаёшь это, тебе хочется материться очень, очень громко - потому что это всё пиздец и не нужно ни тебе, ни ему, вы просто не должны были встретиться, это всё совсем лишнее и тебе лучше с силой впечатать каблук в его ступню, оттолкнуть и свалить, но вы почему-то стоите, не двигаясь с места.
- Ты совсем ёбнулся что ли? Я говорю, какого хуя ты меня сюда затащил? И радуйся, что кофе был холодный, - ты фыркаешь, не желая признавать его правоту, отстаиваешь свою точку зрения и не собираешься ничего менять, это он во всём виноват - и в том, что пришёл в кофейню именно в тот момент, когда там была ты, и в том, что ты не сдержалась и лишилась своей порции кофеина, - в следующий раз специально для тебя попрошу погорячее, но зато без сливок, раз они так сильно тебя ебут, - и ты сама не понимаешь, какой блять следующий раз, но всё равно говоришь и упрямо щуришься, глядя ему в глаза.

[NIC]Ada Connelly[/NIC]
[STA]*[/STA]
[AVA]http://i.imgur.com/xSE5XNW.gif[/AVA]
[LZ1]ЭЙДА КОННЕЛЛИ, 32 y. o.
profession: финансовый директор благотворительного фонда помощи жертвам домашнего насилия.[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/G9GTsDC.gif https://i.imgur.com/5igoU4p.gif
досье
[/SGN]
[PLA][/PLA]

+3

10

На самом деле, вам с ней повезло – хотя бы потому, что вы блять выжили. Не сторчались, не заработали нож под ребро, не отравились паленым бухлом, не сгнили за решеткой и не погибли в пьяной перестрелке. У вас было столько ебучих возможностей отправиться на тот свет в семь, десять, пятнадцать лет, и миллион раз позже, но все-таки что-то пошло не так, как у ваших друзей, приятелей и врагов. Джим, живший через дорогу от тебя, сдох от передоза еще в девяностых, Лили с соседней улицы нашли со вспоротым горлом в 2003м, Шон мотает третий срок, Билли решил, что он ебучая чайка и сиганул с моста пару лет назад, ты лично видел, как его отскребали от эстакады… Вы могли бы быть среди них, потому что ничем не отличаетесь – и все-таки вам повезло стоять в извилистом переулке Сан-Франциско и шипеть друг на друга матом, достигнув отметки в тридцать лет. Удивительно, да, Джеки? Ничто же не предвещало.

Вам на самом деле повезло, как только может повезти людям, появившимся на свет на улицах Города восьмидесятых; ты старше Коннелли на год, но это ничего не меняет. Вы – из везучих маленьких ублюдков, тридцать лет назад принимавших крещение Городом в дорожной пыли трущоб и в чарльзтаунском соборе по настоянию чересчур религиозных родителей, которые не могли дать вам ничего, кроме имен и фамилий – и россыпи первых синяков по всему телу. Вы никогда не собирались жить «долго и счастливо», и ваши благополучно покойные предки, наверное, не собирались, и их предки тоже, потому что в Чарльзтауне так не бывает. Нужно выбирать – или гнить до старости, перебиваясь чем-то, похожим на жизнь, от ходки к ходке, или сдохнуть в разгар прекрасной юности, пытаясь ухватить удачу за хвост перед самым носом легавых. Ты пошел по второму пути, но по какой-то неведомой причине дотянул до тридцати с лишним. Гребаная ирландская удача, божественное провидение, сраные лепреконы или счастливая звезда – не похуй ли? У тебя нет ответа на этот вопрос, значит, ни к чему его задавать.

Ты – везунчик, Джеки, потому что умудрился выкарабкаться из ямы, в которую медленно проваливался Город, не предав при этом понятий, по которым вы жили. Ты все такой же, пусть шмотки стали дороже, а сигареты можно больше не тырить из бакалейного магазина на углу, а покупать, даже если ценник опять взлетит куда-то в ебеня в рамках антитабачной компании. Не стараешься показаться лучше, чем есть на самом деле, кроме тех случаев, когда это может принести реальную выгоду, и не отрицаешь своего прошлого – оно в перекрестье чернильных линий навсегда останется под кожей, даже если перебить все партаки. А Эйда…

Ты все еще думаешь, что она предала вас, Джеки?
С тех пор много воды утекло – и еще больше крови, твоей и чужой, неужели тебе все еще хочется…

Хочется.
Ее.

Одно неверное движение – и она перегрызет тебе глотку. Не буквально, конечно, хотя несколько капель крови на красивом, блядском изгибе губ были бы ей явно к лицу. Эйда такая – и тебе это нравится, вразрез со всякой ебучей логикой, привычками и типажами, которых нет. Но ты же любишь, когда тебя боятся, да, Джеки? Ты любишь, когда страх перемешивается с желанием, когда (не)случайные партнерши знают или догадываются, на что ты способен, и это интуитивное осознание поселяется у них где-то чуть ниже живота.

Эйда не боится, Эйда знает тебя, но все равно не боится, и это пиздец как ломает все твое восприятие, прокатываясь электрическим разрядом вдоль позвоночника. Как будто тебе снова восемнадцать лет, как будто ты уже не проходил это все без желания повторять. Ладони продолжают лежать на ее локте и чуть выше талии, не сдвигаешь их ни на дюйм и не двигаешься сам; она не спешит избавиться от твоего прикосновения или просто отстраниться, хотя может, и ничто ей не помешает. О да, ты знаешь, что может – про Эйду Коннелли ты знаешь гораздо больше, чем кто-либо другой, и ты готов размозжить голову об асфальт любому, кто попытается это оспорить.

Она смотрит на тебя так, как будто жалеет, что ты до сих пор не подох, и ты легко принимаешь такое отношение, как самое естественное, что может быть. Она желает тебе смерти – да похуй, на самом деле, мало ли таких желающих, ты вполне этого заслуживаешь; она смотрит на тебя, шипит и не собирается отступать – ты смотришь на нее, ломано усмехаешься, склоняешь голову набок, щуришься почти с вызовом и неожиданно отрывисто кашляешь. Не то смеешься, не то пытаешься выплюнуть прокуренные легкие, но бля, серьезно, кофе?
Прошло столько лет, а вы стоите в переулке на другом краю страны и обсуждаете сраный кофе?

- Тогда без сахара, лады? – губы кривятся в улыбке, обнажая острую кромку зубов. – Терпеть не могу кофе с ебучим сахаром.

На щеке все еще бледно-коричневые подтеки, мокрая, сладкая футболка липнет к спине и где-то на мочке уха еще остались сливки, но ты вдруг мгновенно переключаешься со злости на что-то совершенно иное, не осознавая, почему сделал это. Даже если спросишь самого себя, ответа не последует, поэтому ты предпочитаешь не спрашивать и просто забиваешь болт. Это не перемирие, не приглашение к диалогу и даже не попытка разрядить обстановку – ты просто говоришь то, что хочешь сказать, делаешь то, что хочешь делать. Ты просто остаешься собой, плавным движением выпуская ее руку, подхватывая край шали и снова набрасывая Эйде на плечи. Без капли демонстративной заботы или еще какой-то хуйни, дежурным и почти привычным жестом, как будто…

Как будто вы никогда не расставались.

+3

11

Он всегда был привязан к Городу больше, чем ты.

Любил этого ирландского ублюдка как самого себя, отстаивал его идеалы, сражался за него на улицах - выбивал зубы, ломал кости, приносил жертвы и поклонялся как единственному богу, которого он знал, не понимая, что время Чарльзтауна давно уже прошло и никто, ни один человек не способен его вернуть. Выцветала размазанная по асфальту кровь, забивалась в изломанные трещины, пряталась где-то в глубине среди водосточных труб и запаха гнили - а наверху между домами словно крысы сновали вылощенные риелторы, пытались купить подешевле и продать подороже, стучались в запертые двери с упорством тупой скотины и рано или поздно добивались своего. С каждым новым янки - с каждым красящим заборчик в пронзительно белый цвет, с каждым украшающим дом гостеприимными венками и американскими флагами, с каждым подстригающим газон и начинающим выращивать алые розы - с каждым новым янки умирала какая-то часть тебя. Тебе было больно смотреть на то, что они делали с твоим домом, но ты не хотела и не могла сражаться; ты осознала поражение одной из первых - и всё равно оставалась привязанной к тёмным переулкам, к торчащему осколку Банкер-Хилл, оставалась привязанной к Джиму, Билли, Бену, Тиму... Оставалась привязанной к Джеку.

Он всегда был привязан к Городу больше, чем к тебе.

Поэтому злился, поэтому называл тебя предательницей - ты предавала себя, но никак не его ебучий Город, в котором никто из вас не мог даже надеяться на долгую и счастливую жизнь с обложек глянцевых журналов. Ты не хотела видеть, как он умирает, захлёбываясь собственной рвотой, ты имела на это полное право - отдала ему всё своё детство и юность, вместе с остальными продлевала его агонию витринами разбитых магазинов и украденными бумажниками. Тебе было нужно что-то взамен - и ты взяла возможность не оглядываться, возможность съебаться и не жалеть ни секунды о тех, кого ты оставила позади.

Как будто Город мог так просто тебя отпустить - хватал тебя пальцами Джека за запястья и Джек говорил его словами, вспыхивал его яростью, пытался тебя удержать потому что ему хотелось. Ты кричала тогда от бессилия, злилась потому что не видела в его глазах ничего, кроме блядского Города, находила там только подтверждение того, что ты знала уже очень давно, но совсем не хотела верить - ты не нужна ему и он позволит тебе уйти. Как будто тебе можно так просто запретить - ты бы прострелила ему его тупую голову, если бы он попытался тебе помешать по-настоящему, но разве это важно? Ты помнишь - и ты зла на него до сих пор, хотя постепенно успокаиваешься, постепенно приходишь в себя и отступаешь всего на один шаг от неконтролируемой агрессии, которой ты жила уже так много лет назад. Ты не можешь признать, что чувствуешь, как он успокаивается тоже - как меняется его настроение, как он смотрит на тебя с нахальным прищуром, как уверенно не убирает ладони с твоей талии. Ты не можешь признать, что ты сама успокаиваешься именно поэтому - самое ебанутое чувство, которое только можно испытывать рядом с Джеком О'Рейли, но ты всегда была (не)много не в своём уме.

- Ругаемся как семейная пара, - ты хмыкаешь с тихим смешком, поправляешь сбившиеся волосы, убирая прядь за ухо аккуратным движением, кутаешься в тонкую шаль и чувствуешь себя защищённой настолько, насколько это вообще возможно в переулке за кофейней, куда в любой момент может заглянуть чересчур любопытный прохожий. Ты перегораешь мгновенно - как будто поднявшийся ветер задувает дрожащую свечу, ты делаешь глубокий вдох, собираясь с мыслями, хочешь оттолкнуть - и не можешь, хочешь послать его нахуй - и не можешь. Поздно, бежать уже поздно, пока он не делает ничего, за что ты можешь злиться - набрасывает шаль тебе на плечи как будто даже не задумываясь об этом, улыбается как умеет, смотрит на тебя.

Не отвечает на вопросы - как он оказался здесь? Так далеко от его обожаемого Бостона и Чарльзтауна, на другом конце страны, где встретить кого-то из прошлого кажется почти нереальным - калифорнийское солнце выжигает все шансы на это до колючего пепла, перемешанного с горячим песком. И всё-таки вы здесь - и если он считал, что ты предала всех их, когда уехала, то что он думает о себе? Ты не веришь, что он решил исправиться, не веришь, что понял, что для того, чтобы выжить, нужно приспособиться к так быстро меняющемуся миру и что насилие - не единственное решение всех существующих проблем. Тебе приходится немного отстраниться - скользишь по нему внимательным взглядом, ловишь ощущение того, каким он стал, видишь, что нихуя он не изменился и не изменится уже никогда. Возможно, у него в этом городе какие-то приличные, законные дела, возможно, но ты чувствуешь, как его всё ещё боятся - как текут девушки, как парни уступают дорогу, как стоит ему посмотреть и любому захочется отвести взгляд.

- У меня назначена встреча в четыре, - чуть вскидываешь подбородок и смотришь ему в глаза, показывая может быть ему, а может себе, что ты тоже - не изменилась. - И теперь нужно сменить рубашку, поэтому если тебе больше нечего мне сказать - увидимся через шесть лет.

[NIC]Ada Connelly[/NIC]
[STA]*[/STA]
[AVA]http://i.imgur.com/xSE5XNW.gif[/AVA]
[LZ1]ЭЙДА КОННЕЛЛИ, 32 y. o.
profession: финансовый директор благотворительного фонда помощи жертвам домашнего насилия.[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/G9GTsDC.gif https://i.imgur.com/5igoU4p.gif
досье
[/SGN]
[PLA][/PLA]

+3

12

Прошлое догоняет тебя с упорством одержимого городского сумасшедшего, вооруженного покореженной деревянной битой. Бита украшена ржавой колючей проволокой, заляпана кровью и пятнами облупившейся от времени краски; она выглядит почти рассохшейся и безобидной, но блять, до чего же крепко прикладывает тебя по затылку. Расслабился, да? Съебался на другой конец страны, и думал, что все заебись? Твой Бостон остался там, на восточном побережье, вместе с пьяной юностью, рано умершими друзьями, пылью, гарью и дешевой синтетической наркотой – пиздец насколько далеко и давно. Ты не отрицаешь прошлого и не бежишь от него, потому что не от чего больше бежать, но все равно это блядское ощущение внезапно настигшей тебя погони отдается тяжелой болью в висках. А может, это просто недостаток кофеина, никотина и еще хуй знает чего; а может, ты просто перестанешь выебываться и признаешь, что у тебя блять голова пошла кругом от того, насколько Эйда рядом, как будто тебе семнадцать. Признаешь, что ты чувствуешь легкий аромат ее духов вперемешку с шампунем и еще какой-то парфюмерной ерундой.

И что ты скучал, ты действительно скучал, даже если не собирался об этом думать на протяжении шести лет.
Но тебе, если говорить начистоту, хватало, о чем думать, кроме нее.

Если бы тебе хотелось оправдаться, ты бы сказал, что тогда, в 2006м, ты только вернулся с войны, тебе нужно было время, чтобы собраться с мыслями и снова зацепиться на гражданке. Чтобы научиться жить в изменившемся Городе, справиться со всей этой херней вроде фантомных и не очень болей, кошмарами и ощущением, что армия Соединенных Штатов просто тебя поимела и выбросила на обочину. Если бы тебе хотелось оправдаться хотя бы перед самим собой, ты бы подумал обо всем этом, и, может, пожалел бы себя – или заставил Коннелли пожалеть тебя. В конце концов, можно найти достаточно причин, почему ты тогда вел себя как последняя мразь, разнося ее квартиру ко всем хуям.

Если бы тебе хотелось оправдаться и пожалеть себя – но ты перестал оправдываться еще в младшей школе; если бы ты жалел себя, то сдох бы, не дотянув до пятнадцати.

Ваша последняя встреча просто остается в прошлом, отпечатавшись в твоей памяти грязным следом от стакана на мятой салфетке из ближайшей хуевой закусочной. Не сожалеешь о том, что произошло и что сделал, потому что не видишь смысл в том, чтобы ворошить собственные п(р)оступки: не надо быть охуенным гением, чтобы понять, что ты, как последний ублюдок, расхуярил все, что каким-то чудом сохранялось между вами все это время. Но – вот так блять сюрприз – ты и есть последний ублюдок. Как будто хоть кто-то мог ожидать от тебя другого.

А может, она ждала. Может, она надеялась, может, думала о тебе, пока ты балансировал на краю, вмазавшись двумя войнами до состояния самого яркого прихода, какой у тебя только бывал. Может, она хотела, чтобы ты вернулся живым – может, ты хотел вернуться живым. Но вы не признаетесь в этом друг другу, а если признаетесь, то нихуя в это не поверите.

Хорошо, что вы не стали семейной парой – хотя вы бы не дотянули до того времени, когда начинают так цапаться, потому что кто-то из вас сдох бы раньше. Не без помощи другого, и ты даже сейчас, со всем своим опытом, не берешься утверждать, что это была бы Эйда. У тебя может быть сколько угодно боевого опыта и руки по локоть в крови, но она…. Она просто Эйда Коннелли; если бы она не была способна перерезать тебе глотку осколком пивной бутылки еще в девяносто восьмом, ты бы никогда в нее не…

Ай, Джеки. Колется, да?
Жжется, скребется где-то чуть ниже глотки, ближе к солнечному сплетению, и лучше бы блять это была простуда.

Эйда немного отстраняется, меньше, чем на дюйм, но ты все еще не убираешь ладони с талии и не собираешься этого делать. Не держишь, но и не отпускаешь, как будто забывшись, а может, на самом деле отвлекаешься, ведь это все кажется пиздец насколько естественным: и твоя ладонь на ее талии, и ваша близость в тесном переулке, и то, что вы в принципе разговариваете – и похуй, что для всего этого ей зачем-то понадобилось вылить на тебя стакан сраного кофе. Ты действительно больше не злишься – до тех пор, пока она не сделает что-нибудь, что сможет снова переключить тебя в состояние плохо контролируемой ярости.

Но пока она просто смотрит, почти разглядывает; ты в ответ наклоняешь голову набок немного сильнее, продолжая скалиться с максимально доступным тебе дружелюбием, цепляясь взглядом за ее губы. Она знает, кто ты и какой ты – от осознания этого улыбка становится еще шире; она не собирается всерьез отталкивать тебя – странное нечто прокатывается пульсирующей волной куда-то в желудок и бьет в мозг почище ебучего шампанского.

- А я вот скоро проебу свою встречу, - произносишь в тон, коротко передергивая плечами. – И мне теперь нужно в душ и переодеться, поэтому, если у тебя есть здесь место, я буду так пиздецки благодарен, что постараюсь проебаться на следующие шесть лет. Честно.

Улыбаешься. Не станешь проебываться вне зависимости от того, что она скажет или сделает – тебя тянет к ней с такой силой, что сопротивляться этому станет только идиот, а ты совсем не идиот. Это не осознание внезапных чувств и не работа над ошибками, просто хочешь, а желание всегда было достаточным аргументом для всего в твоей ебнутой жизни.

+3

13

Раньше - раньше было проще, раньше тебе нечего было терять, раньше у тебя не было ничего, кроме собственного взрывного характера и тяжёлого взгляда, раньше ты была способна на что угодно и никто не смог бы тебя остановить. Никто кроме него - но он тонул вместе с тобой, сгорал вместе с тобой и ты плавилась от его прикосновений и ухмылок, и он кусал твои губы, и слизывал вкус дешёвого виски, и вы выкуривали последнюю сигарету на двоих, и выбирались на крышу, наблюдали за ебучим солнцем, поднимающимся над ебучим Бостоном, говорили и трахались, и срывали друг на друге накопившуюся злость, и ты не можешь сейчас врать себе - тебе нравилось, ты была счастлива наверное единственный раз в своей жизни. Он не был твоим первым - и не стал лучшим, просто ты всё ещё - просто он отпечатался на твоём теле уродливыми шрамами и грязными пятнами татуировок, просто...

Что ты делаешь со своей жизнью, Эйда?

Чего ты ждёшь - пока Итан сделает тебе предложение? На столе в его офисе - ваша с ним фотография, ты знакома с его родителями и постоянно забываешь имя его матери, и он так гордо улыбается, когда говорит, что вы вместе, а ты никак не можешь к этому привыкнуть. Ты знаешь, что он будет смотреть на тебя глазами побитого щенка, встанет на одно колено потому что так правильно - в каком-нибудь до безумия дорогом ресторане из числа тех, в которых ты до сих пор чувствуешь себя совершенно точно не на своём месте; все будут смотреть и радоваться за вас - пока ты не скажешь ему «нет», пока всё не закончится брызгами шампанского из разбитой бутылки и удивлёнными взглядами официантов. Они будут говорить - какая красивая была пара, они будут говорить - она разбила ему сердце, они будут говорить - это жестоко, как она могла, как посмела на глазах у всех так унизить его, они будут говорить - и жалеть его, и осуждать тебя.

Джек касается твоего тела и прикосновения обжигают даже сквозь ткань, и ты думаешь о том, что не можешь снова разрушить свою тщательно выстроенную приличную жизнь, думаешь о том, что сейчас у тебя всё хорошо и спокойно, думаешь о том, что ты потеряешь, если снова вернёшься в прошлое и прошлое снова размажется кровью по твоим губам. Думаешь, думаешь, думаешь - и понимаешь, что у тебя по-прежнему ничего нет, и ты по-прежнему готова пустить всё под откос просто потому что тебе хочется и в голове клубится сладковатый дым. Дым забивается в лёгкие - ты смеёшься, хрипло и почти обречённо, тебе хочется курить, тебе хочется разбить ему лицо, тебе хочется никогда больше не видеть его, а ему как будто плевать - как было плевать всегда.

Злость колышется где-то на глубине зрачков - тусклое январское солнце даже в самый разгар дня с трудом пробивается сквозь облака и острые зубья высоток, царапающих небо, тусклое январское солнце мешает увидеть отблески пожара в твоих светлых глазах. Ты такая аккуратная, такая чистая и холёная - уложенные непослушные волосы, собирающаяся в уголках глаз тушь, терпкий запах духов, тщательно выглаженная рубашка с едва заметной каплей кофе, тонкая шаль и туфли на высоких каблуках, от которых к концу дня начинают болеть ступни; наливающиеся синяки на запястье и сбивчивый аромат желания, которого просто не должно быть, только не сейчас, не с ним, не здесь. Не здесь.

- Что, совсем член стоять перестал, О'Рейли? - смех получается почти каркающим, насмешка сквозит в голосе и разливается в воздухе вокруг вас, ты приняла решение - встряхиваешь головой, хмыкаешь, скользишь по нему уверенным, оценивающим взглядом, как будто снимаешь совсем юного парня в клубе на душном танцполе, дёргаешь острым плечом, - поехали, ты на машине?

Ты знаешь, ты чувствуешь, что от тебя практически ничего не зависит - он всё равно снова будет рядом и все его слова снова окажутся ложью, и он найдёт тебя даже если ты прямо сейчас приставишь тяжёлый пистолет к его виску. Все его слова ничего не значат - ты очень сильно сомневаешься, что он вдруг разучился врать, ещё сильнее ты сомневаешься, что он действительно исчезнет из своей жизни так же, как ты когда-то исчезла из жизни Города. У вас обоих слишком много невысказанных слов и горячей ярости - обвинений и объяснений, непроизнесённых признаний и растворённых в алкоголе «прости» и «мне было так плохо без тебя».

Плевать - ты кривишь губы в жёсткой ухмылке и всё-таки отстраняешься, собираясь вернуться обратно в реальность - туда, где водами давно забытой тобой реки шумит холодный поток машин и торопящихся непонятно куда людей. Теперь это - твой город и ты не собираешься прятаться, ты слишком долго пыталась сбежать от самой себя только для того, чтобы в эту самую секунду осознать бесполезность каждой из попыток. Ты ничего не изменишь - и если весь мир вокруг тебя собирается разрушиться, ты предпочитаешь, чтобы это было под твоим контролем.

Ты совершаешь ошибку, конечно ты совершаешь ошибку, но ты слишком устала всё делать так, как от тебя ожидают, ты слишком устала быть ответственной и скучной до зубного скрипа - и ты слишком запуталась, но нет никакой необходимости разрывать все нити прямо сейчас, нет никакой необходимости снова становиться правильной и взрослой. Ты совершаешь ошибку - но это твоя ошибка; ты снова чувствуешь себя почти свободной.

[NIC]Ada Connelly[/NIC]
[STA]*[/STA]
[AVA]http://i.imgur.com/xSE5XNW.gif[/AVA]
[LZ1]ЭЙДА КОННЕЛЛИ, 32 y. o.
profession: финансовый директор благотворительного фонда помощи жертвам домашнего насилия.[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/G9GTsDC.gif https://i.imgur.com/5igoU4p.gif
досье
[/SGN]
[PLA][/PLA]

+3

14

Вот же стерва.
Кривовато улыбаешься и смотришь на нее, смотришь, как будто не успел насмотреться.
Как будто реально есть, на что смотреть.
Как будто…

Соломенные волосы, голубые глаза – идеальные данные для сказочной принцессы из какой-нибудь высокобюджетной мультяшной сказки, а, Джеки? Умеешь выбирать. Вот только принцесса из Коннелли хуевая, не знаешь таких сказок, чтобы из сточной канавы выбирались на престол сытой американской мечты, да и вообще сказок не знаешь, потому что повзрослел слишком быстро. Вы все стали взрослыми чересчур рано, а теперь что, царапаетесь, пытаясь удержаться за ускользающую юность? Нихуя. Ты не чувствуешь свой возраст, только опыт, который копится где-то в отбитой короткостриженой башке, только возможности и проблемы, которые открываются, как сраные двери в лучшую жизнь из брошюры очередных святош, борющихся с алкоголем.

Соломенные волосы, голубые глаза, шаль, юбка, блузка из тонкой дорогой ткани и охуительный запах знакомого тела, от которого сводит зубы. Может, именно так оно и бывает: вырвалась из нищеты, сбежала в светлое и далекое, навстречу своему принцу из рекламы, который надел ей на ногу хрустальную блять туфлю, или че там, – а на шею золотой ошейник? Щуришься, как будто всерьез ожидаешь разглядеть на коже красноватые подтеки, следы чужого обладания, но видишь только голубоватые вены, едва прикрытые мягким фарфором, чувствуешь только пульс. Не слишком быстрый, Эйда же не боится тебя, конечно нет, но желание снять ритмичное биение ее сердца концом языка на секунду становится почти невыносимым. О, она была бы в такой ярости – приподнимаешь уголки губ. Это было бы пиздец как забавно, но лучше в другой раз. Сейчас есть дела поважнее, сейчас ты смотришь и на мгновение будто проваливаешься в какую-то другую реальность. В другое время.

Соломенные волосы, голубые глаза – кажется, если моргнуть слишком медленно, то можно заметить свет тусклого фонаря над вашими головами. Того самого, который горел на углу щедро украшенной пылью и мусором дороги, недалеко от паба вашей загубленной к херам юности. Ты разбил этот фонарь в девяносто пятом, всего за пару недель до того, как мать загребли копы, и на память об этом на столбе до сих пор остались вмятины. Несколько лет спустя вы с Коннелли стояли под этим фонарем и крыли друг друга так, что вас было слышно даже через эстакаду. Вы орали, она разбила тебе губу, ты сгреб ее за волосы и припечатал к этому ебучему столбу – а через секунду драка вдруг стала прелюдией, и вы целовались, стоя в тусклом свете фонаря. Прямо на глазах у местных алкашей и бродячих собак. Прямо на глазах у Города. И это могло повторяться и повторяться, и повторяться, и… Кто сказал, что тебе одному видится вся эта хуйня?

Если бы ты хоть на секунду задумался, почему тебя вообще так кроет в ее присутствии, то не нашел бы ответа. Много ли девонек, которые нравятся тебе, Джеки? Много ли девонек, которые нравятся так? Это не похоже на какую-то одержимость или хуй знает что еще, ты ведь даже не искал ее, ни разу за эти шесть лет, хотя была возможность. Ты почти не вспоминал, не выбирал похожих, и сердце не болит… Ничего блять не болит, кроме уже затянувшихся армейских ран, к которым Коннелли не имеет никакого отношения.

Но ведь тянет.
Тянет, сука.

Не чувствуешь себя влюбленным мальчишкой, потому что никогда им не был. Ты не был влюблен в Эйду Коннелли, а она не была влюблена в тебя. Вы просто… были вместе. И это был пиздец. И вы оба помните его слишком хорошо.

Ты, когда склоняешь голову набок и широко улыбаешься, она, когда смеется и так пахнет желанием, и даже оказавшись на другом конце континента, посреди ебучей Калифорнии, вы как будто норовите снова сцепиться. Два особо заряженных магнита или чего там, не особо шаришь в физике – зато отлично понимаешь то, что заумные пидрилы называют языком тела. И с готовностью принимаешь игру.

- На тебя? Никогда, - возвращаешь полный уверенности и (не)однозначных планов взгляд, проезжаясь по ней с ног до головы. Не потому, что не успел достаточно хорошо рассмотреть, а потому что нравится. И этого блять достаточно. – Хочешь проверить?

Не настаиваешь, даже немного наклоняешь голову вперед в издевательском поклоне, пропуская Эйду вперед, но ни на секунду не выпускаешь из виду. Наконец позволяешь ей покинуть переулок, куда сам же и затащил, выходишь следом, машинально проводишь по голове ладонью, пачкаешься в остатках сливок и от души материшься. Калифорнийский январь впивается в позвоночник холодными пулями неласкового ветра, пробираясь сквозь все еще мокрую одежду - киваешь в сторону, двумя пальцами указывая Коннелли на свою тачку. Идеальный момент, чтобы жертва похищения могла съебаться, прям по всем законам жанра ебучих полицейских детективов, вот только ты не похищал ее. Вот только она не станет бежать, потому что знает, что ты все равно найдешь. Найдешь, догонишь, прижмешь к стене, и будешь скалиться, придерживать за талию и заставлять чувствовать что-то кроме регулярной мигрени и досады от прогноза погоды на уикенд.

Разве ее холеный уебок способен на такое?
А разве тебе не похуй?

- Двигай, я следом, - не пытаешься предупреждать о чем-то, просто быстро доходишь до тачки, садишься за руль, стараясь не прислоняться липкой от кофе спиной к чистому блять чехлу, и поворачиваешь ключ.

+3

15

Вся жизнь, которую ты так тщательно пыталась выстроить, все твои планы, бесконечные телефонные звонки, бумаги и цифры, таблетки от головной боли и выяснение отношений только вполголоса, всё то нормальное, к чему ты так отчаянно стремилась и чего, казалось, так сильно хотела - всё рушится сейчас, разлетается острыми осколками разбитого бостонского фонаря.

Реальность раздваивается, ты смотришь Джеку в глаза - и видишь тёмные улицы, и слышишь свои крики, и чувствуешь, как тебя снова и снова разрывает на части. Ты ненавидишь его, ненавидишь его ебучий Бостон и дурацкую войну, и его собственный ебучий характер, и то, что только с ним ты могла быть собой - не сдерживаться, не стесняться себя, не прятаться за маской приличной девочки из девяносто девятого, не прятаться за маской холёной суки из две тысячи двенадцатого. Огонь бежит по твоим венам, обжигает изнутри не хуже крепкого алкоголя, тебе нравится - как он широко улыбается, как отвечает на твои слова, как скользит горячим взглядом по твоему телу.

- Хочу, - ты киваешь, вскидывая бровь и снова открыто ухмыляясь ему в ответ, - не здесь. Отмени свою встречу, О'Рейли.

Ты выходишь из переулка - переулок неохотно отпускает вас на шумные улицы Сан-Франциско, ты мельком отмечаешь взглядом его тачку, ничем не выделяющуюся из десятка таких же, не запоминаешь номер, ты уверена в том, что он поедет за тобой, ты уверена, что он тоже хочет.

На брошенном телефоне шесть пропущенных, ты выключаешь звук, машина быстро заводится и ты вливаешься в общий поток. Джек следует за тобой практически неотрывно, на третьем по счёту светофоре ты на секунду теряешь его из вида, сердце сбивается с ритма, ты не знаешь, радость это или злость, не успеваешь понять - его чёрная хонда появляется из-за внедорожника, издевательски подмигивает поворотником. Хочется закурить, но ты не куришь в машине, пачка сигарет запрятана глубоко в сумке и ты можешь только сдавленно материться - ненавидишь себя за принятое решение, ненавидишь его за всё остальное.

Ненавидишь себя за всё то, что спрятала в дальний угол, отложила, заперла, стёрла из памяти - разбитые колени, дешёвый виски и длинные непослушные волосы, запретила себе думать о том, что ты - другая, не красивая кукла без эмоций, не марионетка в чужих руках.

Телефон вспыхивает очередным вызовом, но ты не смотришь, ты хочешь послать всё нахуй - и посылаешь, всего на несколько часов ты позволяешь себе сбежать, перестать притворяться нормальной, перестать быть одной из толпы тех белых воротничков, которые радостно ходят на работу с девяти до шести, не забывают навещать родителей, фальшиво улыбаются и льстят, и плетут интриги, и с такой же радостью сожрут тебя с потрохами стоит только сделать неверный шаг. Зеркало заднего вида демонстрирует тебе его машину - и твой неверный шаг.

Подземный паркинг встречает вас тишиной и привычным рядом машин, ты уверенно ведёшь его к своему месту, второе обычно занимает Итан, но сегодня его, конечно, нет. Может быть его звонок один из тех уже семи пропущенных, может быть он уже потерял тебя, может быть у него что-то случилось, может быть ты нужна ему - не собираешься проверять, не собираешься сегодня быть правильной. Плевать на всё, той Эйды Коннелли, к которой все привыкли в этом чужом тебе городе, сегодня нет - та, которая есть, глушит мотор, не глядя сгребает телефон в сумку и выходит из машины.

Дверца громко хлопает, острые каблуки звонко вбиваются в бетонный пол, звук разносится по пустой парковке - где-то вдалеке переговаривается охрана, где-то совсем близко раздаются шаги Джека. Тебя обжигает желанием и ты никак не можешь решить, чего тебе хочется больше - заняться с ним сексом или сломать ему нос.

- Пойдём, если не хочешь развлечь людей за монитором, - ты почти дразнишь, почти провоцируешь, машешь рукой в сторону бесстрастного глаза камеры. Тебе нужно ещё совсем немного времени чтобы вспомнить себя настоящую - ту Эйду, которая бы не задумывалась о каких-то камерах и людях, ту Эйду, которая бы взяла то, чего ей хочется. Того, кого ей хочется.

[NIC]Ada Connelly[/NIC]
[STA]*[/STA]
[AVA]http://i.imgur.com/xSE5XNW.gif[/AVA]
[LZ1]ЭЙДА КОННЕЛЛИ, 32 y. o.
profession: финансовый директор благотворительного фонда помощи жертвам домашнего насилия.[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/G9GTsDC.gif https://i.imgur.com/5igoU4p.gif
досье
[/SGN]
[PLA][/PLA]

+1

16

Если бы ты узнал, что Эйда в ебучем Фриско, то приехал бы сюда намного раньше. Не потому, что скучал. Не потому, что испытываешь какие-то чувства к этой стерве, которая вечно смотрит на всех и каждого, как на говно - на тебя она смотрит так, будто желает немедленной и мучительной смерти. Тебе нравится, но дело все равно не в этом. Воспоминания о прошлом мелькают перед глазами двадцать пятым кадром, вспыхивают и исчезают, как следы трассирующих пуль, ослепляют, заставляют щуриться, раздражаться и одновременно с этим наслаждаться каждым сраным моментом. Тем, который высвечивает в пережженной табаком и дурью памяти следы старого Города, пыльных, разбитых улиц, стеклянного крошева под ногами, пятен крови на дешевой одежде, вкуса паленого алкоголя - вкуса ее, Эйды Коннелли, губ. Эйда всегда была одной из вас и одновременно отличалась; Эйда всегда вызывала у тебя неосознанное восхищение - и желание свернуть ее тонкую шею одним быстрым движением. Чтобы не выебывалась. Чтобы не бесила. Чтобы… Блять.

Ты бы приехал раньше, если бы узнал, потому что просто не смог бы отказаться от (что блять?) удовольствия видеть ее, осязать, чувствовать знакомый и незнакомый запах, который забивается в ноздри и отравляет похлеще самых крепких сигарет; от удовольствия слышать проклятия, о да, тебе нравится ненависть. В ней гораздо больше искренности, чем в чем-либо другом, и хуй знает, может быть, это не только про ненависть?

Эта ухмылка, вспарывающая вечно презрительно искривленные губы, заставляет ухмыляться в ответ. Эта походка заставляет смотреть вслед и опускать взгляд на плотно обтянутую юбкой задницу - такую же, как и прежде. Эта смелость и прямолинейность заводит, как и сколько там лет назад? четырнадцать? похуй; задумайся ты хотя бы на секунду, и понял бы, что иначе быть не могло. Вы не могли бы просто наорать друг на друга в переулке и разбежаться, чтобы следующие несколько (три? шесть? десять? не льсти себе, Джеки, ты не протянешь) лет избегать любого намека на встречу. Потому что жжется. Жжется под солнечным сплетением. Искрит. Когда она смотрит на тебя, когда ты смотришь в ответ, и искры обжигают пальцы, как какой-нибудь хуевый фейерверк, купленный в чайнатауне - от искр остаются краснеющие пятна, и ты бы предпочел, чтобы за них отвечала Эйда, потому что, о да, она может. Память дергается спазмом, исторгает новую короткую вспышку. В ней старый заброшенный дом одного из южан полыхает всеми оттенками оранжевого, вы с Коннелли сидите на капоте твоей машины, смотрите и пьете. Отблески пляшут на темном стекле бутылки, кончиках сигарет и в ее глазах - ее глаза все так же горят, когда с губ срывается жадный стон, а ногти в мясо расцарапывают твою спину.

Машина трогается с места плавно, ты смотришь на дорогу, но только чтобы какой-нибудь пидор не въебался тебе в бочину; знаешь, что не потеряешь Эйду из виду, даже если сейчас она постарается оторваться, даже если действительно скроется, затеряется в потоке машин, спрячется где-нибудь в приличном районе Сан-Франциско, будет вести унылую приличную жизнь, перестанет ходить в ебучий Старбакс и начнет оборачиваться в два раза чаще. Ты не исчезнешь, даже если пообещаешь; она не поверит тебе, даже если ты пообещаешь.

Улицы Сан-Франциско мелькают под шинами свежим асфальтом, ты легко перестраиваешься, лавируешь между машин, не отставая сильнее, чем на два корпуса. В другом настроении можно было бы и погоняться, прижаться слишком сильно, подразнить, выбесить, но нахуй. Нахуй, не сейчас - сейчас ты набираешь номер какого-то там еблана, переносишь встречу по поводу какой-то там хуйни на завтра и даже не извиняешься. Палец мажет по сбросу, телефон безразлично падает на пассажирское сидение, уступая место пачке сигарет; успеваешь закурить и добить сигарету до половины еще прежде, чем Коннелли въезжает на подземный паркинг - окурок летит на землю перед самым шлагбаумом, и после порции никотина вместе с парой влажных салфеток, намочивших тебе затылок и уши, кофейный душ перестает ебать вообще. Ты не брезгливый.

Стук каблуков херачит прямо по нервным окончаниям, раздражает слух, заставляет щуриться и обнажать кромку острых зубов. Когда-то Эйде Коннелли было похуй на такие вещи, как парочка старых задротов, которые могут случайно увидеть вас; когда-то вы трахались в любом месте, которое казалось хоть немного подходящим - или неподходящим вообще. Ты приподнимаешь бровь, смотришь на камеру, быстро обшариваешь пространство в поисках следующей, упираешься взглядом в стену и хмыкаешь.
- Какой стеснительной ты стала, Коннелли, - два твоих шага на контрасте почти бесшумные, пальцы смыкаются на узком запястье, сжимают выступающую косточку, еще сильнее сдавливают тонкую кожу; ты дергаешь Эйду к себе, ловишь за талию и целуешь в губы даже прежде, чем прижимаешь вплотную. Это тот поцелуй, без которого вам обоим можно было обойтись, но тебе хочется поцеловать. Ты привык получать то, что хочешь; сейчас ты хочешь ее.

Два шага до серой бетонной стены с огромной цифрой “двадцать семь”, два шага до почти слепого пятна камеры, два шага - ты сдергиваешь шаль на пол, жадно скользишь по шее поцелуями-укусами, на мгновение сминаешь грудь, задираешь юбку повыше - и снова целуешь в губы, размазывая остатки помады по светлой коже. Наверняка пачкаешься сам, но не похуй ли? Похуй, сейчас похуй на все, пока она зажата между тобой и стеной, пока тонкая ткань белья не скрывает возбуждения, пока пальцы касаются, сдвигают в сторону, проникают внутрь и двигаются. Поза не подходит для прелюдий, ожидание длиной в шесть лет делает их ненужными до абсурда. Лучше просто стащить наверняка охуенно дорогое белье, позволить ему упасть на бетон и опуститься на колено следом. Пара отрывистых поцелуев по внутренней стороне бедра, ты приникаешь губами, касаешься языком, и мог бы подумать, что это нихуя не прелюдия - но ты не можешь думать. Резинка находится в кармане, джинсы шуршат молнией, и все, что остается, это подняться на ноги, поудобнее перехватить под коленом и войти, сорвав стон влажными от чужого желания губами.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » nice to see you (no)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно