внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
гнетущая атмосфера обволакивала, скалилась из всех теней в доме, как в мрачном артхаусном кино неизвестного режиссёра... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 13°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Любовь к жизни


Любовь к жизни

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

КАНАДА

Человек против Природы
https://i.imgur.com/vbcUyjF.gif

Только жизнь заставляет страдать. Умереть не больно. Умереть – уснуть. Смерть – это значит конец, покой. Почему же тогда ему не хочется умирать?
(с) Джек Лондон
* James Richter за выжившего, Kenenth Caulfield за ГМ

[NIC]William[/NIC][STA]alone in the wild[/STA][AVA]https://i.imgur.com/idhbHfj.png[/AVA][LZ1]БИЛЛ, 47 y.o.
profession: обвальщик[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/FZ1Fjbh.gif https://i.imgur.com/O2dlXof.gif[/SGN]

Отредактировано James Richter (2020-06-13 14:39:54)

+4

2

Природа покоряется лишь тому, кто сам подчиняется ей
OST
П Р О Л О Г
Билл не любит летать. Ещё он не любит ходить по дому в ботинках, разговаривать о работе, жёлтый цвет, жареные грибы и спать без пары одеял – но летать не любит больше всего. Будучи человеком, приспособленным к земле, он всегда чувствовал себя спокойнее там, на тверди, где не трясёт от турбулентности и не создаётся ощущение, что дребезжащая конструкция развалится прямо в воздухе. Страх, это тревожное чувство, которое так просто рукой не смахнуть, плотно укоренилось в сознании. Нет, он не паникует, но пальцы предательски вжимаются в стёртый край подлокотника – вероятно, его слишком часто хватают такие же отчаявшиеся пассажиры. Что, впрочем, не удивительно: путь не близкий, курс простирается на сотни миль вдоль параллелей. В окно иллюминатора видна только белая мгла, а маленький самолёт, всего в шесть стройных рядов – по три на каждую сторону – постоянно трясёт, когда он ныряет из одной ямы в другую. Билл знает, что самолёты падают редко, но храбрости это не добавляет. В салоне тепло и мнимо безопасно, стюардесса втихаря несёт ему коньяк, чтобы успокоить нервы, но ему тревожно. Алкоголь не помогает, хотя всегда казалось, что в любой поганой ситуации лучше средства не найти. Проклятье.
Билл подавляет тяжелый вздох, проводит рукой по лицу – небрежная щетина цепляет за шершавую ладонь, укоризненно напоминая, что за время своей вахты он ни разу не притронулся к бритвенному станку. Неряшливость во внешнем виде стала постоянным спутником. Раньше ему бы сделала замечание жена… Раньше. Бы. Сослагательное наклонение – её больше нет. Нет той, что держала его на ногах долгие годы, а затем внезапно ушла, просто однажды не проснувшись. Аневризма головного мозга, как сказал врач. Фатальный щелчок, как считал Билл – щелчок, по которому можно взять и выключить человека, стерев его из чьей-либо жизни. Иногда Билл сожалеет, что его не постигла та же судьба, потому что главным страхом в его жизни оказалось одиночество. В свои сорок семь, так и не заимев детей, он существует – без цели, без стремления, без желания жить, как жил прежде. Каждый день встаёт на работу, разделывает туши животных на заводе, возвращается в серую хатку и садится за стол писать строчки, придавать мыслям чернильную форму – о том, как устал, как не знает, что делать дальше и за что Господь Бог так скверно вымостил его тропу страданиями и наделил непосильной ношей. Раньше он сочинял стихи для жены, храня их в памяти, а после её ухода стал прозаиком. Никому, кроме дневника, выговориться Билл не мог – друзей нет, коллеги не поймут, а посторонним неинтересно слышать исповеди человека, лишенного надежды. У всех свои проблемы.
Билл до скрежета стиснул челюсти, когда самолёт тряхануло в очередной раз.
- Турбулентность… - ворчит его лохматый и сухощавый сосед и поворачивается на другой бок, чтобы захрапеть. Билл молчит.
Тряска утихает, и он вновь погружается в свои мысли, сожалея о том, что рядом с ним сидит безызвестный шахётр, до которого ему нет дела, а не его жена. Он скучает по ней, видит её в собственных снах, а иногда даже чувствует её запах. Он прекрасно понимает, что сознание ведёт его по ложному следу, но почти чувствует её руку на своём плече каждую ночь и отчаянно ничего не может с этим поделать. Человеческая тоска, вскормленная чувством привязанности, имеет свойство проявляться в самых извращенных формах. Или же ему это по нраву и он не хочет отпускать прошлое – её призрак перед глазами помогает не опускать руки и молча существовать, вставать по утрам под ленивое солнце и собираться на работу. Без надежды на какое-либо будущее, но с забитым глубоко внутри тайной мольбой, что однажды он увидит где-нибудь подсказку или знак, которые его направят.
Билл опускает взгляд на иллюминатор, сощуривает глаза: белая стена. Снег. И ветер свищет. Он интуитивно понимает, что где-то под ними стелятся пологие хребты гор, но не может разглядеть их за пургой, которая подхватила их после взлёта. В такой вьюге что-то разглядеть невозможно, как и невозможно сохранить чувство времени – оно странно расплывается и растягивается, становясь вязким. Для человека, запертого на высоте птичьего полёта в железной клетке авиаконструкторов, испытания мучительнее не придумать.
- Сэр, принести ещё? – стюардесса заговорщическим голосом шепчет из тесного проёма, выуживая для себя слабую улыбку со стороны Билла. Она застала его врасплох, вынудив содрогнуться.
- Нет, спасибо. Думаю, мне достаточно.
Набираться он тоже предпочитает, стоя ногами на твёрдой земле, что после затяжной попойки всегда уходит и выскальзывает, вынуждая спотыкаться. Пьянеть на высоте не имеет смысла. Если не расхрабрился ни на йоту после второй стопки, уже не поможет ни третья, ни четвёртая. Тут только терпеть, скрежета зубами и пропуская через себя страх, и пересилить себя.
- В самом деле, не стоит, - стюардесса, поджав губы, окидывает его сочувственным взглядом. Билл пытается натянуть улыбку ещё больше, но не выходит. – Я в порядке. Вы уже сделали для меня больше, чем я просил. Спасибо.
Билл делает согревающий изнутри глоток коньяка и откидывает голову назад, надеясь уснуть. Быть может, весь кошмар пройдёт мимо него, если удастся переспать этот затяжной полёт.[NIC]William[/NIC][STA]alone in the wild[/STA][AVA]https://i.imgur.com/idhbHfj.png[/AVA][LZ1]БИЛЛ, 47 y.o.
profession: обвальщик[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/FZ1Fjbh.gif https://i.imgur.com/O2dlXof.gif[/SGN]

Отредактировано James Richter (2020-06-13 14:40:07)

+4

3

Nightmare this may be, but it is not a dream. (c)
Ревущий за окном ветер швыряется снегом во всё живое и неживое, но до металлического брюха самолёта не достаёт. Здесь, на высоте, и развлечения у природы совсем другие - ветер никуда не делся, но снега не видно, чёрт, да вообще ничего не видно; покрытые инеем стёкла иллюминаторов отражают лишь белые облака, сквозь которые отчаянно продирается пилот. Пассажиры этого не слышат, но он, бедняга, матерится сквозь зубы, понося тех, кто дал разрешение на полёт в такую нелётную погоду.
Турбулентность остаётся позади; гигантская крылатая машина успокаивается, словно корабль, вошедший в долгожданный штиль. Кто-то сзади облегчённо выдыхает, ворочается, скрипя креслом, чтобы устроиться поудобнее и подремать, раз опасность - мнимая опасность, конечно же - миновала. Тишина всех успокаивает; особенно тех, кто не любит летать. Затишье. Стабильность.
И никто не помнит о том, что затишье бывает перед только бурей и что единственная стабильность в мире - это смерть.
Самолёт слегка вздрагивает, встряхивает в воздухе, будто порыв ветра пытается поиграть и с ним, покидать новую игрушку из стороны в сторону вместе со всеми, кто находится внутри. Короткое движение по небольшой амплитуде, оно не вызывает панику, но заставляет напрячься. Несмотря на это многие пассажиры продолжают спокойно заниматься своими делами - кто-то пытается читать, борясь со сном, кто-то не сопротивляется усталости и роняет голову на плечо соседа, кто-то бездумно смотрит в молочно-белое пространство за окном, погружаясь в свои мысли. Полёт идёт своим чередом, и никто не замечает, что весь скудный экипаж, состоящий из нескольких хрупких стюардесс, скрылся в рабочем отсеке, безответственно бросив пассажиров без присмотра. Может быть, обсуждают рабочие вопросы, может, сплетничают о симпатичном новеньком пилоте... девчонки, что с них взять. Совсем молоденькие.
Билл вынужден отставить в сторону попытки заснуть: выпитый алкоголь даёт о себе знать. Мочевой пузырь пока не настолько полон, чтобы лопнуть, но достаточно, чтобы дать понять, что терпеть до самой земли не стоит.
Туалеты предусмотрительно расположены в обоих концах самолёта - в начале салона и в хвостовой части. Оба свободны, как и узкий путь до кабинок, и Билл может выбрать любой из них.

[NIC]The Unknown[/NIC][STA]death is not an escape[/STA][SGN]The oldest and strongest emotion of mankind is fear, and the oldest and strongest kind of fear is fear of the unknown. © H.P. Lovecraft
https://i.imgur.com/t1k5p47.gif https://i.imgur.com/NuuBlUX.gif
[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/Hg9s3kh.gif[/AVA]
[LZ1] [/LZ1]

+4

4

Спать не удается. Турбулентность проходит болезненно. Самолет роняет в воздушную яму, сомнительный сон стряхивает одним рывком вместе со сведенным желудком. Билл чувствует, как подхватывает кишки, как они сжимаются внутри, и сильнее сдавливает подлокотник. Молиться он давно отвык – Всевышнему доверия уже не было, – и единственным выходом остаётся вжаться всем естеством в углубление кресла, сцепить зубы и закрыть глаза. Время кажется пыткой, но пассажиры её выдерживают – кто по-партизански стойко, а кто не очень, сливаясь цветом лица с кремовой прошивкой. Билл подкрепляет ряды вторых, и мысленно материт весь свет, когда резкие скачки огромной конструкции прекращаются. Пронесло. Надолго ли?.. Его сосед, не моргнувший и глазом, громко зевает, складывает руки на груди и роняет голову на грудь.
Ещё через пару мгновений возле уха разносится громкое сопение – Билл завидует чужому спокойствию и выдержке. Сам он сидит жутко побледневшим и со сведенными челюстями, а по всему телу проходит сковывающее чувство тревоги. Проводит рукой по лицу, глубоко вдыхает и выдыхает, возвращая уверенность в дрожащие руки. Билл не трус. Никогда им не был. Этот человек хладнокровно свежует туши на заводе с тем же пробирающим спокойствием, с которым патологоанатомы перекладывают внутренности человека на весы. Но что касается самолётов – и вообще всего, что способно висеть в воздухе – то тут заканчивается черта сдержанности, Билл сконфуженно пасует перед безосновательным страхом. Он никогда не понимал людей, которые могут читать книги в самолётах или слушать музыку – не понимал и завидовал.
Полёт выравнивается, пилоты приглушают свет, оставляя сонных людей в полутемноте. Наконец возвращается салонная тишина – когда не слышно ничего, кроме воя двигателя, а единственным реальным ощущением остаётся заложенность в ушах. Билл закрывает глаза и пытается заставить себя заснуть. Сначала думает о том, что не хочет возвращаться на следующую вахту, затем пытается очистить голову от любых мыслей, начинает, в конце концов, отсчитывать секунды… Но ничего не выходит. Сон не идёт. Организм назойливо требует найти уборную.
Билл шипит сквозь зубы. Он вновь раскрывает глаза, ёжится от холода – это из-за дрёмы? – и отстёгивает ремень безопасности. Протиснуться меж кресел, не задев соседа-шахтёра, не получается, но тот лишь всхрапывает и отворачивает голову в сторону.
- Прошу прощения…
Билл вытягивается во весь рост, неуверенной рукой нащупывает спинку кресла, чтобы не упасть по пути в уборную. Отёкшие под давлением ноги едва слушаются – впрочем, больше из-за врождённой боязни к высоте – и отказываются подчиняться, потому он ловит в спину любознательный взгляд какого-то мальчишки лет шестнадцати. Единственного на борту. Практически весь салон – это уставшие и заросшие горняки, которые возвращаются домой; быть может, это сын кого-то из них. Впрочем, кому могло прийти в голову брать с собой сына в чёртову заснеженную даль, где тепло в людях по условным традициям  поддерживает крепкий алкоголь?
Билл кое-как добирается до уборной в головной части самолёта, в проходе сталкивается с вывалившимся из сборной пассажиром – вернее, едва не отхватывает дверцей по носу.
- Чёртов кукурузник!… - широкоплечий темноволосый парень ругается вслух и озирается по сторонам в поисках стюардессы. Никого рядом. Не говоря ни слова Биллу – только одарив озлобленным взглядом – он недружелюбно протискивается в узком проходе и возвращается на своё место. Биллу только остаётся пожать плечами.
Когда оказывается внутри, обращает внимание на расшатанный замковый механизм. В туалетной кабинке тесно, места едва хватает на то, чтобы развернуться, но Билл давно привык к любому отсутствию комфорта. Когда он, недолго провозившись, открывает кран, чтобы помыть руки, самолёт вновь толкает. Не так страшно, как швыряло пару часов назад, но достаточно для того, чтобы вынудить Билла намертво вцепиться ладонями в раковину. Он с замиранием сердца слушает секунды. Две, три, пять… Двадцать… Толчки не повторяются. Самолёт вновь успокаивается – как медведь, которому во время спячки надо было просто перелечь на другой бок.
Билл тяжело и медленно выдыхает, пытается зевнуть, чтобы вернуть ясность заложенному слуху. Поднимает потерянный и уставший взгляд на заляпанное чужими пальцами зеркало, несколько молчаливых мгновений всматривается в небритое лицо напротив, искореженное жизненными трагедиями, а затем замечает, как гладь зеркала покрывается испариной. Снова. Сначала даже не понимает, почему вообще вдруг обратил на это внимание, а после пробует выдохнуть снова – и видит, как отчётливо клубится его выдох. Пар. Откуда?
В тело впивается холод.
Чувствуя неладное, Билл поднимает воротник тёплого свитера, открывает заевшую дверь с четвёртой попытки, замирает на пороге. В салоне что-то меняется – словно с приглушенным светом выключили обогреватели.
Это не салон, это чёртов холодильник.[NIC]William[/NIC][STA]alone in the wild[/STA][AVA]https://i.imgur.com/idhbHfj.png[/AVA][LZ1]БИЛЛ, 47 y.o.
profession: обвальщик[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/FZ1Fjbh.gif https://i.imgur.com/O2dlXof.gif[/SGN]

Отредактировано James Richter (2020-06-13 14:40:17)

+4

5

All are gone, all but one. No contest, nowhere to run.(c)
Средняя длительность мочеиспускания у здоровых мужчин - двадцать секунд.
Что может измениться за двадцать секунд?
Можно ли за двадцать секунд отклониться от намеченного курса, да так отклониться, чтобы полностью исчезнуть с радаров? Вряд ли; а вот обнаружить, что ты сбился с курса уже достаточно давно, и потратить драгоценные секунды на попытку вернуться на прежнюю воздушную полосу - вполне. "Как такое вообще могло произойти?! Чертовщина какая-то", - думал начисто сбитый с толку пилот, в то время как его помощник судорожно пытался добиться инструкций от диспетчерской команды, а одна из стюардесс стояла наготове рядом. Турбулентность, вообще-то, не должна являться серьёзным испытанием для воздушного судна - так, скорее аттракцион для непривычных к такому пассажиров. На технике действия коварной природы, переменчивой, как легкомысленная барышня, сказываться ни в коем случае не должны, но что-то всё же стряслось, раз показатели приборов в кабине так сильно разошлись с реальностью?
Маршрут однако был сейчас наименьшей из проблем команды. Самой актуальной стало воистину страшное слово, холодящее действие которого Билл почувствовал, выбравшись из кабинки, на собственной шкуре - буквально. Разгерметизация.
Самолёт снова тряхнуло, и почему-то всем стало ясно, что простой турбулентностью дело не обойдётся. Большая часть освещения погасла в один миг, словно какая-то дикая высшая сила, обезумев, оборвала электричество; свист ветра бил по ушам, и несчастные стюардессы кричали, пытаясь задавить панику в зародыше. С громким стуком выпали кислородные маски. Про мужчину в туалетной кабинке никто не вспомнил, поэтому Биллу самому пришлось молниеносно вводить себя в курс дела.
- Уважаемые пассажиры! Просим вас соблюдать спокойствие! - молодая стюардесса, ещё в начале полёта выглядевшая прехорошенькой (она была похожа на вокалистку группы "Blondie" в её лучшие годы), отчаянно надрывалась, крепко держась руками за спинки кресел. - Оставайтесь на своих местах! Воспользуйтесь кислородными масками согласно инструкции!.. - она честно старалась являть собой образец уверенности и непоколебимости, но её глаза распахнулись от ужаса и теперь делали её похожей на инопланетянку, уж слишком огромными они были по сравнению с мягкими чертами лица. В тусклом свете уцелевших ламп её кожа казалась зелёной - не то от нехватки кислорода, не то от того же страха.
У Билла не было ни малейшего шанса добраться до своего места; пришлось падать на ближайшее свободное и ловить кислородную маску. Прочие пассажиры послушно полезли в свои спасительные намордники, как обречённые самоубийцы в петли. На мгновение в салоне повисла тишина, нарушаемая лишь воем ветра, но только на мгновение - как только люди перестали бояться задохнуться, они снова начали галдеть. Мэрилин Мэнсон однажды сказал: "Величайший страх человека - это хаос". Судя по тому, что происходило внутри каждого из елозивших в неудобных креслах мужчин, он был чертовски прав.
Самолёт накренился вперёд и нырнул в смертоносное пике. Десятки метров преодолевались за секунды, и от бешеной перегрузки многие пассажиры, даже самые выносливые на вид мужики, теряли сознание. Члены экипажа вспотели насквозь под униформой, несмотря на холод, и делали всё, что могли, чтобы спасти чужие жизни, да и собственные заодно, но если глянуть в иллюминатор и увидеть, как неумолимо приближается земля... остаётся только молиться, если охваченный паникой мозг будет способен вспомнить слова хотя бы "Отче Наш", конечно.
Только пилоты знали истинное положение вещей. До последней секунды сотрудники авиалинии пытались держать подопечных в блаженном неведении, но когда выровнять судно не удалось, а до земли осталось метров десять... в дополнение к воздушному рёву и истерическому гаму раздался скрежет металла, а за ним резкий хлопок. Самолёт буквально развалился на две части, переломился пополам, как хлипкая веточка, на которую наступил неловкий грибник; хвост отлетел в сторону, загорелся, сделал пару оборотов и замер на земле - возможно, там ещё уцелели люди. Говорят, именно хвостовая часть - самое безопасное место в самолёте, ведь при пике весь импульс удара приходится на "голову".
Кабина тюкнула носом ледяную твердь, снова раздался оглушительный треск, пахнуло жаром. Кто-то кричал, но Билл уже ничего не слышал - его натурально оглушило звуком соприкосновения земли и самолёта - и вряд ли видел, потому что в чёртовом водовороте обломков и человеческих тел невозможно разглядеть ничего.
Но вот водоворот прекратился - самое время срочно выбираться. Жар от огня становится почти невыносимым, он не будет церемониться, как только разрастётся - поглотит всё живое на своём пути. Никто, кроме Билла, не шевелится, не торопится спасать свою жизнь - возможно, уже мертвы, может быть, просто без сознания, но проверять каждого времени нет - угарный газ противной чёрной змеёй заползает в лёгкие, да и скорость у чудом живого Билла не та: ему не повезло находиться в головной части, принявшей на себя удар, и его левая нога немилосердно даёт о себе знать, намекая острой болью на некое повреждение. В таком состоянии мужчина не сможет вытащить на своих бравых плечах никого. Хорошо, если сам успеет спастись...
[NIC]The Unknown[/NIC][STA]death is not an escape[/STA][SGN]The oldest and strongest emotion of mankind is fear, and the oldest and strongest kind of fear is fear of the unknown. © H.P. Lovecraft
https://i.imgur.com/t1k5p47.gif https://i.imgur.com/NuuBlUX.gif
[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/Hg9s3kh.gif[/AVA]
[LZ1] [/LZ1]

+4

6

Билл даже не успевает выругаться, как самолёт резко дёргает и он впечатывается спиной в только что захлопнутую дверь. Внезапная боль прошивает иглой сквозь ушибленную и потрёпанную годами поясницу, заставляя стиснуть зубы. Со скачущим сердцем, от которого пуль стучит в ушах, он протягивает руку, чтобы сжать пальцами опору – и сгребает воздух. Самолёт вновь проваливается вниз – Билл успевает только накрыть голову руками, по инстинктивному чувству закрываясь от опасности в жалкий эмбрион. Липкий холод, сковывающий изнутри, заставляет оцепенеть. Паника стелется перед глазами, а почти забитый до отказа страхом мозг подсказывает: вставай, вставай… Здесь, на полу, его ждёт верная смерть от кислородного голодания. Вставай, дурак!
Самолёт вновь роняет вниз на половину эшелона. Билл, стиснув зубы и завыв от страха, делает над собой усилие и буквально отдирает от пола. Болью тут же отзываются пострадавшие коленки, желудок сводит от очередной встряски – какое счастье, что он только что вышел из туалета. Оказавшись на своих двоих, Билл, тяжело переставляя ноги, буквально наваливается на одно из кресел – в этот момент самолёт опять виляет, на этот раз так резко, что не выдерживает верхняя полка, распахивается, и пассажиру в правом ряду достаётся углом чемодана по лицу. В следующий миг Билл только видит, как парень, только что надевший кислородную маску, пытается заткнуть рассечение где-то в районе затылка, пока кровь за несколько секунд заливает ему макушку и стекает за воротник зелёного свитера.
Свист в ушах. Ужасающий скрежет за дребезжащими оконцами иллюминаторов. Голодный страх. Жажда выжить.
Билл, взревев, как дикий зверь, рывком вносит себя в левый ряд и падает в кресло. Судорожными движениями пальцев хватает маску, а когда удаётся вздохнуть сквозь плотную и незримую стену давления, с четвёртой попытки застёгивает ремень безопасности. Его новый сосед рядом колышется тряпичной куклой под каждое движение самолёта – в отключке. Билл мысленно завидует ему и сглатывает встрявший ком. Руки мёртвой хваткой цепляются за подоконник, и в голове у него возникают молитвы, только обращены они не к Господу. Они обращены к ней – к жене…
Отгородиться от происходящего не получается. В какой-то момент Билл с ужасом распахивает закрытые в страхе глаза – сзади раздаётся оглушительный рёв, металл словно кричит. Самолёт резко пробрасывает вперёд и медленно закручивает, со спины начинает выть то ли ветер, то ли падающие обломки. Билл не решается обернуться, но на одном осязании от нагрянувшего холода делает вывод, что только что отвалился хвост. Он бессилен против этой катастрофы, как и весь экипаж. Билл медленно поворачивает голову и тут же жалеет об этом – в периферию взгляда попадают дальние ряды у самой кромки образовавшейся пропасти, и пару кресел засасывает в белую бездну. Криков не слышно – их заглушает свист.
Милая, пожалуйста…
Билл молится. Пальцы словно деревянные.
Пожалуйста…
А дальше его отключает. В глаза вгрызается чернота, такая умиротворяющая и спокойная – он плещется в ней, найдя передышку. Здесь хорошо. Здесь ничего не слышно. Только… звенит в ушах… Кто-то с другой стороны этой тёмной завесы бьёт молотом. Откуда здесь молот?.. Что?
– Билл.
Где?... Это её голос. Откуда он идёт?
– Билл, вставай.
Она так близко. Так… близко… Эмма… Прошу…
– Эмма…
Когда он открывает глаза, звон в ушах начинает притупляться примесью страшных звуков: скрежет, скрип, чей-то стон. Билл сдирает кислородную маску, выпускает из себя сдавленный крик сорвавшегося голоса – похоже, до отключки нервы сдали совсем. Повернув голову, он морщится от боли в разбитом виске, а затем шарахается – сосед рядом смотрел на него вывалившимися глазами, а из горла у него торчал кусок железа. Билл в панике отстёгивает себя – непредусмотрительно, потому что запоздало ощущает себя висящим в воздухе и падает на соседний ряд. Фюзеляж, пропитанный запахом гари, лежал на боку.
Не чувствуя ничего, кроме боли и страха, Билл вновь испускает крик, когда пытается приподняться и выгрести из ловушки – на этот раз он вопит от жуткой рези в ноге.
–  Чёрт!.. – на глазах выступают естественные слёзы, которые ему не от кого и незачем прятать, и Билл зажмуривается. Перевести дух. Взять себя в руки. Господи, как тяжело. Как страшно. Как невыносимо… Жалеть себя нет сил, как и нет сил на то, чтобы выбраться – а их следовало найти. Билл хватается за изголовье кресла, второй ногой нащупывает под собой что-то мягкое – вероятно, чей-то труп – и отталкивается, чтобы перенести вес наверх. Нога протестует и вопит, а он вопит вместе с ней, но знает, что не должен останавливаться, и толчком выбрасывает себя наверх, а затем переворачивается через разодранную в клочья панель и вываливается наружу, падает в снег и пургу.
Новый крик выходит ещё более пронзительным, но не в состоянии заглушить рёв заклинившей турбины. Билл, чертыхаясь, сгребает в рот снега, проводит им по лицу, чтобы унять себя. Он не властен над болью…
– Кто-нибудь!.. ЭЭЭЭЭЭЭЭЙ! Аааааааргх… – с ужасом прикусывает язык, делает три коротких и беглых выдоха, как человек, которого захлестнула паника. – Пожалуйста… помогите…
Только кругом творится хаос – вопит двигатель, ревёт огонь, поднимающийся к небу. Билл на локтях проползает вперёд, где видит чьё-то тело, в надежде хватает человека за плечо и трясёт – но затем понимает, что тормошит безжизненный труп.
– Кто-нибудь…
Повинуясь инстинктам, Билл стягивает с него шарф и наматывает на кулак, а затем прощупывает карманы, но не может найти ничего полезного для себя. Закусив ворот своего свитера, он по-пластунски отползает подальше от горящей кабины, к припорошенной горстке железа, и прикрывает голову, когда сзади раздаётся грохот. Над ним со свистом пролетает кусок металлолома, и Билл не решается пошевелиться. Только когда холод стискивает изнутри, он приподнимает щетинистый подбородок, обросший липким снегом, и заставляет себя перевернуться на спину.
Помощи ждать неоткуда.
Билл лихорадочно шарит руками в груде железа и откапывает части обшивки, которые использует как шину – перехватывает их потуже шарфом вокруг голени, а затем обессиленно падает на спину. Его хватает только на то, чтобы прерывисто дышать и слышать пробирающие насквозь звуки катастрофы.
Он жив.
Но надолго ли?
Кто-нибудь...
[NIC]William[/NIC][STA]alone in the wild[/STA][AVA]https://i.imgur.com/idhbHfj.png[/AVA][LZ1]БИЛЛ, 47 y.o.
profession: обвальщик[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/FZ1Fjbh.gif https://i.imgur.com/O2dlXof.gif[/SGN]

Отредактировано James Richter (2020-06-13 14:40:27)

+3

7

We're only human, we were born to die without the benefit of reason why. (c)
Догорающие обломки самолёта причудливо выделяются на фоне белых снегов. Где именно пролетал самолёт, когда всё пошло по наклонной - и в бездну? Что за местность они пролетали? Обитаема ли она? Есть ли шанс, что какое-нибудь местное население, хотя бы племя аборигенов, увидело в небе стремительно снижающийся силуэт? Когда самолёт исчез с радаров, успели ли диспетчеры записать координаты? Наконец, как долго будет идти спасательная операция и насколько она будет удачна?
Столько вопросов - и ни одного ответа.
В догорающем самолёте уже никто не кричит. Многим посчастливилось потерять сознание от удара, нехватки кислорода или надышаться чёрным дымом. Они тоже сгорели заживо, но хотя бы не осознавали этого.
Между прочим, находиться рядом с горящим самолётом опасно - нужно отползать. Даже по снегу, который тормозит больную ногу, пробирает до костей морозным прикосновением - нужно отползать, потому что дым всё ещё рвётся наружу, хотя на свежем воздухе дышится несравнимо легче.
Заснеженная местность, на горизонте виднеются горы. Верхушки хребтов обледенели, но тот снег, которым сейчас покрыт Билл, послушно утрамбовывается; в месте, где он рухнул на спину, образовалась яма по форме человеческого тела. Напоминает гроб. Морозный воздух смешивается с вонью расплавленного металла, пластика и жареного мяса, но дышать им - как глоток животворящей воды для того, кто чудом выбрался из обломков.
Когда первые эмоции улягутся, а уровень адреналина в крови достигнет нормы, станет очевидно, что отчаянные мольбы направлены в пустоту - либо в лучшем случае Господу, который уже показал свою привычку успешно закрывать глаза на людские неприятности. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня, пугает, но даёт ясную подсказку: кроме Билла в этом Аду действительно никто не выжил. В голову приходят два возможных пути: можно остаться рядом с местом крушения, и в его состоянии это, пожалуй, будет разумно и выгодно. С другой стороны... где гарантии, что служба спасения успеет к нему раньше, чем смерть от переохлаждения? Может, стоит не терять драгоценное время зря и сразу попробовать добраться до мало-мальской цивилизации? Конечно, в горы лезть не стоит, но вдалеке виднеется какой-то водоём, наполовину покрытый потрескавшимся льдом, а люди, как известно из уроков истории, имеют тенденцию селиться рядом с водой. С другой стороны виднеется густой лес, который растягивается на километры, кажущиеся бесконечными, и туда, пожалуй, нет резона идти - разве что ради того, чтобы развести костёр из сломанных веток, а костёр бы пригодился...
[NIC]The Unknown[/NIC][STA]death is not an escape[/STA][SGN]The oldest and strongest emotion of mankind is fear, and the oldest and strongest kind of fear is fear of the unknown. © H.P. Lovecraft
https://i.imgur.com/t1k5p47.gif https://i.imgur.com/NuuBlUX.gif
[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/Hg9s3kh.gif[/AVA]
[LZ1] [/LZ1]

+2

8

Билл медленно открывает глаза. Грудь всё еще вздымается, ото рта поднимается густое облачко пара. Ветер разносит по округе запахи палёного человеческого мяса, сожжённых шин и сгоревшего материала. Дым. Густой и горький, настолько, что прошибает с одного вдоха до слёз. Зайдясь в приступе глубокого кашля, Билл переворачивается со спины набок и некоторое время содрогается жалкой фигурой на фоне обломков. Когда его наконец отпускает, он утирает губы рукавом, морщится от боли в потревоженной ноге и оглядывается по сторонам. Ни души. Не сразу до него доходит, что в воздухе висят только звуки угасающей жизни самолёта и его собственные тихие стоны, отдалённо напоминающие скулёж. Тишина, за которой он гонялся последнее время, неожиданно становится тяжёлой и пугающей. Постепенно приходит осознание – медленно, с гулким скрежетом, словно по пустому коридору идёт безымянный палач и тянет за собой топор – что выживших больше нет. Что часть из них оторвало вместе с хвостом и разбросало на чудовищной высоте, а другая не пережила столкновения с землёй или сгорела заживо в салоне. Билл поджимает губы, пытается удержать резь в глазах. Один. Он совсем один. Понимание, что помощи ждать не от кого, скребётся изнутри и вырывается наружу в форме сломанного крика.
– Господи Боже...
Его ломает, корёжит в странном приступе конвульсий, хочется орать в воздух и требовать какой-то справедливости, но природа глуха к его страданиям. Его разрывает апатия и безразличие к себе, он жалеет о том, что не сгорел со всеми. Ничего не хочется. Только умереть. Его отключает.

После того, как он теряет сознание и вновь приходит в себя, сначала его рвёт – вероятно, от усталости и понимания собственной безысходности. Желудок жалобно сворачивается. Билл отирает рот рукавом и смотрит в сторону сгоревшей конструкции, уже прилично обугленной. Ему стыдно за собственные мысли и истерику, которой он был не в силах противостоять. Это ощущение отступает, заменяясь абсолютно противоположным и острым: выжить. Чего бы это ни стоило.
Понимая, что в первые сутки-двое он может зависим от воли спасателей, Билл решает ждать, когда беспощадная метель справится с пожаром на груде обломков, а затем, проведя томительное время в каком-то забвении, отправляется рыскать в поисках чего-нибудь полезного: может, уцелел ресивер? Или чей-нибудь мобильный телефон. Может, кто-то из пассажиров пользовался тростью, хотя вероятность, что она уцелела, просто ничтожная.
Запах жжённых трупов возле самолёта стоит невыносимый – вероятно, ветер разнесёт его по округе и дальше в лес, а кто знает, не водится ли в этих краях какая хищная тварь? – но Билл, проработавший обвальщиком более десятка лет, привык к тошнотворной вони. Чуть сморщив нос и формируя лоб в ребристый рельеф, Билл делает усилие рад собой. Ментально закрывается от понимания, что внутри увидит запёкшиеся тела. И ныряет под надломанное крыло в перевёрнутый салон, сильно покорёженный и развалившийся от огня.
Сильно хромая на одну ногу, он придерживается рукой за то, что некогда было креслом, впитывает уходящий жар и припадает на колено. За всей катастрофой он забыл, как сильно промёрз, и прижимается к единственному источнику тепла. Тепло... Когда Билл открывает глаза в следующий раз, он обнаруживает себя привалившимся к ещё тёплому обломку, тогда как снег вокруг уже не тает, соприкоснувшись с остатками самолёта, а укладывается на нём. Он озирается по сторонам, едва размыкает холодные губы и шевелит пальцами. Морщит лоб и вытирает глаза. Нельзя сидеть: время играет против него, как и погода. Билл тяжело вздыхает, с тоской смотрит на больную ногу и рывком поднимает себя, всколыхнув при этом ноющий очаг боли. Неторопливо вытряхивая верхние багажные полки, он приходит к злобной мысли, что эта общая могила станет и его могилой – не сейчас, но позже. Смерть заберёт и его, чудом выжившего человека, который ещё вчера сам искал смерти, а сейчас упорно противостоит ей. Он не хочет умирать. Впервые за долгое время Билл  осознаёт, что не хочет разменивать свою жизнь, и, вопреки своим бывшим настроениям, лихорадочно ищет пути спасения.
Найденный мобильный не ловит связь и заблокирован, но Билл решает сохранить его при себе и кладёт в карман. Сухие пайки, чипсы; в другом чемоданчике – клетчатый плед, который он тут же рвёт пополам и использует в качестве утеплителя для ног. Где-то можно было бы найти аптечку, но Билл решает перекопать то, что осталось от кабины пилота – в основном угли. Ресивера нет, вся приборная панель в чёрной саже. Билл закусывает губу и с досады бьёт рукой по панели – его спасение в руках случая, однако его судьба всё ещё теплится в его собственных ладонях. По крайней мере, рядом лес, где он сможет найти себе подобие костыля, нарвать хвороста для костра и валежник для того, чтобы не замёрзнуть в метель, в из самолёта выйдет подобие убежища. Он мог себе позволить просидеть здесь сутки и набраться сил, дожидаясь спасателей, а уже затем, если надежды рухнут, принимать другие решения.
Билл щурит глаза и всматривается вдаль – в хвостовой части тоже могло остаться что-то прикладное, а уж если повезёт, то и вовсе забитая алкоголем или едой тележка. Сначала лес, потом хвост.
Удача один раз подыграла ему, вручив жизнь – может, подыграет вновь?[NIC]William[/NIC][STA]alone in the wild[/STA][AVA]https://i.imgur.com/idhbHfj.png[/AVA][LZ1]БИЛЛ, 47 y.o.
profession: обвальщик[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/FZ1Fjbh.gif https://i.imgur.com/O2dlXof.gif[/SGN]

Отредактировано James Richter (2020-06-13 14:40:39)

+2

9

I - I'm still alive, and I am soul survivor. (c)
Подыграет ли удача Биллу, несчастному единственному выжившему, отчаянно цепляющемуся за жизнь? Говорят, она любит смельчаков. И дураков. И пьяниц.
Лес встречает хромого страдальца нелюдимой тишиной и темнотой, словно он вступил в склеп. Деревья стоят голые, неприветливые - слишком холодно для листвы - но переплетаются так тесно, что всё равно не пропускают солнечный свет. Ветви хватают Билла за одежду, норовят царапнуть по лицу, но если постараться, то продраться через них можно - сухие сучья легко ломаются; а вот чтобы соорудить костыли, придётся постараться, поискать палки попрочнее.
Кое-где на снегу виднеются проторенные тропки, но вряд ли людьми; они испещрены цепочками следов крупных лап. Местные жители  - явно не городские болонки, и искать с ними встречи не стоит. Дикие звери уж точно не упустят добычу, неспособную далеко убежать.
Для того, чтобы нарвать ломкий хворост, углубляться в лес не придётся, но прочные палки для других задач нужно поискать. Можно облегчить себе задачу и пойти по тропинкам зверей - это будет явно легче, чем лезть напролом, но не слишком ли опасно? Может быть, вообще не ходить далеко - без ориентиров, компаса и карты всегда есть вероятность заблудиться... Тем более, Билл не может знать, как быстро в этом месте темнеет, а в самом лесу уже плохо видно из-за тёмного древесного купола над головой...
Этот лес не имеет ничего общего с уютной домашней природой. Никакого шуршания листвы, никаких белочек, грызущих шишки... жутковатое место прямиком из детских кошмаров и дурацких интернет-легенд про Слендермена и ему подобных. Тишина угнетает, зато в ней прекрасно слышна каждая треснувшая ветка. Если какая-нибудь клыкастая стая рискнёт подобраться, их можно будет услышать загодя. Теоретически Билл обезопасит себя этим.
Удивительно, но хлопанье птичьих крыльев периодически раздаётся где-то наверху. Раз есть птицы, должны быть и гнёзда, а птичьи яйца, говорят, питательная штука для совсем отчаянных путешественников - можно принять к сведению, если голод настигнет раньше подмоги.
[NIC]The Unknown[/NIC][STA]death is not an escape[/STA][SGN]The oldest and strongest emotion of mankind is fear, and the oldest and strongest kind of fear is fear of the unknown. © H.P. Lovecraft
https://i.imgur.com/t1k5p47.gif https://i.imgur.com/NuuBlUX.gif
[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/Hg9s3kh.gif[/AVA]
[LZ1] [/LZ1]

+2

10

OST (by Piotr Musiał)
Билл сильно припадает на ногу, но ему остаётся только скрипеть зубами. Боль, поднимающаяся от лодыжки к колену. И отдающая словно встрявшей в голени спицей, утомляет, но он к ней постепенно привыкает. Ноги вязнуть в глубоком снегу, застревают, но Билл упорно пробирается вперёд, ломая кусты – ему нужен крепкий хворост, хороший, древесный. Отдирая ветви от дерева, словно выкручивая ему руки, он внимательно осматривает занесённую белым покрывалом землю, но не замечает следов животных с первого раза– они едва видны. Снег чист, и ветер, порой мчась урывками, сдирает с него верхний слой, кружит и разносит по белой пустыне вокруг, стирая признаки жизни. В желудке сводит, но не от голода, а от увиденных следов лап – толстых, но крупнее, чем у собак. Иметь под боком стаю волков крайне не хочется, но приходится мириться с такой возможностью, а заодно задуматься над тем, как пережить первую ночь – ведь хищники наверняка сбегутся на талый запах человеческого мяса.
Билл сплёвывает скупую слюну через плечо, отряхивает с головы снег и хватает наломанный хворост под руку – уже темнеет, небо опасно наливается чёрными красками, а ему ещё надо успеть доковылять до хвоста самолёта, или хотя бы обратно к себе, к фюзеляжу.
Когда он разгибается в свой рост, поясница истошно протестует, но затем стихает – боль в ноге пересиливает. Это в своём роде удобно – мозг переключается на то, что болит сильнее. Стиснув зубы, Билл делает одеревенелый шаг, с трудом выгребает обратно на протоптанную дорожку и удаляется от леса, стараясь запомнить, что здесь, на краю полосы, водятся птицы. Если только ему ещё пригодятся эти сведения – потому что он постепенно начинает ощущать, как протестует тело против насилия над его возможностями, и понимает, что оно отмерило ему свою порцию. Вот только какую?
Тяжело дыша и с трудом переваливаясь, он ковыляет обратно к самолёту – кругом вновь поднимается вьюга, и снег, сбивающийся в толстую и непроглядную стену, отсекает ему возможность добраться до отвалившегося хвоста. Билл недовольно поджимает губы, мысленно материт всё вокруг, но мирится со своим положением – значит, ему не остаётся ничего, кроме как тщательно подготовиться к ночи.
Когда он дохрамывает до своих обломков, те трупы, что разбросало вокруг, уже прилично замело. Билл подавляет в себе рвущуюся наружу истерику жалкого человека, не готового бороться с Судьбой, сжимает руку в кулак и пытается сосредоточиться. Успокоиться крайне сложно – нога опухла и ноет, кажется, от холода сводит шею, навязчиво наседает мысль, что ночлег придётся делить с десятком трупов, а помощь может вообще не явиться. Последнее оказывается самым тяжёлым ударом для нервов – но Билл глубоко выдыхает, душит горечь в груди и, шмыгая носом, подходит к обломкам самолёта. Времени на то, чтобы пожалеть себя и пореветь над горьким положением, нет. Время – бесценный ресурс в его руках. Весь оставшийся вечер он тратит на то, чтобы попытаться не сдохнуть от переохлаждения. С отвращением к чувству мародёрства, но желанием остаться в живых, он внимательно изучает остатки салона и собирает уцелевшие вещи – пледы, одежду, наполнитель для сиденья. В кабинете пилота в прогоревшей панели он обнаруживает толстый расшатанный соединительный штырь конструкции, но не может его доломать из-за тяжёлой усталости – а неплохая могла бы выйти подпора вместо костыля. Если утром он проснётся, то что-нибудь обязательно придумает.
Когда вокруг становится совсем темно, Билл устраивает себе место возле разбитого салона, что служит барьером от ветра с нескольких сторон, а затем разжигает костёр, изведя несколько трутов. Первый он поддерживает слабым огнём, чтобы потом на его остатках устроить себе лежанку из обивки кресел, а за другим, что крупнее, внимательно следит. Чёрная, страшная, неприветливая ночь разом накрывает его вместе с ознобом. Он действительно заболевает, но не это не ангина – это ужас человека перед природой, перед неизвестностью. Билл, накрывшись тремя пледами поверх куртки, дрожащими руками вскрывает упаковку злакового батончика и медленно, по пятому кусочку пережёвывает. Единственным источником тепла и надежды остаётся костёр. Тьма. Липкая, жуткая, нагоняющая страх. Чёрт возьми, как ему страшно. Как пробирает изнутри, как отчаянно всё внутри просит сдаться… Предлагает самый простой выход, толкает к этой пропасти, но он отчаянно не хочет, он не готов – его тянет к жизни, он цепляется за неё, как за соломинку. Страх якорем тянет вниз, а единственным противовесом ему служат упрямые человеческие инстинкты. Жить! Жить!
Растирая руки, Билл ныряет ладонью под свитер через горлышко и достаёт старую потёртую фотографию, на которой он обнимает кудрявую женщину. У неё осенние рыжие волосы и обезоруживающая улыбка. Эмма. Билл крепко сжимает фотографию, отчего та складывается вдвое, и прикладывает кулак ко лбу.
- Господи, Эмма, умоляю… помоги.
Он чертовски боится уснуть, потому что не знает, не погаснет ли огонь, не знает, встретит ли он рассвет.
Один, загнанный страхом и дикой природой, от которой продрог до самых костей, он может черпать силу только из фантомов прошлого. Он не знает, кого просить о помощи, кроме того, кто всегда был дорог сердцу.
- Эмма…[NIC]William[/NIC][STA]alone in the wild[/STA][AVA]https://i.imgur.com/idhbHfj.png[/AVA][LZ1]БИЛЛ, 47 y.o.
profession: обвальщик[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/FZ1Fjbh.gif https://i.imgur.com/O2dlXof.gif[/SGN]

Отредактировано James Richter (2020-06-13 14:40:49)

+2

11

Now the world is gone, I'm just one. Oh God, help me! (c)
Тьма опускается медленно, методично, никуда не торопится. Чернила медленно обволакивают небо, ночь, словно заправская садистка, наслаждается беспомощностью человека, оставшегося наедине со стихией в разы сильнее его. На что способен обыкновенный человек против природы? Он жалок, бесполезен; у него нет острых когтей, нет длинных клыков, он не может быстро бегать, высоко прыгать, маскироваться. Для того, чтобы выжить, человек вынужден полагаться на блага цивилизации и смекалку, а что делать, если одного нет, а на второе не осталось сил?..
Разум - единственная ценная деталь эволюции, данная людям, и только на него приходится рассчитывать. Однако в некоторых условиях и рассудок может предать.
Костёр - настоящий боец, стойко горит, не обращает внимания на порывы ветра. Звук потрескивающего хвороста напоминает о тёплом кирпичном камине где-нибудь в коттедже любимой в детстве бабушки, от него веет чисто домашним уютом, и воображение рисует перед лицом большие чашки какао с маршмеллоу, чая с лимоном, свежие вечерние газеты, полосатые кресла в углу, в одном из которых пристроилась, изящно сложив ноги, любимая женщина... Воображение дразнится, оно вторит ночи в своих садистских играх и гогочет, откидывая зачарованного человека назад в суровую реальность, холодную, неприветливую, грубую вьюгу, колючие снежинки, на которые он почти перестал обращать внимания. Реальность физической боли, которая, впрочем, начинает утихать - или, может, он уже к ней привык... Реальность отчаяния и безнадёги, потому что ночью, конечно, никто не будет устраивать поиски, и остаётся ждать утра. Рассвет ознаменует собой не просто новый день - он принесёт новую надежду.
В голове у Билла туман, такой же непроглядный, как снежная буря снаружи. Исчезают чашки чая, газеты и кресла, перестают звучать голоса телевизионных дикторов, страницы больше не шелестят. Ничего не происходит в этой кромешной тьме, в тишине, напряжённой, как мышцы во время работы. Лишь ветер воет, и то уже непонятно, вдалеке или над ухом...
А вот рыжие локоны остались.
Она появилась так резко, будто шагнула из костра, как Афродита из морской пены. Глядя на оттенок её волос, можно подумать, что такая сцена рождения ей очень идёт.
Прекрасная, молодая - какая-то неведомая сила вернула её на несколько лет назад, когда они с Биллом только познакомились; у неё такая же странная причёска и очень красивое платье, открывающее хрупкие плечи, которые заметает снегом. Ей наверняка холодно, ещё холоднее, чем ему; так и хочется сорвать с себя куртку и набросить на родную спину, каждый позвонок которой хорошо известен, потому что побывал под подушечками пальцев.
Она ничего не говорит. Стоит, смотрит и улыбается, немножко грустно - как же так, милый? Как же тебя угораздило влипнуть в такую передрягу?; но в целом ободряюще, и руки она сложила таким уверенным жестом - держись, дорогой, у тебя всё получится, я в тебя верю. Я знаю, насколько ты сильный и смелый, я знаю, на что ты способен. Ты сможешь.
Билл, наверное, окончательно рехнулся, но она не уходит, ведь он звал её - и она отозвалась. Ей искренне хочется помочь ему, но что она, бестелесная фантазия, может сделать? Только стоять и молча улыбаться, совершенно не обращая внимания ни на падающий на макушку снег, ни на языки пламени, игриво скользящие по пальцам руки. Она смотрит на него и будто чего-то ждёт...
[NIC]The Unknown[/NIC][STA]death is not an escape[/STA][SGN]The oldest and strongest emotion of mankind is fear, and the oldest and strongest kind of fear is fear of the unknown. © H.P. Lovecraft
https://i.imgur.com/t1k5p47.gif https://i.imgur.com/NuuBlUX.gif
[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/Hg9s3kh.gif[/AVA]
[LZ1] [/LZ1]

+2

12

К глубокой ночи, когда вокруг становится только видно, как костёр отбрасывает языки на обломки самолёта, Билл начинает чувствовать, как его лихорадит. Как бросает то в жар, то в холод, как хочется стянуть с себя свитер, а после – запахнуться плотнее в найденную парку. Его пробирает изнутри, тело сводит судорогой, но он знает, что может только терпеть. Боль в ноге становится пульсирующей – Билл, понимая, что поспать вряд ли удастся, снимает шину, чтобы посмотреть на изувеченную лодыжку. Громко охнув, он впивается зубами в рукав, чтобы громко завыть в ткань: голень залило лиловыми цветами, возле щиколотки нога словно увеличилась в радиусе. Сглатывая боль и сдерживая тошноту – хотя, казалось, в желудке было совсем пусто – Билл перематывает ногу заново, на этот раз фиксируя плотнее. Он знать не знает, вывих это или же перелом, но какая разница? Он не врач, чтобы вправлять себе кости, а потому туго стягивает новую шину, бережено убирает ногу в ботинок и вновь вжимается в кресло, запрокидывает голову и обнимает себя, укрываясь от холода.
Ночь стучит по нервам, пробует на прочность – Билл отвечает ей содроганием и стенаниями. Вероятно, стоны – всё, что у него осталось. От гнетущего одиночества, к которому до того он всегда был равнодушен, в голове начинает гудеть. В ночи начинают мерещиться странные звуки, на которые каждый раз к рёбрам прижимается сердце, но он поворачивает голову и понимает, что это всего лишь ветер. Разум, испуганный и утомлённый, начинает свою игру. Билл стоически терпит, сначала считает в уме, потом вспоминает стихи Бёрнса, а под конец повторяет в голове один и тот же диалог с собой:
Выжить. Надо выжить.
Зачем? Ты же хотел умереть.
Нет, не так.
А есть разница?
Есть.
Ложь.
Нет.
Да.
Ложь.
Нет, я хочу жить. Жить… Пожалуйста...

В какой-то момент он проваливается в короткий сон, а затем, встрепенувшись, вновь выдёргивается в жестокую реальность. Костёр горит, греет слабой надеждой, но сгустившаяся вокруг тьма её поглощает. До рассвета Билл дремлет, не позволяя себе уснуть – это стоит ему нечеловеческих усилий, но у него получается. Прикрыв глаза, он думает о своей жене, пытается к ней воззвать, но слышит в ответ только вой ветра, когда вдруг…
- Эмма?
Она стоит у костра. В руке от него – протяни пальцы и коснись её. Белый призрак из прошлого, но такой настоящий. Билл теряет способность говорить – язык отсыхает, в горле перехватывает. Внутри, где чёрным пятном разрасталась за ночь безнадёга, слабо начинает мерцать что-то светлое, тёплое, приятное. Замирает сердце, замирает сам Билл в страхе, что может спугнуть её.
- Я не знаю… что мне делать, Эмма… - связки слабеют, и потому голос сиплый, почти срывающийся. Биллу, впрочем, плевать – никто его не услышит. – Господи, как мне тебя не хватает… Что мне делать?... – он обхватывает голову руками, прижимает ладони к глазам, чтобы надавить, как следует. – Что мне делать, Эмма? Пожалуйста, скажи что-нибудь… Скажи…
Он остаётся сидеть, скрючившись от отчаяния и зарывшись пальцами в собственные волосы. Рассвет встречает его жестокой правдой: ему не на кого надеяться. Помощи ждать не следует, и суровая реальность такова, что если он не найдёт в себе достаточной мотивированности, то завтра обернётся тем самым холодным трупом. Самолёт станет братской могилой для всех пассажиров, их судьбу сотрёт в безызвестность вьюга или растащат на куски дикие звери.
- Подскажи мне… - он поднимает на неё потускневшие глаза, чувствует, как его пробирает одной конвульсией. Господи, как она реальна. Как она по-настоящему близко к нему, но на деле далеко. Билл сползает с кресла на колени в подтаявший возле костра снег и с осторожностью протягивает руку к жене. – Просто скажи, что мне делать?..
Эмма тоже не сможет его спасти – но она может подарить ему веру. А немного веры в свои силы – то, чего отчаянно не хватает человеку, загнанному в угол.[NIC]William[/NIC][STA]alone in the wild[/STA][AVA]https://i.imgur.com/idhbHfj.png[/AVA][LZ1]БИЛЛ, 47 y.o.
profession: обвальщик[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/FZ1Fjbh.gif https://i.imgur.com/O2dlXof.gif[/SGN]

Отредактировано James Richter (2020-06-13 14:40:58)

+2

13

You keep my faith alive, with you I'm not afraid to rise and fall and face disaster. (c)
Ветер завывает не хуже волков, чей стройный хор голосов тоже доносится издалека. Снег причудливо кружится, оседает на одежде, земле и тлеющих кусках металла.
Эмма по-прежнему не двигается; она смотрит в лицо Биллу, меняется лишь выражение её собственного: уголки губ медленно опускаются, пролегает складка на лбу, когда брови сводятся в скорбящей гримасе. Она расстраивается, с сожалением качает головой. Жалеет, что ничем не может по-настоящему помочь. Не может вызвать подмогу, не может исцелить его покалеченную ногу, не может даже ласково обнять. Жалеет, что она - всего лишь призрак из прошлого, порождённый надломленным рассудком.
Его рука, дрожащая, уставшая, так отчаянно тянется вперёд, что Эмма не выдерживает; кажется, она сама готова вот-вот заплакать, но Билл не слышит ни звука - она не издаёт ни единого всхлипа, хотя губы дрожат. Склонив голову набок, она улыбается через силу, тянет руку в ответ - и замирает, так и не коснувшись его ладони. Ей хочется что-то сделать для него, но что? Что же она может?..
Эмма вдруг начинает напряжённо озираться, вглядывается в сгустки снега, не смущаясь, что ветер бросает их ей прямо в глаза. Что-то пугает её, и она осторожно опускается на колени, присаживается совсем рядом с Биллом, и снежный покров остаётся непоколебим под её коленями. Она приставляет палец к губам, как бы призывая мужа быть потише, а другую руку вытягивает в сторону леса. Но что Эмма пытается этим сказать? Стоит ли опасаться того, что скрывается в лесу, или, напротив, она указывает путь к спасению? Такой твёрдый, решительный жест, изящно выпрямленный указательный палец с аккуратным ногтем, светлый лак на котором переливается в свете костра... совсем как обручальное кольцо на другой руке.
Сквозь снежную завесу Билл видит, как двигаются её губы; Эмма явно хочет что-то сказать, но боится наделать шума, и вместо этого просто шевелит губами, чётко вырисовывая каждое слово.
- Будь сильным, Билл... У тебя получится... Я с тобой.
Ей кажется, что он понимает, и она больше не грустит. Она снова счастлива и улыбается.
- Я люблю тебя.
[NIC]The Unknown[/NIC][STA]death is not an escape[/STA][SGN]The oldest and strongest emotion of mankind is fear, and the oldest and strongest kind of fear is fear of the unknown. © H.P. Lovecraft
https://i.imgur.com/t1k5p47.gif https://i.imgur.com/NuuBlUX.gif
[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/Hg9s3kh.gif[/AVA]
[LZ1] [/LZ1]

+2

14

Руки такие тяжёлые, что Билл с трудом их поднимает к лицу. Кажется, что они отлиты из чугуна. Усталость и отчаяние сплелись в одно и теперь прошивают одной толстой нитью изможденный организм. Даже вздох даётся с невероятным трудом, словно вокруг не хватает кислорода. Это отчаяние. То самое состояние, когда мир вокруг сжимает надежду, высасывает силы и наседает чёрной плотной тучей, лишая какой-либо веры в себя или в случай. Биллу тошно от собственной слабости, но он не может противиться тому, что мощнее его, что подавляет. Он вновь поднимает глаза на Эмму, единственный по-настоящему источник тепла, и не может прогнать – да и не хочет – реальное понимание того, что она есть плод его ослабшего сознания. Она нужна ему. Он протягивает руку и замечает, как она будто уплывает назад, боясь раствориться от его касания. Билл плотно сжимает губы, прокусывает нижнюю до крови.
– Эмма...
Она вдруг покачивает воздух, присаживается рядом с ним – у Билла выбивает дыхание от того, как она близко. Как она естественна. Он почти чувствует запах её волос, но выражение лица Эммы обеспокоенное, напряжённое. Билл устремляет взгляд в ту же точку, где высится махровый ельник, отливающий то мятными оттенками, то белизной, и слышит...
– Волки...
Губы еле слушаются, но он всё-таки произносит это слово – вслух; и это усилие пробуждает организм, заставляет встрепенуться и сбросить с себя сковывающие кольца холода. Осевший на парке иней слетает, как встревоженная на чердаке пыль. Зарумянившийся от мороза, Билл дёргается на месте, разлепляет уставшие веки: он не заметил, как задремал. Костёр ещё горит, исходит жаром – значит, усталость сморила его под самый рассвет.
Билл вспоминает о волках, когда лес испускает новый вой: отдалённый, но такой жуткий, что тело содрогается сильнее, чем от холода. Медленно, но верно, он впитывает навязчивую мысль: возможное спасение лежит там же, где и погибель. Парадоксально, но чтобы попытаться выжить, ему придётся пойти в пасть хищникам – по крайней мере, Билл уже чётко для себя установил, что спасателей в такую вьюгу ждать не имеет смысла. И если раньше надежда на поисковые службы согревала, то теперь казалась ненужным грузилом на ноге, от которого хочется, но невозможно избавиться.
Билл стряхивает с себя снег, копошится, смывая остатки вьюги с руин самолёта. Осматриваясь по сторонам, начинает спешно собирать вещи – скарб, стоит сказать, небогатый, но хоть что-то, что не позволит умереть в первые же сутки. Хромая вдоль разваленного самолёта, он выискивает на багажных полках уцелевший рюкзак, запримеченный ещё вчера, забрасывает туда чипсы, пайки, снятый с трупа свитер, рекламные буклеты, которые сойдут для розжига, зажигалку и тупой обеденный нож. Вооружается Билл одним из поддавшихся кусков металла, обугленного с одного конца и заостренного с другого, примерно с локоть в длину. Когда-то этот лом входил в скелет самолёта, а теперь служил единственным орудием в руках пассажира.
Билл поправляет лямки, регулируя рюкзак под себя, выдирает из костра ветку потолще, а затем направляется в сторону леса. На границе между пустынной белой полосой и кучерявой хвоей он оборачивается на останки авиалайнера в последний раз, а затем решительно ныряет в гущу леса. Куда-то навстречу голодной стаей, шарившей поодаль. Навстречу неизвестности, как бы банально это ни звучало. Навстречу собственной судьбе, будь она трижды проклята за свою жестокость. Так или иначе, но одно было ясно наверняка: пути назад нет.
Это и есть точка невозврата.[NIC]William[/NIC][STA]alone in the wild[/STA][AVA]https://i.imgur.com/idhbHfj.png[/AVA][LZ1]БИЛЛ, 47 y.o.
profession: обвальщик[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/FZ1Fjbh.gif https://i.imgur.com/O2dlXof.gif[/SGN]

Отредактировано James Richter (2020-06-13 14:41:07)

+2

15

Эмма исчезла так же неожиданно, как появилась. Она, фантомная иллюзия, порождённая больным воображением отчаявшегося человека, тихонько растворилась в воздухе, и снежинки, которые так красиво лежали на её волосах, соскользнули вниз, продолжили свой танцующий путь на землю. Казалось бы, чем может помочь обыкновенная галлюцинация? Она не укроет тёплым одеялом, не протянет плитку шоколада, не исцелит повреждённую ногу. Но свою роль Эмма всё же сыграла.
Снег глубокий, тяжёлый, идти не нему неудобно, но единственный выживший уверенно движется в выбранном направлении. В лесу с этим полегче: падающий с неба снежинки застревают где-то на ветвях, образуя гигантские белоснежные шапки. Заденешь такое плечом - получишь освежающий душ себе на голову, будешь долго отфыркиваться, отплёвываться от снега, который непременно заползёт в рот, в нос, в глаза и уши, за шиворот, пробежится вдоль позвоночника, заставляя содрогнуться всем телом, совсем как дома в ванной, когда поворачиваешь вентиль душевой не в ту сторону. В остальном же обстановка ничем не напоминает домашний уют.
Сейчас, когда приторно-розовый, почти красный рассвет вытолкнул солнце на небо, смотреть под ноги стало проще. Лучше видно следы, чересчур большие, чтобы быть собачьими, в самый раз, чтобы оказаться волчьими, и это позволяет прикинуть примерный маршрут стаи - может быть, получиться обойти её по максимальной дуге? Впрочем... волки, оголодавшие дикие звери, сами найдут добычу, если захотят, и никакая дуга не спасёт. Придётся морально готовиться к столкновению.
Пока что всё тихо: в конце концов, зимний лес полон не только ужасов. По толстому корявому стволу пробежала белка, крепко зажимая зубами свои драгоценности: выточенные из шишек семена. Жаль, птицы не поют - тишина пугает сильнее волчьего воя. Слышно только, как хрустит снег под ногами, как трещат тонкие ветки под весом человеческого тела. Человек - существо неповоротливое, неуклюжее, неприспособленное к ловкому маневру между деревьями. Ветви то и дело цепляются за одежду, норовят ткнуть куда-нибудь в лицо, расцарапать кожу. То, что человек идёт вперёд, не сдаваясь, - чудо. Откуда только берутся силы? Может, боги пришли на помощь, те самые сверхъестественные создания, в которых кто-то верит, а кто-то сомневается? Такое разнообразие религий придумали люди, столько выдумали персонажей, к которым каждый день обращаются в молитвах: Иисус, Аллах, Шива, Будда... а если ещё подключить выдумки сумасшедших сектантов... Ведь кто-то умудряется верить и в Летающего Макаронного Монстра. На самом же деле, когда остаёшься один, гораздо полезнее верить в себя.
То ли Билл потерял счёт времени, то ли в этой местности так быстро темнеет, но солнечные лучи, и так с трудом прорывающиеся сквозь сомкнутые древесные ветви, стремительно поредели, а вскоре исчезли вовсе. Погрузившись во тьму, лес вернул себе зловещий облик, перестал быть тихим; в нём словно пробуждалось некое таинственное зло. Деревья цеплялись в два раза яростнее (или путник просто устал?..), вместо милых белочек всюду мерещились летучие мыши (на самом деле это были всё те же белки, но воображение подсказывало, что летучие мыши лучше вписываются в антураж), а тишину пронзил вой волчьей стаи, и прозвучал он совсем близко. Идти вперёд, с трудом разбирая дорогу, нелегко, особенно с грузом на плечах и чувством усталости в теле. Самое время обустраивать ночлег и планировать защиту от волков - не исключено, что она пригодится.

[NIC]The Unknown[/NIC][STA]death is not an escape[/STA][SGN]The oldest and strongest emotion of mankind is fear, and the oldest and strongest kind of fear is fear of the unknown. © H.P. Lovecraft
https://i.imgur.com/t1k5p47.gif https://i.imgur.com/NuuBlUX.gif
[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/Hg9s3kh.gif[/AVA]
[LZ1] [/LZ1]

+2

16

OST - Life and DeathБилл упрямо идёт вперёд – навстречу своему спасению или в собственную могилу. Ноги вязнут в снегу, застревают там, где кроны деревьев редеют и не защищают землю от образования сугробов. Уставший человек кряхтит, иногда постанывает – стон теряется в глухом лесу – но идёт вперёд, прокладывая путь силой воли. В любой другой ситуации Билл бы непременно обратил внимание на то, как причудлива дикая природа, как переливается нетронутый белый снег, но вместо этого он прислушивается к каждому шороху, как к источнику опасности. Глаз выхватывает следы в неглубоком снегу – тяжёлые звериные лапы. Он уходит с волчье тропы в сторону, стараясь обезопасить себя от нежеланной встречи хотя бы столь незначительной предусмотрительностью, и двигается дальше. Лес совсем густеет, снег меньше цепляет ноги. Должно стать легче, но Билл с большим усердием ковыляет до ближайшего поваленного под натиском бури ствола и присаживается, давая краткую передышку изувеченной ноге. Кругом холод, мороз, от которого трещит сам воздух, а Билл неожиданно понимает, что ему хочется снять парку от жары – нет, он не заболел, но эти мили дались ему буквально потом. Отерев тыльной стороной ладони лицо, старый обвальщик оглаживает ствол дерева, некогда могучего и высокого – ветви переломались, кору стесали животные. Он рывком пробует один крепкий сук – действительно крепкий! Восстанавливая дыхание, Билл перехватывает рукоять металлолома и делает первую засечку. Этот стук, практически передразнивающий дятла – которых, однако, здесь не водилось – разносится по мрачному безмолвному лесу. Ещё одна засечка. Третий удар. Четвёртый. И ещё раз! Р-раз! Сук со скрипом поддаётся, уступает грубой человеческой силе и откалывается от дерева. Билл, победоносно выдыхая, подбирает его и начинает обрабатывать, избавляя от мелких веточек, заостряя с одного конца, как копьё, а второй оставляя тупым. Костыль не костыль, но хоть какая-то физическая опора в помощь. Когда он заканчивает и с ощущением гордости от собственного труда глядит на выщербленный шест, внутри теплеет. Плечевой сустав жмёт, напоминая о том, что выломать сук куском металла стоило немалых усилий, но Билл радуется маленькой победе. Пока ещё есть повод подбадривать себя, он им пользуется.
Солнце поднимается выше. Билл, глядя на жёлтый расплывчатый диск, скрываемый за могучими ветвями, прикидывает стороны света. Для любого городского обывателя знание бессмысленное, а ему – подсказка, в каком направлении он двигается, а в каком остались обломки самолёта.
Поправив шапку, Билл продолжает свой поход. Нога ноет, нещадно требует отдыха, но он к ней безжалостен – и только ближе к вечеру, когда лодыжка начинает едва ли не визжать, сдаётся и прислоняется к высоченной сосне. Переводя дух и тяжело дыша, он сгибается пополам под тяжестью собственного положения, и пытается наладить дыхание. Суровый лес иссушивает его силы, но не тягу к жизни. Только не стремление к тому, чтобы выжить любой ценой. Безвременная остановка – всего лишь необходимость. Он обязательно отсюда выберется… Билл отхаркивается в сторону. Трещит ветка, он вскидывает глаза и замечает пушистый хвост – значит, рядом беличья кладовка. Взять немного еды у природы – воровство ли? Билл перехватывает свой костыль поудобнее, склоняется ниже над кустом, из которого вынырнул зверёк, раздвигает ветви и обнаруживает дупло у самого основания дерева. Постучав суком по краю, он убеждается, что никто не прокусит ему пальцы, и только затем суёт руку внутрь. Улов оказывается скромный – шишки, непригодные в употребление жёлуди, которые Билл возвращает на место, высушенный гриб. Он сомневается, съедобен ли последний, а в шишке распознаёт орехи, которые надо вычистить, прячет в карман и продолжает путь.
Вьюги нет. Погода благоволит ему, изредка только вынуждая зябко содрогнуться – благо, что Билл не успевает промёрзнуть, потому что постоянно идёт. Только усталость это не умаляет. Ближе к заходу солнца, когда небо наливается багрянцем, Билл понимает, что измождён. С трудом переставляя ноги, он опускает рюкзак на промёрзлую землю и начинает подготовку на последних силах. За невысоким холмом он находит дерево – от ветра закрывает крутой склон, а если будет дуть с другой стороны, то напорется на толщу деревьев. Не лучшее место, но всяко лучше, чем ночевать в берлоге у медведя или совсем в чистом поле.
Билл подчищает место для ночлега под толстой кроной дерева, разжигает два костра – один, чтобы согреть землю, а второй, чтобы поддерживать тепло. Благо, кругом природа богата на сучья. Закусив орешком, подпитывает иссякшие силы, вновь берётся за кусок металлолома – уже подтупившийся, но всё ещё полезный и нужный. Когда хвороста оказывается с две добрых охапки, Билл отмеряет радиус в семь шагов от своего укрытия, а затем рассыпает по кольцу сухие ветки. Если кто подберётся – он непременно об этом узнает.
Когда же работа оказывается выполненной, Билл тяжело опускается рядом с догорающим кострищем, на котором раскладывает собранные раннее ветви ели, а затем чужой свитер – если сидеть, то только на прогретой земле. Вытянув ногу, протяжно стонет, сжимает зубы, дожидаясь, когда уйдёт мышечный спазм. Когда боль немного отступает, он откидывается назад, вжимаясь позвонками в неровный ствол древа. Завтра надо найти воду. Или хотя бы то, что можно использовать в качестве тары для растопки снега. А сегодня… Билл вздыхает, всматривается в ночное небо, подбирает ноги ближе к тёплому костру. А сегодня ему надо набраться сил. Хоть немного – для завтрашнего рывка.[NIC]William[/NIC][STA]alone in the wild[/STA][AVA]https://i.imgur.com/idhbHfj.png[/AVA][LZ1]БИЛЛ, 47 y.o.
profession: обвальщик[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/FZ1Fjbh.gif https://i.imgur.com/O2dlXof.gif[/SGN]

Отредактировано James Richter (2020-06-13 14:41:17)

+2

17

Задумываются ли люди о том, как прекрасен ночной лес? Когда солнце, яркий диск, словно нежно вырезанный из чистого золота, закатывается за горизонт, в царстве диких зверей и могучих древесных крон воцаряется такая темнота, что лишь привыкшие к ней хищники и мелкие животинки могут позволить себе выбраться на прогулку. И благодаря темени, настоящий тьме, пугающей, непривычной человеческому зрению, ночной лес кажется не только прекрасным, но и зловещим. Но разве нет и в зловещем особой притягательности?
В том, как сухие ветви протягиваются вслед чужим рукам, совсем как такие же живые люди, будто простирают руки, будто им надоело веками врастать корнями в одно и то же место. Может, и они чувствуют себя в западне, в ловушке, из которой никогда не смогут выбраться? Измученному воображению способно почудиться что угодно, от истерзанных душ грешников, пребывающих на заслуженном земными прегрешениями кругу Ада (а ведь у Данте был такой, последний, для предателей, которые вмерзали в лёд), до заблудших путников, таких же потерянных, как единственный выживший в катастрофе человек, растерянных бедолаг, которые так же из последних сил брели вперёд, по колено проваливаясь в снежные сугробы, мечтая о возвращении домой, об объятиях родных и близких, банально о жизни... но так и не добрались до выхода из чащи. Они, эти деревья, даже выглядели по-разному, как люди: от кого-то хотелось отшатнуться, кого-то, наоборот, схватить за протянутые ветви, обвить их пальцами и резко дёрнуть, вытаскивая из заледеневшего плена.
А какую восхитительную музыку лес играет ночью!.. Засыпают весёлые пташки, которые утром поднимутся с рассветом, чтобы огласить округу радостной трелью. Вместо них на пост заступают совы, крупные, хмурые, словно на кого-то сердитые (не на человека ли, осмелившегося потревожить лесной покой?), и принимаются угрожающе ухать ему вслед. Глухое уханье разносится едва не на весь лес, вязкой липкой субстанцией проникает сквозь деревья, застревает в них, вырывает эхо из уст несчастных пленников собственных корней. Гладкие чёрные вороны, настолько тёмные, что ночью их даже не видно, пока не сядут на кучку снега, кажется, не спят никогда; днём они гаркали на утренних птичек, доминируя зычным голосом и внушительными размерами, а сейчас вторят совам, но не стремятся из заглушить, всё же совы - полноправные хозяева ночи, вороны - лишь подпевалы, просто очень гордые собой. И те, и другие не против полакомиться мелкими зверушками, угодившими в острые когти, чтобы затем перекочевать в крупный клюв. По пути попадается выпотрошенная тушка какого-то грызуна - лишь красные внутренности белеют на снегу, сложно определить, белка то была при жизни или мышка. Может быть, ей повезёт, и она переродится в более значимое для мира создание, если Шива будет достаточно милостив.
Где-то на небе крадётся светящийся круг луны, разрезает облака ослепительным белым светом, но древесные ветви плотно смыкаются, словно прутья решётки, и сквозь тюрьму, сымпровизированную природой, лунный свет совсем не проникает, не касается земли - у заключённых в какой-нибудь канадской тюрьме и то лучше обзор на ночное небо. Может быть, им даже видно звёзды, которые выглядывают из-за облаков, робко, по крупинке, по крошечке - они не столь величественны, как Луна; это она может себе позволить властвовать ночным небом, как ей вздумается, а они скромно ждут своего часа в тени облаков, особенно в городских чертогах...
Билл не думает о звёздах, о небесных светилах, о мёртвых грызунах и перерождении душ. Он занят личной целью, своей единственной поставленной задачей выжить. Больше его ничего не волнует - ни красоты ночной природы, ни проблемы беспомощных жертв хищников, особенно в ситуации, когда он может пополнить их ряды. Человек - удивительное творение, силы берутся из ниоткуда, мобилизуются - и всё благодаря психологии, благодаря решительному желанию жить, настолько боевому, настолько отчаянному, что сама Смерть бы усмехнулась, покачав головой, поглубже надвинула капюшон и отступила, даруя дерзкому человеку ещё несколько счастливых лет до следующей встречи.
Смерть, боги, души - абстрактные понятия, а вот дикие хищники - очень даже реальные. Вряд ли волчий вой скажет что-то человеку, не имеющему познаний в биологии, кроме самого очевидного: в лесу водятся волки и они охраняют свою территорию. А животные тем временем переговаривались, перекрикивались, почти как люди по рации, сбивались в стаю и выдвинулись на поиски добычи. Их смутил незнакомый запах человека; вообще-то, волки - те ещё трусы, они не стали бы нарочно искать проблем на свои серые головы, если бы не погоня за зайцами. Зайцы, говорят, глупые звери, только и умеют, что быстро бегать, не разбирая дороги; так ли это на самом деле - вопрос к биологам, которых в данный момент рядом нет, но как минимум с зайцами в этом лесу было что-то не так. Может быть, запах человека пугал меньше, чем смерть в пасти волка, может, просто обходного пути не нашлось, а может, заяц и в самом деле родился идиотом, чем-то вроде Иванушки-дурачка мира заячьих; как бы то ни было, Билл услышал мягкий топот широких лап по снегу, хруст рассыпанных веток, а вскоре и увидел, как мимо пролетело длинное и гибкое, как пуля, белоснежное тело с прижатыми ушами. Заяц может напугать разве что неожиданным появлением, он-то точно не нападёт - пробежал, подумаешь, удрал куда-то... но от кого он бежал - вот вопрос, над которым самое время ломать голову. И ответ напрашивается сам собой.
Если Биллу доводилось близко знакомиться с рассказами известного мастера детективного жанра, он мог бы вспомнить образ собаки Баскервилей - силуэт огромной пёсьей морды, обнажённые светящиеся клыки, глаза, горящие, словно две лампочки в темноте... Топот нескольких пар лап, не таких широких, как заячьи, но и не таких мягких; топот лап, которые не боятся быть замеченными. Угрожающий топот, звук, несущий в себе запах опасности.
Они не рычали - пока что. Остановились, окружая непонятное существо, крадучись сбились в кольцо, поломав все ветви на пути; оглушительный хруст - почти как пафосная музыка органа, саундтрек, достойный финальной битвы в каком-нибудь фильме о героической судьбе человека, брошенного на произвол судьбы. Они раздумывали, стоит ли приближаться дальше, и постепенно всё-таки подбирались; вот в темноте загорелись те самые фосфорные клыки и глаза-лампочки...
И ещё одна пара таких глаз. И ещё одна...
[NIC]The Unknown[/NIC][STA]death is not an escape[/STA][SGN]The oldest and strongest emotion of mankind is fear, and the oldest and strongest kind of fear is fear of the unknown. © H.P. Lovecraft
https://i.imgur.com/t1k5p47.gif https://i.imgur.com/NuuBlUX.gif
[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/Hg9s3kh.gif[/AVA]
[LZ1] [/LZ1]

+2

18

Темнота замыкается вокруг в плотное кольцо. Билл сидит, прижавшись спиной к черствому, безжизненному стволу засыпающего дерева, а от мороза его укрывает плед – пока еще не отсыревший и пригодный для использования. В нем бьет ключом усталость, организм просит пить и есть, силы тают с каждым тяжелым подъемом груди от хриплого дыхания. Среди припасов есть сухпайки и чипсы, но он опасается усилить чувство жажды. Только трогает языком измождённое нёбо, истязая себя фантазией о сочном, прожаренном кусочке мяса. Билл знает, что еще сможет немного продержаться утром без воды, но если к полудню он не найдет тары для топки или ручей, то начнет есть свежий снег. Думать об этом не хочется, но приходится. Он делает усталый вздох, прикрывает на секунду глаза, затем распахивает и изучает непроглядную тьму, едва колышущуюся от трепетного костра. Снимает перчатки и кривится от сырого запаха шерсти, въевшегося в раскрасневшиеся от мороза пальцы. Въедливая вонь. Билл вновь боится провалиться в сон, потому что не хочет терять пламя. Запас зажигалки не вечен, а на какой он срок застрял в этих зимних джунглях – кто знает?..
Мысли, одна мрачнее другой, вертятся в голове, точно стая надоедливых мух. Еще пару дней назад он бы выплеснул их чернилами на бумагу, но сейчас, в глубокой ночи, у него нет достаточного освещения. Только завывающий слабый ветер, пушистый снег, срываемый мелкими хлопьями с ветвей, да скрипучее дыхание леса. Природа будто затаилась в опасном прыжке. Вокруг ни души, но Билл совершенно не чувствует себя в безопасности; животный страх циркулирует по венам. Он сумел пережить одну ночь, может, переживёт и эту? Сколько отмерили ему времени? Бесконечные вопросы без ответов режут по легким наждачкой. Если бы он только знал, если бы только знал, имеет ли смысл его борьба... Билл задумывается: тогда что? Неужели бы он спасовал? Неужели бы он отступился? Хмурится, не знает, что ответить себе. Сомневается, но находит ответ. Перед лицом смерти он честен с собой: чем сильнее она наступает на пятки, тем сильнее его воля выжить. Какая ирония, ведь за вечер до своего вылета он пытался застрелиться в своей задрипанной комнатушке, выделяемой ему работодателем. Господи, какая же жестокая ирония... Билл, чувствуя ком горечи, заходится в нервном смехе, переходящем на крик. А затем он клюёт грудь носом и всхрапывает. Это не он смеялся, это его сознание. Мифический смех с укоризной ему напоминает: не спать! Билл ворчит, снова садится неудобно, чтобы противостоять этим теплым, заманчивым рукам сна. Будь у него возможность прямо сейчас что-то написать, хотя бы последние строчки, изложит мысли человека, который вновь цепляется за жизнь, такую призрачную и далёкую. В рюкзаке на самом дне покоится личный дневник, исписанный трагичными переживаниями и поисками смысла после похорон жены, и Билл с тоской думает о том, что однажды придется пустить его на растопку. Он представляет, как чернеют страницы, объятые пламенем, как быстро истлевают, на глазах уничтожая часть его жизни, и не может избавиться от ощущения, что кто-то выжигает часть его самого. Билл отмахивается от навязчивого видения поворотом головы и вновь прикрывает глаза. Отдохнуть. Едва набраться сил... Судорожно выдыхает спаренный воздух к потемневшим небесам, морщится от боли, когда передвигает ногу в более удобное положение. Билл не может уснуть. Как только чувствует, как проклевывается сон, как перед глазами развивается фантазия уставшего мозга, заставляет себя встрепенуться. Откроет слипшийся глаз, затем второй, подбросит в костёр хвороста, вновь уставится в согревающий огонь, пока глаза не заслезятся. Где-то раздаётся громкий хлопот крыльев, и Билл с унынием сопровождает взглядом далекий ствол встревоженного дерева, верхушка которого видна благодаря россыпи звезд на небе. Будь у него ружьё или пистолет, завтра он бы подстрелил себе неплохой обед. Но без оружия в таком виде, когда каждый шаг отдаётся клёкотом боли в ноге, из него охотник неважный. Ловушки Билл мастерить не умел, а сбивать птиц камнями или палками у него вряд ли получится.
Вторя его мысли, в круг из сухих веток врывается длинноухий. Прыткий, даже едва уловимый глазом заяц проносится по снегу и юркает в первые же кусты, вынуждая Билла только подавиться мечтами о жареном мясе. Ну, ничего, может он придумает что-нибудь... Снова раздается хруст, Билл инстинктивно поворачивает голову на звук. Может, где-то рядом заячья нора, которую можно разворовать? Спящего зайца достать легко, а шкура с них сдирается ещё проще, тут даже и нож не нужен, просто тянешь с разных концов. Он щурится, слегка подаётся вперёд, чтобы разглядеть чужой силуэт, а потом застывает со встрявшим комом в горле. Одной рукой Билл моментально тянется к кострищу, сгребает окостеневшими то ли от ужаса, то ли от холода пальцами толстый сук и поднимает его в воздух, второй нащупывает кусок металлолома. На границе сухого круга, не подавая никаких звуков, отсвечивают глазами, будто жёлтыми фонарями, волки. Слабый свет огня едва выхватывает края заострённых морд. В тишине ночи эта воплощенная картина кошмара усиливается в разы, и от нее сжимается всё нутро. Липкий ужас пронзает каждый позвонок. Билл в напряжении приподнимает сук повыше, угрожая мохнатым тварям. Страх колотится о рёбра с чудовищной силой. Билл смотрит в огромные, хищные глаза, и не знает, чего ему ждать. Медленно отодрав спину от дерева, он так же неспешно встает, убивая в груди крик боли, царапает ладони за грубую кору.
– Назад, – негромко, но твёрдо, с уверенностью того, кто борется с природой, а не покоряется ей. Зверь огня боится, а у него этого добра много.  Не зря он его стерёг. – Назад, – повторяет, а у самого уже спина взмокла от волнения. Прежде он никогда не сталкивался с кошмаром так близко, на расстоянии пары рук до опасной, усеянной россыпью клыков пасти и животной потребности загрызть добычу.
Биллу страшно. Биллу больно. У Билла нет выхода. Но ещё сильнее Биллу хочется увидеть рассвет, поэтому он крепко сжимает оружие в руках и готовится к худшему. Пусть только приблизятся, пусть только попробуют – мгновенно отхватят жалящим, как оса, огнём промеж голодных глаз. Стиснув зубы до скрипа, Билл делает короткий взмах суком, смазывая черное полотно красным мазком. Опасное, страшное тепло, которое угрожает волкам и запрещает им приближаться.
Пошли прочь!
Билл отчаянно не хочет умирать в этом лесу.[NIC]William[/NIC][STA]alone in the wild[/STA][AVA]https://i.imgur.com/idhbHfj.png[/AVA][LZ1]БИЛЛ, 47 y.o.
profession: обвальщик[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/FZ1Fjbh.gif https://i.imgur.com/O2dlXof.gif[/SGN]

+2

19

Ночная темнота играет хищникам на руку. Они могут позволить себе неторопливо окружить добычу, примериваясь, прицеливаясь - чуют, что та никуда не денется. Им невдомёк, что перед ними за существо - в этом глухом лесу вряд ли когда-нибудь бывали люди. Стая никогда не сталкивалась с охотниками и не знает, что при желании правильно подготовленный человек может превратить в добычу каждого из них. И поэтому волки не испытывают страха при виде незнакомого двуногого создания, такого нелепого, лишённого рогов, когтей, острых клыков и прочих дарованных диким зверям природой способов защиты. К тому же, как находчиво соображают волки, создание отбилось от своей стаи. Значит, больное. Значит, никто не придёт ему на помощь. Значит, не сможет сопротивляться.
Значит, станет идеальной добычей.
Они приближаются одновременно, слаженно, удивительный механизм дикой командной работы. Широкие мохнатые лапы почти неслышно шуршат по снегу, пасти угрожающе оскалены, обнажая ряд кривоватых зубов. Челюсти волка в несколько раз крепче челюстей немецкой овчарки. Вцепятся - испугом не отделаешься.
Однако хаотичные движения добычи всё же заставляют хищников поколебаться. Пусть они не опасаются самого человека, их явно пугает огонь - чрезмерно жаркое тепло, неприятно обжигающее носы и слепящее привыкшие к темноте глаза. Лёгкой наживы не получается; волки начинают нервничать. Злиться.
Со всех сторон раздаются внушающие ужас звуки - то глухое рычание, то угрожающий лай. Стая не собирается отступать, даже встретив препятствие; волки жаждут доказать, кто хозяин в этом лесу. Доказать, что никакая вершина эволюции не спасёт одинокого человека от натиска опасностей родной планеты. В самом деле, кто мы, люди, без привычного быта больших городов и поддержки технологий?
Наконец звери решаются: то один, то другой подпрыгивают к жертве, клацают зубами воздух, натыкаются на жар пламени и с жалобным визгом отскакивают в сторону. Их собратья нервничают ещё сильнее, рык звенит в ушах, громкий лай эхом разносится по всему лесу, но яркое пламя вынуждает стаю держать дистанцию...
...до тех пор, пока один из волков не решает тихонько обогнуть поле битвы и подло напасть сзади. У диких животных отсутствует понятие чести и совести, хищник не чувствует ничего, кроме голода, кроме желания впиться зубами в беззащитно обнажённую кожу шеи. Конечно, набросившись, он не достаёт до лакомого участка - лишь впивается в бок, и то по большей части в одежду, но внезапное нападение сбивает жертву с толку, и секунда замешательства - всё, что нужно стае, чтобы воспользоваться численным преимуществом.
Ловко уворачиваясь от хаотичных взмахов, они наскакивают, буквально повисают на разных частях тела, в конце концов успешно сваливая добычу на холодный снег. Одежда не позволяет сразу добраться до мяса, но то лишь вопрос времени - под острыми зубами хищника ткани рвутся, и сквозь неровные дыры клыки начинают царапать кожу. Несколько секунд уходит на заведомо проигранное противостояние, пока тот самый подлый волк не прорывается через кольцо рук, из последних сил отталкивающих от себя слюнявую пасть. Он мечтал добраться до шеи, до горла, почувствовать, как трепещет жилка в агонии последнего вздоха, и кровожадная мечта зверя осуществляется.
А вокруг так красиво. Тихо, если не считать шума волчьей возни и предсмертных хрипов человека. Мутнеющий взгляд бессмысленно устремляется вперёд, в небо - и оно, конечно, плохо видно из-за плотно сплетённых древесных ветвей, но как великолепны эти сверкающие снежные шапки, как поразительна нетронутая природа!.. В какой-то степени дикий лес - лучшая могила, нежели горящий самолёт.
Сова, ещё одна ночная хищница, сидит поодаль и равнодушно наблюдает сверху за жестокой расправой. У совы, как и у волков, нет эмоций, у неё начисто отсутствует эмпатия, и она не сочувствует добыче - лишь надеется, что и ей перепадёт кусочек, когда стая насытится.
Последняя мысль, которая ещё успевает мелькнуть в сознании жертвы - образ Эммы. Он чудится повсюду: завитки волос - в пляшущих линиях костра, изгиб тонких рук - в изящных молодых веточках, белизна улыбки - в сверкающих с неба звёздах. Она везде и рядом, будто стремится усмирить беспокойство и унять боль, пытается заверить, что всё будет хорошо. И, наверное, если придерживаться религиозных догмат, действительно будет. Теперь они воссоединятся - в другом, лучшем мире. Снова будут вместе по-настоящему, а не в памяти и на фотографиях.
Место крушения так и не найдут. Будет считаться по умолчанию, что все пассажиры погибли в ходе катастрофы.
[NIC]The Unknown[/NIC][STA]death is not an escape[/STA][SGN]The oldest and strongest emotion of mankind is fear, and the oldest and strongest kind of fear is fear of the unknown. © H.P. Lovecraft
https://i.imgur.com/t1k5p47.gif https://i.imgur.com/NuuBlUX.gif
[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/Hg9s3kh.gif[/AVA]
[LZ1] [/LZ1]

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Любовь к жизни


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно