– Мне? – эхо вопроса скользнуло по спине мокрым шершавым языком и выгнулось глубоким вдохом нехватки слов и мыслей. Не хватало продуманности и трезвого взгляда – я неслась вперёд... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 32°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » баранье побоище


баранье побоище

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

ГОСПИТАЛЬ | 01 МАЯ 2018

James Richter and Paul Osborn
https://i.imgur.com/K70N5vF.gif https://i.imgur.com/OQgLV8i.gif

Столкнулись лбами два барана. Или сказ о том, что не всегда стоит идти по легкому пути.

Отредактировано Paul Osborn (2020-12-28 16:53:11)

+4

2

В больницах всегда пахнет стерильностью. Лекарствами, чистотой, бинтами – и невыносимой стерильностью, которую не то что вдохнуть можно, а потрогать рукой. Например, провести пальцем по столу в углу отдыха, и с пятого, и с десятого раза непременно обнаружить, что он будет идеально чистым, без единой частицы пыли. Человек, который страдает фобией от микробов, чувствовал бы себя в подобном месте как в нирване, а тому, кто был абсолютно равнодушен к чему-то подобному, со временем начинал испытывать дискомфорт от порошкового привкуса по врту. В коридоре, по которому тянулась вереница белых дверей без каких-либо табличек, ужасно воняло не выветрившейся хлоркой. Полотёрша, начавшая работу в шесть утра, выскоблила целый этаж в соседнем крыле и теперь усиленно натирала кафель в отделении стационара, но гадкий и въедливый запах хлорки был настолько ощутимым, что на языке саднило. Джеймс раздраженно ёрзал на месте. Он угрюмо молчал, глядя в бесцветную стену перед собой и вжавшись лопатками в неровную штукатурку, и проклинал больницу со всеми её осточертевшими признаками. В таком убежище чистоплюйства хочется высунуться в окно и проторчать в нём весь день – чтобы вдохнуть раз пыль с улицы, где промышленный смог, весенняя пыль и цветущие кусты и вспомнить, что за камерами, именуемыми палатами, ещё пахнет чем-то, помимо этанола. Спрятав руки в карманах широких спортивных брюк, Джеймс медленно сгибал и разгибал пальцы левой руки, покоившейся в растревоженных бинтах – сегодня ночь у Рихтера была слишком бурной для такого тихого режимного места, как стационар – и тихо проклинал её. Если бы не она, если бы не треклятое онемение, застигнувшее его этим утром, он бы сейчас не стоял в этом томном и донельзя выдраенном коридоре в ожидании, когда из-за двери в кабинет реабилитолога покажется Джейн. Она вошла туда меньше минуты назад, и обрывки ее слов доносились через неплотно прикрытую дверь, а Джеймсу, потерявшему ощущение реального времени, казалось, что прошла вечность. Быть может, из-за того, что в больницах время всегда проявляет свои самые жестокие свойства и начинает растягиваться, как резина. Или все потому, что Джеймс, не подавая виду, на самом деле нервничал. Со стороны вдумчивый или кажущийся сосредоточенным, он ощущал жуткий дискомфорт. Как будто его привели не к врачу, а на скотобойню непременно освежевать и вырезать парочку органов.
Дверь наконец распахнулась, и Джеймс повернул голову. В проеме возникла Джейн, и строгости в ее взгляде было отнюдь не меньше, чем утром в палате, когда она заметила его нерабочую руку. Сама суровость, облаченная в белый халат – и ни следа от той женщины, с которой он ночью развлекался на зависть соседям. Право, сами соседи не знали о том, что через стену больничная койка сослужила свою службу не по назначению... Джеймс искренне надеялся, что Джейн если не забудет, то хотя бы изменит свое утреннее решение притащить хоть за шкирку под эту дверь, пойдет ему навстречу и позволит избежать визита к реабилитологу – в конце концов, у него были на то причины и весомые доводы. Увы, в глазах Джейн они не имели никакого веса. Сейчас, когда она стояла на пороге в говорящей позе, что, мол, заходи давай, хватит время тянуть, безальтернативность выбора сквозила со всех сторон. Джеймс, не пересекаясь взглядом, устало вздохнул и шагнул за порог. Вперёд, на убой!
Шаг дался с большим трудом, позади остался коридор, в котором было приятно откладывать этот визит, пусть бы и на считанные секунды. «Скотобойня» ничем не отличалась от сотни других, в которых Рихтер успел побывать. Серый и ничем не примечательный потолок, медицинские шкафчики, безжизненная лампа, которая непременно будет жужжать вечером, широкое окно. Иногда создавалось впечатление, что эти комнаты повсеместно подгонялись под один и тот же шаблон, начиная от запахов и заканчивая обивкой стула. У Данте было девять кругов ада, а у больниц – по одному на каждый профильный кабинет, и Джеймс вряд ди мог сосчитать, сколько он прошёл за свой внушительный опыт. Чёртово белое однообразие. Или так только казалось. Человек, питающий исключительную неприязнь ко всему, что связано с врачебной практикой, вряд ли обратит внимание на незначительные отличия в интерьере, особенно, если их с трудом можно выявить – если бы не планировка, в глазах Джеймса кабинет мог запросто претендовать на брата-близнеца кабинета Джейн. Мыслить шаблонами и стереотипами в больницах всегда было просто.
По-прежнему удерживая левую руку в кармане, Рихтер нехотя протолкнул себя к середине комнаты и устроился на краю кушетки, прибитой к стене. Между ней и рабочим столом обвальщика – простите, доктора – образовывалось небольшое пространство, такой своеобразный остров комфорта. Джеймс помрачнел, откинулся назад, припадая лопатками и затылком к холодной стене. Руку наконец вытащил – благо, сейчас та более-менее слушалась – и сцепил с правой в замок. Даже если внутри его съедали тревога и опасения, то внешне он держался очень даже неплохо и сохранял спокойствие. Как скала.
Что до доктора, то им оказался мужчина средних лет, в глазах Рихтера ничем не отличный от остального персонала больницы – за исключением, вероятно, бросающейся в глаза игреней масти, тронувшей волосы. В остальном Джеймс мог только гадать, что стоит ожидать от человека, которому Джейн вверяла его проблему – что, впрочем, было бессмысленно. Джеймс повздорил уже с одним доктором в этой больнице и довел кучу медсестер, так почему этот – как там его?.. – Осборн не мог быть поставлен в один ряд с говнюком Барнсом? Глупо питать иллюзии, что хотя бы один врач станет для него союзником, но попытаться стоило. Даже если, как показывает практика, врачи не заключают сделок с пациентами, а нечто подобное Джеймс и надеялся провернуть. Ему не нужны ни реабилитация, ни рекомендации, ни тем более ненужные заметки в истории болезни. Цель, с кторой он зашел в этот кабинет – выбить для себя максимальную выгоду. А именно – исключить потенциальное продолжение лечения, убедив Осборна в своей полноценной работоспособности.
Каковы шансы, что им удастся договориться? Не спеша ответить на этот вопрос, Джеймс предпочел начать эту осторожную партию черными. У врача символично белый халат и преимущественное право хозяина в этих стенах, так пусть ходит первым.

+5

3

– Пусть заходит, – тихо, без особого энтузиазма произнёс Пол в ответ на просьбу осмотреть одного небезразличного доктору Кеннеди пациента, при этом закрыв глаза на формальности: официальную запись, ожидание своей очереди, ведение личной карты, проверку страховки и многое другое, что пусть и не нравилось врачам из-за образования кучи бумажной волокиты, с которой им приходилось возиться и на работе, и дома, но создавало определённой порядок – систему, благодаря налаженности коей они всё ещё не лишились госфинансирования. Радости от вынужденной необходимости тратить свободное от приёмов время на безбилетников, которые не столько не желали оплачивать проезд, сколько в принципе куда-либо ехать, само собой, он не испытывал. Понадеялся только, что разобраться удастся достаточно быстро: быть может проблема окажется не такой уж и проблемой или же скорым образом выяснится, что помощь больному укладывалась в рамки отнюдь не его медицинской специализации, или же Осборн без того найдёт достаточно весомое основание, чтобы сказать бескомпромиссное "нет" и попросить удалиться из кабинета. После долгих лет работы в Госпитале он уже и не надеялся, что приведенные под ручку пациенты могли удивить сознательностью и четким пониманием важности как процесса лечения, так и последующей реабилитации – уверенностью, что им оно действительно нужно. Им самим – не кому-то другому.
Машинально набирая на клавиатуре заключение в одной из десятков электронных карточек, нуждающихся в заполнении, Пол обратил внимание в сторону двери, в которую нехотя вошел – хотя, скорее был насильно запихнут рослый мужчина не самой дружелюбной наружности. Увиденное отразилось в душе врача легким удивлением, вскоре сошедшим к осознанию всей обыденности ситуации: в просьбе принять больного возраст последнего не упоминался – реабилитолог всё думал на ребёнка, в крайнем случае – подростка или молодого паренька, ещё не нашедшего баланса между такими понятиями, как "хочу" и "надо".
Да на кого угодно, только не на грозную тучу, которой наверняка уж за полвека перевалило – только ливнями да грозами плеваться была горазда. Ни тебе банального приветствия, ни пожелания доброго дня, ни позорной благодарности за согласие потратить время и принять в обход всем установленным в медицинском учреждении нормам – ровным счётом ничего, что можно было бы, пусть даже с натяжкой, назвать уважительным поведением. Пол же излишней гордостью не обладал, но подобного отношения не понимал, собственно, как и причин, по которым опустившийся на кушетку мужчина явился к нему за помощью. За той ли, которую врач готов был оказать?
Вернувшись взглядом к компьютеру, Осборн методично продолжил заполнять истории болезни, в какой-то момент уйдя в процесс настолько, что и вовсе позабыл о наличии в кабинете кого-то помимо него самого. Закончив с долгами, потратив не более пятнадцати минут, он выдохнул, проверил процент закачки очередной игры, которую намеревался пройти на ближайшем из дежурств, а после погрузил технику в сон за отсутствием в ней необходимости. Сцепил пальцы в замок и поочередно хрустнул: изогнув сначала одну кисть, за ней – вторую. Развернулся на компьютерном кресле и мысленно выказал крайнее негодование тем, что мужчина продолжал пребывать в кабинете – сидеть и без малого не подавать никаких признаков жизнедеятельности.
Пол с какое-то время смотрел на него. Ну, вдруг всё-таки сподобится поздороваться, быть может, рассказать о том, что за проблема привела его – помимо доктора Кеннеди, конечно, – или же, к примеру, извиниться за доставленные неудобства, сообщит об ошибке и наскоро уйдет. Только, к великому сожалению Осборна, ничего подобного не произошло. Тогда, продолжительно выдохнув, он на секунду вернулся к столу, с края которого стащил тонкую папку. Без имени и каких-либо указателей. Внутри – только несколько бумаг с результатами стандартных анализов да рентген руки, взглянув на который Пол поджал губы, а после – посмотрел уже на руки – конкретно левую – самого мужчины, державшего их сцепленными у себя на ногах.
С причиной встречи они, судя по всему, разобрались, даже несмотря на абсолютное бездействие и отсутствие всякой инициативы с одной из сторон. Оставалось лишь дождаться, когда присутствующие господа изволят снизойти до простых смертных и одарят членораздельными, вразумительными речами.
Вернув папку на прежнее место, Осборн поправил на груди галстук с разноцветными мультяшными машинками, вспомнил о случайно забытом обещании зайти после конца рабочего дня к коллеге – его же записал на салатовом стикере и приклеил тот к краю монитора, чтобы точно не уйти прямым ходом домой, прислушавшись посчитал частоту ударов собственного сердца, а после заинтересовался тем, сколько раз... Впрочем, это не так уж и важно. За, казалось бы, ничтожный клочок времени Пол успел сделать массу как полезного, так и категорически бесполезного; тогда как гость – пациентом его ни язык, ни мысли не поворачивались назвать – продолжал изображать из себя грозную мраморную статую.
Тогда врачу внезапно закралась в голову мысль. В какой-то степени абсурдная – он бы сильно удивился, попади она в точку, – но вполне имеющая право на существование. И Осборн сложил пальцами на языке глухонемых сначала краткое приветствие, а после – незатейливое оскорбление, на которое мужчина наверняка отреагировал бы, не слышь он ни единого звука и знай значение всех увиденных жестов.

+3

4

А партия между тем не начиналась. Доктор то ли намеренно, то ли нарочито игнорировал его, занимаясь своими делами. Может, Джейн ему толком не объяснила, в чём дело, может, он был слишком поглощён своими делами. Всё в его действиях говорило о том, что едва ли ему интересен пациент напротив. Однако же, пока доктор не донимал его раздражающими вопросами, Рихтер не возражал. Жаль только было время, неизбежно ускользающее сквозь эту тупую тишину. Он мог бы потратить его на куда более полезные вещи – позвонить сыну, например, или переговорить с коллегами о том, когда ему предстоит застрять с малоприятными ребятами из ОВР по поводу дальнейшей судьбы отца Маргарет Эймс. Последнее начинало сильнее доводить его в последние дни, и чем ближе он подходил к своей выписке, тем хуже спал, ворочаясь от треклятых мыслей. Джеймс сделал глубокий вдох. Сцепив руки в замок, он не стал мешать доктору Осборну заниматься более важными вещами, чем немеющая рука какого–то копа, которого притащили сюда силой против воли. Рихтер по–прежнему злился, что Джейн так легко смогла его приволочь – даже не уговорить, а просто настоять на своём, нахально пользуясь правами лечащего врача – но злость эта постепенно уходила под видом наименьшей степени заинтересованности к реабилитолога. Что же, ему так даже лучше. Меньше мороки с медкомиссией в дальнейшем.
Так продолжалось первые минут пятнадцать, а затем злость вернулась, уже из–за отсутствия понимания какой–либо необходимости находиться в кабинете. Он здесь напоказ выставлен ли что? Рихтер скосил взгляд на Осборна, внезапно замечая на том чудаковатый галстук, и вдруг поймал себя на мысли, что его могли забросить к детскому врачу. Ну, прекрасно, нечего сказать. От понимания, зачем он здесь, не осталось вообще ничего. Сдержанность тоже начинала отслаиваться, как выгоревшая от солнца кожа. Вконец его доконало, когда врач начал вырисовывать перед ним в воздухе жесты, видимо, принимая то ли за глухонемого, то ли за полоумного.
Джеймс удивлённо выгнул бровь на происходящее и, лишившись уже всякого терпения – впрочем, оно исчерпало себя в тот же день, когда он очнулся после операции в этой чёртовой коробке. От белизны которой уже порядком тошнило – наконец произнёс:
– Слушайте, док… Простите, что подпортил вам день своим визитом. Может, мне кто–нибудь уже объяснит, зачем я здесь? – вопрос риторический, а единственный "кто–нибудь" сидел напротив него за столом. Джеймс провёл пальцами по лицу, чтобы помассировать глаза. Хотел пошевелить левой рукой, но в той начались знакомые покалывания, как если бы он только что спал всю ночь, задрав её за голову. Удержав гримасу, Джеймс ровным голосом предложил бартер, – вижу, Вы тут очень заняты. Так… э… скажите доктору Кеннеди, что со мной всё в порядке, а я просто вернусь на свою койку, – и следом безмолвный вопрошающий взгляд: идёт?
Джейн это не понравится ни в какой мере, но Рихтер точно знал: чем меньше врачей в его истории болезни мелькает, тем ему лучше. Что до руки, которая, на самом–то деле, представляла собой серьёзную проблему – то для этого у него был хороший брат–хирург в Лос–Анджелесе. Имея родственника в медицинской системе, Джеймс не стеснялся обращаться за помощью, когда ситуация доходила до посещения больниц, а ноги его туда по–прежнему не несли.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » баранье побоище


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно