внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от скорпиуса малфоя [эппл флорес] Сегодняшний день просто одно сплошное недоразумение. Как все могло перевернуться с ног на голову за один месяц, все ожидания и надежды рухнули одним только... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » Монета на ребре


Монета на ребре

Сообщений 1 страница 20 из 22

1

Naomhan O’Shea & Sunny Vilevich
http://s8.uploads.ru/jJbWe.jpg

Занимательная математика: при броске монеты с известной частотой выпадает либо орел, либо решка, аверс и реверс.
Но в одном из шести тысяч случаев пятицентовая монета может встать на ребро.(c)

+4

2

Ограбив утром Курта на полстакана крепкого кофе и жевачку, он оставил его на первом этаже. Они избегали смотреть в глаза друг другу - а значит, в ближайшее время едва ли встретятся снова. Иных людей тайна связывает. Других - разводит.
Через несколько часов мэрия станет маленьким организованным ульем.. нет, термитником, и среди коричнево-серых спинок встреча им вряд ли грозит. А пока Санни, бежав длинных пустых коридоров, разыскал лестницу и поднялся повыше. Кажется, именно сюда приводил его Гарри на "перекур".
Человек повыше мог закинуть локоть, подпереть голову и с долей романтического лоска взирать на город, где отступала под рассветным солнцем тьма, смятая ударом колокола. Санни пришлось встать на цыпочки и наполовину повиснуть на обоих локтях - сначала чтобы подвинуть пепельницу, которой служила консервная банка с аккуратно вскрытой крышкой, затем - чтобы осторожно придвинуть ближе свою находку.
То ли мотылек, то ли бабочка - он не был силен в энтомологии - видать, залетела в окно или дверь внизу, у выхода. Растерявшись, забилась в поисках выхода - молодая и сильная, поднималась все и выше, от этажа к этажу, пока не осталась здесь, растерявшая силы и чешуйки с крыльев. Волшебную пыльцу, переливающуюся цветом.
- Не ощущая, не дожив до страха, - Санни осторожно коснулся хрупких крыльев. - ты вьешься легче праха над клумбой, вне, похожих на тюрьму с ее удушьем.. минувшего с грядущим..
Шаги, кажется, раздались прямо над ухом, и словно школьник, застигнутый с поличным, Санни поспешно спрыгнул на пол, сжимая тлеющую сигарету в кулаке. И чертыхнулся с досады. Хорошо отработанные рефлексы - не всегда благо. Хотя поднявшийся в курилку - Санни кинул быстрый взгляд искоса - всё же изрядно напоминал среднего по палате учителя - в меру небрежный вид, ровный взгляд да очки в грубой оправе.
- Привет, - нехотя проговорил Санни, сдвигаясь и давая места. Усевшись на узкие перила, он зацепился для верности ногой и достал зажигалку.
[NIC]Sunny Vilevich[/NIC] [STA]выжил - из ума и просто[/STA] [SGN]Одиночество — опасная вещь. Если оно не ведет тебя к Богу, оно ведет к дьяволу. Оно ведет тебя к самому себе. (с)[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/o9JawOz.jpg[/AVA]

Отредактировано Michael O'Connor (2020-05-27 23:59:11)

+3

3

Час рассветный весенний долгий. "Апрель-первоцвет", - думает Ниван отстранено, когда идет по коридору. Мэрия как мэрия откроется с восьми, а пока здание сонное и гулкое. Пустые коридоры, бледные тени, выхолощенные белесым искусственным светом. Ночью здесь бродят редко: опасно и недальновидно.
Секретарь поднимается на два этажа по черной лестнице. Там на площадке, в закутке, небольшое помещение - курилка для тех, кто попроще, и не царит в кабинетах. Здесь собираются рядовые клерки, усталые работяги и техники. Все те, кто превращает мэрию в живой тревожные улей. Ниван любит именно этот пяточок, продуваемый ветром, со срипучими створками-окнами и потемневшей потрескавшейся краской. Он мог бы дымить в своей комнате, открыв пошире окно, чтобы обмануть сигнализацию. И признаться, часто так делал - заваленный делами и бумагами. Но только тут, на девятом этаже, была своя особая прелесть: иногда курилка была пуста, иногда оживала голосами. Курилка была неиссякаемым источником информации: слухов, пересказов и шепотков. Простые люди знали много, делились охотно, принимая Нивана за своего: одевался секретарь неброско, потерто и разношено, курил простые сигареты и таскал на носу дешевую оправу. Он был в меру обросшим, но не достаточно неряшливо, чтобы вызвать отторжение или подозрения, а беседу завязывал легко.
Сегодня Ниван на девятом этаже неожиданно не один, и это его расстраивает. "Не один" означает, что пора прибирать лицо, выхолащивать движения, превращаться в рубаху-парня. Но секретарь немного ленится и медлит, давая себе простор для внутреннего маневра.
- Привет, - он вскидывает узкую длинную ладонь с грубыми суставами и сухой кожей, - Прохладно сегодня.
Разговор ни о чем, зацепка для слов. Не знаете с чего начать - говорите о погоде. По статистике атмосферные явления - самый частый предмет для беседы незнакомых людей. Она клей, прослойка и защита. О погоде можно говорить бесконечно: короткими меткими фразами или тонкими высокими словами, или колючим едким слогом. Несчастную погоду можно воспевать, одобрять, сетовать или критиковать. За ней можно спрятать десятки мнений и сотни намеков. Отличная штука - погода.
Ниван облокачивается о парапет и неспешно закуривает - все его движения размеренные, говорящие: у этого парня море времени. Пока.

+3

4

Санни занят: реанимирует сигарету. Здесь они дороже валюты, здесь они надежней валюты, здесь лучше хранить заначки в них, чем в валюте. Лучше хранить, чем выкуривать - всё равно что самокрутка из баксов там, на воле. Каждая затяжка - признание в мажорстве Когда-то такой же ценной казалась последняя сигарета из пачки, разделенная на "своих" - незаконная школьная курилка на птичьих правах, вся - птичий базар, готовый вспугнутой стаей сорваться с места на первый же "шухер".
Привычка становится золотой - но всё еще не дороже еды. За эти пару дней Санни уже успел задуматься, проще бросить курить - или есть.
Второе было бы выгодней.
- Ага, - рассеянно отзывается Санни, поглощенный процессом. Голод и холод идут рука об руку. Где холодно, там голодно - там всегда хочется есть. Зима в Калгари не злая, но горы бывают недобры. Всегда следи за погодой. Всегда следи за пайком.
Холод и голод всегда идут рука об руку. Когда голодно, ты всегда будешь мерзнуть. Чем дальше, тем больше. Пока не окоченеешь - пока не околеешь. Во влажных пасмурных местных туманах Санни мёрз с тех пор, как у него спал жар.
Санни больше не знал, хороший ли это знак. В бреду ему было хотя бы тепло.
Так что он отзывается очень рассеянно, потому что занят. Реанимацией редкой валюты, для того, чтобы пустить её по ветру.
- Береги тепло души, - говорит он. - Закрывай рот...
Вредные привычки всегда обходятся дорого. Цена в Нефасе может оказаться и вовсе запредельной - цена сигарет, а может, цена беззлобной перепалке на территории, где люди повязаны обетом перемирия.
В той жизни. Оставшейся снаружи при неудачном раскладе тебя ждет, ну.. Пара ударов под ребра? Расквашенный нос? Здесь детские игры закончились. А Санни все никак не привыкнет, насколько всё стало серьезней. Никак не научится следить за руками. Следить за словами.
Сообразив, что ляпнул, Санни поднимает голову, пристально, исподлобья глядя на собеседника. Высматривая на его лице движения души. Высматривая в его фигуре движение к себе. Готовый.. ответить.
- Так у нас говорят, - тихо добавляет он. - Но я уверен, что ещё распогодится. Где-то к полудню.
В пальцах его медленно, нервно скользит дешевая зажигалка. Туда и обратно.
[NIC]Sunny Vilevich[/NIC] [STA]выжил - из ума и просто[/STA] [SGN]Одиночество — опасная вещь. Если оно не ведет тебя к Богу, оно ведет к дьяволу. Оно ведет тебя к самому себе. (с)[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/o9JawOz.jpg[/AVA]

Отредактировано Michael O'Connor (2020-05-27 23:59:00)

+1

5

Ниван смотрит за попытками подростка "оживить труп" с интересом - смятый недокуренный окурок отказывается распрямляться, возвращаться к исходному, расплата за испуг - а потом молча протягивает пачку - бери, не стесняйся. И смотрит открыто, немного любопытно: вытянет или нет - сытый кот за смелой мышью. На самом деле, для грызуна здесь, в городе-с- Колоколом, лучше побыть трусум: спрячься в норку и, может быть, тебя не достанут. Может, ты даже сможешь свить гнездо. Это логично. Это правильно. Самая верная тактика. Но Ниван верит, что жизнь любит других - смелых.
- Береги тепло души. Закрывай рот...
А еще Ниван любит искренних, и реакция неожиданного собеседника ему нравится - она не выглядит фальшивой. Скорее, от нее тянет растерянностью: будто парня застали врасплох, и он привычно срезал, а может, наоборот, включился.
- Алиш, - представляется Ниван привычным своим-не своим именем и, наконец, расслабляется. Он смотрит в окно, туда, где вовсю разгорается рассвет: теплым вселяющим надежду светом. Ниван чувствует как, в это мгновение, мир становится лучше, ярче, насыщенней. Иногда он думает, что ради этого и живет: мимолетных инстинктивных радостей.
- Здорово, если выйдет солнце, - соглашается Ниван, - Город с ним кажется намного добрее.
Он улыбается неожиданно легко, широко и исеренне. Зажатая в зубах сигарета подсвечивает скулу и губы.
- Но здесь редко весной погожие деньки. А может, это я других не видел.
На секунду охватывает грусть и обволакивает  печаль. Она огромна, тягуча и весома, как серое комковатое ватное одеяло. Ниван ощущает тоску огромной черной птицей, чьи крылья сжимают плечи, горбят спину и сдавливают ребра. И упрямо смотрит на солнце. В глазах становится неприятно и, будто, влажно.
"Это все, потому что свет слишком ярок", - раздраженно проносится мысль.

+3

6

Санни болтает ногой, но не улыбается. Город уже научил многому. Не спрашивать "закурить". Не ходить доверчивым бараном, овцой на заклание. Знать, что от улыбки ничем не отличается нож. Что здесь они чаще ходят парой, чем нет. "Два Кей" влились бы здесь как родные. "Два Кей" откинулись бы в ближайшие сутки. Им никогда не везло.
Еще Город научил другому. Дают - возьми. И убей. Так себе заповедь в местном завете. В здании тихо, на лестнице ни души. Но это Башня, не улицы. В Башне по пустякам не лают, сказал Курт. В Башне дерут горло сразу. Не веришь - проверь.
Санни непроизвольно дергает плечом и протягивает руку - пальцы ободранные, но согретые движением, ловко "снимают", как из колоды, верхних две сигареты.
Он молча поднимает брови, закуривая. Мол, упс. Моральный ущерб. Он берет две, а хотелось бы все. Но на жадных тоже ставят капканы. Санни волочет за собой беседа, как лениво волокла по осени река сброшенную листву - застывая на поворотах. Раздумывая. Тихо о камни вздыхая. Теперь Санни знает имя, и этому он не рад. Имя дает власть. Имя растит связь. Имя гораздо больше, чем он хотел бы о нём вообще знать.
Алиш. Почти как Алист - "с креном". Добрее.
Санни смотрит на эту улыбку, на этого человека, такого чуждого этим трем дням, что он провел здесь. Такого чуждого ему самому - с этой невинной его болтовнёй с утра пораньше. Пораньше с утра, когда щуришь глаза, не узнавая спросонья ни себя, ни слова - если спал. Когда не очень-то уже понимаешь, кому действительно здесь не место.
Тебе. Или ему. Алиш как первый лед, лизнувший реку и лужи, проблеск на позднем солнце, которое лишь притворяется, будто греет. Играет в игру, обмани или погуби. Обмани да и погуби - тоже.  Кромку льда ломают ногами. А людей - правдой. И, иногда, добротой.
- "Кажется", говоришь, - Санни спрыгивает с перил, убирает сокровища по карманам. Его голос усталый, не злой. Он кажется себе стариком. - Миражи не к оазисам ведут. А долиной смертной тени.
Новообретенный опыт говорит ему: прочь. Алиш тоже мираж, от макушки до пят, откуда ещё здесь такая улыбка - рассвету.
Обманке, иллюзии, лживой моргане, прикрывающей ад. Оправдывающей ад. Санни подходит вплотную, бережно забирает крылатый труп, а бычок скармливает банке. Честный обмен. В памяти тает взгляд, каким с ним прощался Харон.
- А о солнце... Всё уже так, знаешь ли.
О беде другого или молчи. Или предупреждай. Не рассказывай наших тайн. Грязи за собой тоже не оставляй. Он медлит, а затем странно, с неловкостью улыбается, указывая на себя большим пальцем.
- Я - Санни. - и, отвернувшись, быстро спускается по лестнице прочь, не оглядываясь.
- Привет.
[NIC]Sunny Vilevich[/NIC] [STA]выжил - из ума и просто[/STA] [SGN]Одиночество — опасная вещь. Если оно не ведет тебя к Богу, оно ведет к дьяволу. Оно ведет тебя к самому себе. (с)[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/o9JawOz.jpg[/AVA]

Отредактировано Michael O'Connor (2020-05-27 23:58:52)

0

7

- Миражей и нет, - качает Ниван головой и улыбается - приглашение к беседе, непринужденным пассам слов - но улыбка гаснет под взглядом парня, хмурым сведенным бровям (замечает ли он их?), напряженной спине, усталым, чуть неуклюжим движениям. И все же Ниван продолжает, - пока милость да сопровождают меня во все дни жизни моей.
Он рассматривает незнакомого парнишку, не зная в это мгновение, что хочет увидеть: отмечает его черты и движения, особые приметы и обыденные вещи. Старается схватить образ, оставить его отражение в глубинах памяти - вдруг пригодится. Почти наверняка. В этом городе любая информация полезна.
Разговор вьется. Терний, шипы и прут.
- Не знаю, - Ниван не спорит, отмечает просто и открыто, - город крепко хранит свои тайны.
От сокращения дистанции по спине пробегает неприятный холодок, и он напрягается, подбирается, готовый отразить удар - здесь безобидное почти всегда опасно - но парень лишь кидает окурок.
"Быстрый", - отмечает Ниван: сам секретарь еще не успел и половину сигареты уговорить, - "И имя под стать, а, может, прозвище под момент."
Обманка и ловушка, иллюзия и морок. Но разве Нив сам не отрицал их существование сейчас в благое нежное утро?
- Удачи, Санни, - он машет рукой и отворачивается к окну.
День вступает в силу.

+2

8

Реверс.

Olafur (Ólafur) Arnalds (feat. arnór dan) – so close

Удача и правда Санни сопутствует. Гарри весь день не до него - забегает на пару минут, выдать задание и пропадает на несколько часов. Удается даже подремать, разобрав стул в их маленьком кабинете-каморке, забитой под завязку равно полезным и ненужным - не повернуться. Того и гляди, свалится что-нибудь на голову с забитых полок, скрытый убийца.
Санни снится старый дом в глубине леса, путаные звериные тропы, запах пороха и птичьи перья. Индейский ловец, свешивающийся с потолка, женщина, плетущая косы - волосы в серебряной седине, одеяло, пропахшее псиной. В окно бьется бабочка, он подходит ближе - и, порхнув ему в лицо, насекомое застывает на окне. С распахнутых крыльев скалится череп. "Мертвая голова".
Ест Санни без аппетита, а после встречается с Куртом - на "водопое". Десять минут они стоят рядом, бок о бок, их руки двигаются в одном темпе, их лица и дыхание спокойны. Они ни разу не сталкиваются локтями, не встречаются взглядами - и расходятся, не обменявшись и словом, унося одинаковые кружки с одинаковым чаем.
Чай остывает в кабинете, плотный до черноты, оставляя грязный ободок. Вместе с ним остывает и наливается чернотой что-то живое в нём самом. Что-то бывшее живым -совсем недавно. В баре, распаленное алкоголем на голодной желудок, в подворотне, где к виску прижимался ствол, а в руке лежала, как родная, согретая ладонью рукоять бритвы. Что-то, бывшее живым, когда он шил наживую распоротое предплечье Курта. Что-то, бывшее живым, когда он увидел свое отражение в зрачках огромных, потемневших от боли, рыжих глазах.. кого? подельника? Все равно - бывшего.
Больше Санни не рискует показываться - активный термитник итак нет-нет, да и кидает вслед острые взгляды, под которыми он сильнее сутулится, да ускоряет шаг. Ему, скорее всего, кажется - какое дело кому? Не в этом Вавилоне, где одни лица то и дело сменяют другие, а языки смешиваются в какофонию, и даже жесты говорят о разном. Этот город пугает его каждым новым лицом - и только к концу дня Санни начинает понимать, откуда эта паника. Мозг просто спотыкается каждый раз, встречая лица мужские вместо женских, там, где "им делать нечего".
Чтобы занять себя, успокоиться, загрузить голову, Санни разбирает давно брошенные бумаги. Авгиевы конюшни. Самый верх. Гарри уходит, не прощаясь. То, что его больше не стоит ждать, до Санни доходит сильно позже - тот забрал свой потрепанный кейс. Тем лучше. Когда Башня пустеет, Санни спускается дважды - предупредить охрану, а затем, спустя несколько часов беспокойного сна, вымыться в туалете. И покурить.

Влажные волосы холодят затылок, пустые коридоры сумрачны и тихи - кое-где освещение вспыхивает на звук шагов, но в основном - нет. Черная лестница темная, зато в окнах видны огни города, тонущие в непроглядном мраке за его пределами, да звезды. Линию постов отсюда не видно. Да и к лучшему. Калгари не был похож на неспящий Ванкувер, но такого неба - чистого, яркого - там не было на памяти Санни. Он заглядывается в окна, не торопясь достичь "вершины". Темный, молчащий город плывет мимо, пролет за пролетом, заискивающе заглядывая в окна Башни. Мордор.
Медленно поднявшись, давая времени глазам привыкнуть к рассеянному слабому свету, Санни видит знакомую фигуру, очерченную свету, и против воли улыбается. Вот и вторая встреча в этот день, и снова на прежнем месте, и этот намек на рутину кажется хрупкой, но такой нужной опорой для этой новой реальности.
Миражи, которые мы рисуем себе сами, прочнее и опасней чужих. Увлеченный миражем, Санни забывает о времени - он строит на призрачных опорах невесомый, прозрачный облачный замок, полный последовательных, рутинных дней.
Не хочешь знать меня - чёрт с ним.
Нам всем будет так легче и проще с теми, с кем связывает только короткий разговор да щелчок зажигалки. Никаких обязательств. Ничего личного.
- Доброй ночи, - тихо говорит Санни. - Алиш.
Он устраивается на перилах с сигаретой и кружкой. Без куртки немного прохладно, в темноте белеют руки и принт на футболке -  веселый роджер. Хоть кто-то остается весёлым. Город ему в масть.
- Я же обещал, что день будет ясным.
Его шутки в этом сезоне не из лучших. Санни плевать. Он слишком устал. Бесплатное стенд-ап шоу - желающие пожаловаться могут пройти к чёрту. Дирекция здесь точно - рогатая. Реальность приятно плывет, оставаясь прозрачно-ясной, как бывает только ночью.
На излете длинного-длинного, трудного дня.
Устроив кружку на колене, Санни ловит лунный свет клейменной ладонью - освобожденный от бинта рисунок - темная рогатая гримаса на бледной коже, в темных росчерках царапин. Огонек сигареты, зажатой меж пальцев - алый глаз.
Сам - часть той силы, что вечно хочет...
[NIC]Sunny Vilevich[/NIC] [STA]выжил - из ума и просто[/STA] [SGN]Одиночество — опасная вещь. Если оно не ведет тебя к Богу, оно ведет к дьяволу. Оно ведет тебя к самому себе. (с)[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/o9JawOz.jpg[/AVA]

Отредактировано Michael O'Connor (2020-05-27 23:58:43)

+1

9

Новый день похож на вчерашний, вчерашний на позачерашний - Колесо крутится, лишь изредка застревая. Распутья тут нет, нет даже иллюзии выбора. Счетчик жизни отмечает пункты: архив, кабинет, архив, звонки, кабинет, выбежать за обедом в забегаловку неподалеку - для себя и Айзека, иначе тот и забудет - звонки, собрать две папки, подписать бумаги, кабинет, звонки. Ниван напоминает себя толи белку в колесе, толи Белого Кролика: он всегда успевает, но всегда опаздывает. 
Когда мэрия затихает, и ее большая часть уходит на жилые этажи или, и вовсе, покидает здание, ища дешевой любви, наслаждений и утоления безумия на изнанке города, Ниван чувствует себя выжатым. Ему нестерпимо хочется курить, прислонится к шершавой серой стене, а, может, и вовсе сесть на ступени площадки. Сложить ладони лодочкой, зажечь спичку, и неспешно прикурить. И сидеть, смотря как дым уплывает вверх, стремясь достигнуть потолка, самого верхнего этажа, но исчезая раньше. Ниван утомленно думает, что нужно найти себе помощника. Но абы кого не возьмешь, а привести "своего" - мечта посложнее звезды в ладони. Луну с неба достать и то легче. Ниван хмурится.
Он ужинает, разогревая покупную готовую еду: на вкус она так себе, но выбор не велик. И опять без мяса - роскоши в Нефасе - Ниван его боится брать, если только не целую тушку курицы или кролика. Кто захочет попробовать человечины от ушлого торговца не хотелось? Жизнь людей здесь стоила дешевле говядины.
Голова гудит, но отступает после кружки чая, а после сигареты и вовсе обещает стать сносной - остается лишь вялая тяжесть. Оставалось выпить таблетку, чтобы не устроить охоту на всю ночь. Но сегодня она впрок не идет, избавив мужчину не только от себя, но и ужина.
Выходит Ниван через полчаса из душа с полотенцем на плечах. Он натягивает джинсы, кеды да захватывает пачку с зажигалкой - уйти в курилку, в комнате невыносимо давят стены. Прилив он чувствует уже на лестнице. Отступать поздно, большая часть пути пройдена. Ниван замирает, быстро молится, чтобы в курилке никого не оказалось, и продолжает спуск. Он чувствует как идет волна: то тише, то сильнее, все настырнее ударяясь о еще чистый разум. Он чувствует прилив как муть, пленку на сознании.
В курилке, кажется, никого, но Бог сегодня отворачивается от него (только ли сегодня?), когда мальчишка спускается. "Не повезло", - вяло думает Ниван, - "Да упокоит, Господь, его душу". Это грустно, и Нивану хочется прикрыть глаза.
- Привет, - улыбается Ниван, он выкапывает имя из дневных завалов, зараженный разум отказывается работать, - Санни.
"Солнечный мальчик, красивый, но запятнанный уже. Жаль", - мысли чужие, тяжелые, острые: Ниван будет потом себя ненавидеть.
- Ты был прав, - Ниван соглашается и поднимается на площадку, - Погода выдалась чудесной.
И легкий кивок: благодарность и приветствие.
- Санни, - говорит Ниван медленно, когда закуривает сам, - За что ты здесь?
Маятник внутри медленно начинает качаться.

+3

10

Теперь, когда глаза привыкают к полумраку, Алиш.. его вид, его речь.. будят в нём смутное, подспудное чувство тревоги, привычное по ночам - мешающее уснуть. Запускающее бесконечное колесо сансары. Санни опускает глаза. Остывший чай в кружке медленно вращался, как то колесо, непроглядная чернота бытия во плоти - на поверхности дрожало отражение тлеющего огонька, как трепещущие крылья.
Вопрос не был ни тактичным, ни светским. Это вам не погода. Но знал ли Санни, что в этом Вавилоне сходило за манеры?.. Не лезет в драку, считай, джентльмен? Под гнетом замешательства тихо звенят хрупкие башни незримого замка.
И медленно осыпаются в пыль.
- Я?.. - повторил Санни, обняв кружку обеими руками. Стоило поднести к губам, с темной поверхности на него взглянуло размытое белое пятно. Его лицо. Санни слизывает с губ горечь. Чай не горше памяти - та последняя, как и вина, давно пропитали насквозь. Каждая хочет взять в руки лом и распять его на том колесе. Переломать недоломанное. Редкое единение.
Алиш едва ли ждал статью и параграф. Это был бы веселый ответ - это был бы веселый посыл. Здесь оказываются только с одной статьей. Той, которая - почему-то - перекрывает совокупность других. То ли оттого, что в ней ищут причину. То ли оттого, чтобы не создать, невзначай, убежища. То ли с точным расчетом на достаточно заселенный ад.
"За дело," - мог бы ещё сказать Санни, принимая и подписываясь - не только то обвинение, выдвинутое прокурором, но и то, многократно прозвучавшее в его голове. Никогда не бывшее мыслью изреченной, а от того - куда правдивее. Но и этого Алиш ждал едва ли. Было ему вообще дело, чего от него ждал случайный знакомый?
Пошли его к черту.
За что я здесь?..

Что я должен сказать?
Память неясно шепчет - слова и лица, в зале суда начищенный паркет. Начищенные ручки, сверкающие пуговицы, матовый блеск наручников и блики на линзах и ручках; полированное дерево скамей, трибун, кресел. Тогда ему было кристально ясно, за что.
Санни неосознанно сжимает крестик, болтающийся на запястье.
Почему же теперь...

Горше пыли, горше полыни среди воды и жженого сахара - обжигает не хуже, память.
- За опоздавшими не возвращаются! - кричал Келли, лихо дав по газам - новенькую тачку отец довел до ума только вчера. В шальной - ошалелой -  пылкости был он весь: горячечная вспышка, солнечный удар, крыло тайфуна. Тот, кто оставался глотать пыль у обочины, глотал тоску о несбыточном. Хранил задорную улыбку и хитрый прищур. До дома у озера путь шел неблизкий, но та улыбка была - маяк.
За опоздавшими не возвращаются. Это был другой ответ: почему здесь.
- Хочешь знать? - сидя у края причала на грязном, полугнилом дереве - в белом платье, Коллет болтала ногой, касаясь босой ступней прохладной воды. Подол темнел, набухал влагой - выше и выше, много выше того края, где касался воды - очерчивал бедро всё яснее. - Хочешь знать, почему?..
Её бледное, веснушчатое лицо, запрокинутое к небу, слепо следило бег облаков остановившимся взглядом - тем, каким она смотрела на него, пока Санни вытирал её длинные, стройные ноги, расцветающие бутонами синяков.
Он не хотел. В глубине души он знал, почему. Когда-то давно, когда-то до того, Адриан сказал: ты не подходишь.
Вбив его лопатками в нагретое дерево крыльца, Адриан сжал ему подбородок - крепко, до боли, запрокинув голову и глядя в глаза: серое, стальное лезвие, доставшее до сердца. Вошло со вздохом сквозь зубы, обожгло горло и прошило насквозь, парализовав. Адриан сжал губы, но хватка его смягчилась, и краткой, неожиданной лаской коснулась волос. Ты не годишься, - сказал он. Хуже удара. Больнее.
Это был другой ответ: почему ты.
Коллет, что была добрее других, всегда отворачивалась последней. В её прозрачном, навеки недвижимом взоре, каким она взглянула на него в прощальный раз, мелькало отражение той, прежней, доброты. Прежде, чем отвернуться, Коллет с жалостью шептала ему: если бы только ты... И, покачав головой, уходила вместе с другими.
Оставляя его глотать горечь памяти. Пыли. Воды и полыни, и жженого сахара, обжигающего до слез.

Что же она говори...
Ах, точно.
Право нужно заслужить... и на смерть тоже. Всё незаслуженное - равновесное плечо,  на другом конце которого всё, что.. Её доброты Санни тоже не заслужил. Память об этом фантомной болью горит на запястье - десять для десяти.
- За жадность, - хрипло отвечает Санни и быстро, коротко затягивается.- Захотел большего, чем заслуживаю.
Отражение огонька трепещет сильнее. Санни крепче сжимает пальцы.
- А ты, - он отдает вопрос в конце выдоха - камень в пруд не брошенный, а тот, что покатился по осыпи из-под подошвы оступившегося, ударился о стенки оврага глухо, да замер, не долетев до дна.
Око за око, вопрос за вопрос. Тот, кто стирает границу, приглашает за порог. А дальше - поберегись. Санни поднимает глаза.

[NIC]Sunny Vilevich[/NIC] [STA]выжил - из ума и просто[/STA] [SGN]Одиночество — опасная вещь. Если оно не ведет тебя к Богу, оно ведет к дьяволу. Оно ведет тебя к самому себе. (с)[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/o9JawOz.jpg[/AVA]

Отредактировано Michael O'Connor (2020-05-27 23:58:34)

0

11

- Но кто решает на земле, сколько ты заслужил? - в голосе Нивана прорезаются нежные спокойные нотки, но тут же гаснут. Колесо плетет размеренно и плавно: оно качается по уже прочерченной колее. Но еще есть иллюзорный шанс удержаться, не сорваться в падение или хотя бы затормозить, раскинуть руки, подставить под удар - смягчить чужую будущую смерть.  Ниван задумывается ненадолго, трет подбородок, все глубже теряясь в мыслях. Его глаза темнеют на мгновение, совсем немного, но, кажется, становятся глубже, чернее. В ним призрак пробуждающейся тьмы, оскал пустоты, куда вот-вот провалится контроль. В это мгновение Ниван ненавидит себя.
- Я? - он переспрашивает, уточняет: тебе правда интересно, ты действительно хочешь услышать ответ, - Я мог бы сказать, что за любовь к семье, земле и Родине.
Ниван горько улыбается. В его словах не тени лжи. Невинно осужденный, но виновный. Двуликий Янус ситуации. Сейчас, из города-клетки он смотрит на прошлое все внимательнее, пропуская его через мелкое сито, оставляя в решете эмоции. И высыпаются лишь факты: убийца и террорист. Можно сколько угодно предаваться иллюзиям, но правда жжет клеймом. Ты виновен, ты в крови. Поэтому каждый раз, когда тело отторгает колеса, ты тонешь в ней все глубже, омывая не только руки. 
- Но за них не ссылают в лепрозории, в Чистилище, откуда нет выхода, а вход всего один. - Ниван продолжает: ночью можно быть честным, - Я здесь за убийства, за знание, что они произойдут, за пособничество, чтобы они произошли. Там я оправдывал себя, прикрываясь целью, находил доводы, но здесь они рассыпались как песочный замок.
Ниван скрещивает руки -ему неуютно неуютно, потеряно. Ему хочется обхватить себя в подобие мучительных одиноких объятий, и покачиваться убаюкивая.
- Теперь я здесь, но долги никуда не исчезли, и до очищения еще далеко.
Он неожиданно подходит к Санни ближе, чтобы оказаться почти наравне. Где-то внутри, под грудиной, появляется знакомое тяжелое томящее чувство: вот-вот, совсем скоро.
- В чем теперь смысл твоей жизни? Ради чего ты просыпаешься?
Ниван задает вопрос Санни. Но ему ли?

+3

12

Там, высоко, нет никого.
Санни смотрит внимательно, наклонив голову к плечу. Камень падает в воду, а вода толкает тяжелые жернова. Те медленно движутся в чужой душе, перемалывая прошлое.
Совесть судья самый справедливый, хоть и немилосердный. Мы всегда знаем о себе правду. Всегда. Только стремимся от неё отвернуться. Мы не любим уродливых лиц...
Санни смотрит, но молчит. И только коротко кивает в ответ на горькую улыбку - вот и на свой вопрос ты ответ знаешь, Алиш.
Мы судим себя лучше других. Сами. Мы знаем, что заслужили. И чего - нет.
Мельница вертится, лопасти широкого колеса выбрасывают слова-воду, отработанную. Журчит-стремится исповедь, течет прочь, ища другой работы.
Чистилище? Да он католик. Как и..
Санни зябко передергивает плечами, прижимая крестик запястьем, пряча его блеск от луны и взгляда. Не взгляда человека, подумаешь, нет, взгляда города, который Санни, словно взгляд живого существа, то и дело ощущал спиной, в одиночестве или в толпе, одинаково пристальный и равнодушный. Словно тот, кто носил кольцо, он стремился укрыться от этого города. Города, по звону колокола обнажающего уродливый лик и по звону его же тот лик прячущего. Как может: то и дело суть нет-нет, да покажется из-под полусонного оцепенения, иллюзии "обычного" гетто.
Ради чего он просыпается - здесь? Санни мог бы усмехнуться и сказать: а разве я спал здесь? Разве была ночь, когда я сомкнул глаза, отпустив душу бродить по миру, и разомкнул после, когда та вернулась, навестив все сады лета, испробовав всех плодов, что насытят её голод, исцелят раны, усыпят тревоги.. Чтобы та вернулась, прочитав в книге книг ответ, успокоивший сердце, чтобы вернулась, коснувшись - той, другой, отправившейся навстречу.
Но откровенность на откровенность - этикет танца при луне.
Ради чего?..
Санни помнит длинные белые линии, шрамы-молнии, молочные на загорелом материном животе - трудное рождение. Долг. Не ради него, а из-за него - чтобы встать. Еще раз, и еще. Опускать голову, но никогда не набрасывать на шею петли. А ради чего? Санни помнит другое. То прикосновение, объятие крыльев-рук раненных, крепкое и невесомое, длинною в год. Свет, касающийся сомкнутых век. Гавань и прибежище.
То, что держало над бездной, сплетаясь с виною в прочный канат. Прочнее любой верёвки. Беззвучнее молитвы. Крепче заповеди, надежней причастия.
- Мой...- его голос тих, рука у рта, сигарета не коснется губ, даже если звучать готово не имя, а.. так. Дрогнувшие пальцы - застенчивая нежность полуглотает слово, смущенно и искренно. - Ангел.. сказал мне: не смей.
Сказал и остался по ту сторону сомкнувшихся врат. На своём месте. А Санни.. отправился на "своё". Он выпускает дым с медленным выдохом и тушит сигарету, мазнув по руке. Но боль внутри сильнее, а свет далек. Так далёк..
- Вот мой смысл. Не сметь засыпать.
Вот только я и не просыпался от кошмаров.
Его канат привязывал его к земле, а десять пуповин - к небу - десять тел в белом. "Его" место..  Город, как решил суд земной. Чистилище? Нет. Это Ад. Лучше бы Богу не быть: иначе Ему пришлось бы ответить - что именно. Что именно он, Санни, совершил - что-то настолько ужасное, что потребовалась вся его жизнь, всё случившееся - и всё милосердие, спасающее его жизнь - для того, чтобы он оказался сейчас и здесь..
Как вышло так, что ни страдания - хах! - земного, не милосердия небесного, не хватило, чтобы...
Искупление страданием? Смешно. Чего и ждать от религии рабов. Подставь под удар щёку. Повинуйся, не поднимая взгляда.
Санни плохо от того, сколько сарказма в этих словах. Так ты такой, Санни? Заблудшая овечка, ищущая не пастыря, но волка? Это твоя религия? Но ведь это она порождает таких, как я. Тех, кто приходит к другим и приносит благую весть. Тех, кто направляет во имя Его на подвиг. На искупление. На жертву, которой нет равных.
Тех, кто приходит и говорит..
Падающего толкни.

[NIC]Sunny Vilevich[/NIC] [STA]выжил - из ума и просто[/STA] [SGN]Одиночество — опасная вещь. Если оно не ведет тебя к Богу, оно ведет к дьяволу. Оно ведет тебя к самому себе. (с)[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/o9JawOz.jpg[/AVA]

Отредактировано Michael O'Connor (2020-05-27 23:57:52)

0

13

Нырни. Утяни в глубину, где спит Зверь морской.
И Ниван подается навстречу: со дна, где только холод и толща воды поднимается тяжелое стылое ощущение - охота начинается. Зверь голоден, он чует добычу, и вот-вот устремится вверх - огромные острые челюсти.
Не надо, не надо, уходи.
Охота всегда легче с прикосновением - ласковое нежное движение. Обманчивое безобидное прикосновение. Ниван встает почти вплотную, но на расстоянии - не спугни раньше времени.  Мысли мечутся испуганными птицами, стремятся прочь, но уходят под воду, и она медленно покрывается льдом - попались! Выученное, вымуштрованное неудачами и болью, подчиняет разум, сковывает цепями, пробивает терновыми шипами, и мысль оборачивается в чистую стрелу из стали и ясеня. Кричи. На миг наступает тишина. Глубина придавливает, Зверь ждет, и будь его воля, воля Нивана - встал бы на колени под тяжестью чужого мира, уперся лбом в потрескавшуюся землю, взошел на крест. Только не это.
Нырни.
Погрузись, отринь прошлое и настоящее. Выбрось до поры, отпусти, пусть течет сквозь пальцы.
Не кричи.
И нет тебя, и мира нет. Вокруг только вода: заливает рот, забивает легкие - тянет, тянет на дно. Лук разума натягивается, трещит тетива - сейчас выстрелит. От напряжения ломит виски, сжимаются пальцы.
Ну же!
Зверь, наконец, всплывает. Стрела рассекает воздух. И чужое врывается в разлетающуюся в щепу дверь: яркое, осязаемое, слишком живое. И Нивана больше нет - Зверь улыбается. Мальчик перед ним как на ладони: маленький, раненный и потерянный. Изломанное нелюбимое дитя.
- Ангел покинул тебя, - шепот Зверя заполняет пространство, а рука сжимает руку - слишком сильно - где расцветает след. Сила пьянит, легкая и терпкая этой ночью ночью - Зверь нежно ласково улыбается, - Он отдал все, что мог.
Слова нанизываются бубенцами на нить, ловкие, звонкие. Острые в своей простоте.
- Но сон дарит покой и отдохновение разуму. Он поит душу и дает силы телу.
Сигарета разлетается пеплом и падает на пол, рассыпая искры. Рука в руку.
Отпусти себя, малыш.

+2

14

Это только выбор. Толкнуть. Подать руку. В этом смысл - ты выбираешь сам.
Но тогда обязан быть тот, кто толкнет. Не это ли высшее служение? Искупление страданием, ты помнишь? О Дьяволе, что служит богу. Жестокий идеал! Разве не правильнее было бы служить так, чем вынуждать других к помощи, к тому, чтобы они спасали тебя своей жестокостью, жертвуя собой, пока ты пожинаешь плоды малодушия - не тобой посеянное! Удобно, когда грязную работу делают другие? Но не ты, не так ли. Ты хочешь коснуться врат чистыми руками. Подаешь руку и примеряешь нимб.
Но ведь твои руки по локоть в грязи.
Санни вздрагивает, когда прохладные пальцы смыкаются на запястье. На миг ему кажется - он видит кровь, проступающую на коже предательскими разводами: он смыл её в раковине, но знал, что она всё ещё там. Он чувствовал. А под кровью, и того хуже - всё то, что он выгребал горстями, стоило коснуться собственного прошлого, собственной души. Санни мог касаться этими руками Харона, ибо кому как не ему знаться со смертью, и грешники перед ним что праведники - только пассажиры. Перед смертью равны все, а её объятия покойны: стирают всё, чем ты был и чем не стал.
Но коснуться этими руками Джона - когда-либо! - нет. Больше нет. Как много горит в нем, горит, чтобы светить - и как мало дал он, Санни, для этого огня. И позволить увлечь себя - сейчас - покою? Теперь, когда ему не отдать и не заслужить?
- О нет, - еле слышно откликнулся Санни. - Не он покинул - меня..
Скажи ему, пусть отъебется.
Нет.
Он тяжело роняет - обвинение; признание; приговор:
- Но я - его, - горло пережимает до боли, каждым словом будто рвёт связки, будто что-то рвётся из него прочь, не считаясь с ненужной более оболочкой - что-то тёмное, пережеванное, измочаленное - и разъярённое. - Как всегда отступаются люди,.. а ангелы горько оплакивают их глупость.. и беды.
.. И следуют по пятам в надежде, что к ним обернутся. Джон был с ним. Там, когда Санни был сломлен, раздавлен, разбит - согнувшись под тяжестью всего сказанного, всего показанного, всего сделанного, когда всё, о чём он пытался забыть, ткнули ему в лицо, когда выволокли и поставили в круг - смотрите! Судите. Бросайте камни, и как камни - презрение и насмешки. Когда что-то в нем сказало: ты жалок; и в том повинен, не так ли - только ты.
И он был.
А Джон был с ним, его рука касалась волос, его голос - души. Он видел всё - и он прощал ему, и в том прощении был свет, какой люди ищут в храмах, та сила, что поднимала с колен. Как будто он не понимал, о чем идет речь, как будто это было не важно, как будто он не видел всё это, словно ничто из этого не имело значения. Только Санни. И в напоминание об этом, в их последнем объятии - через холодную сталь решетки, нелепое и неловкое - в напоминание Санни унес с собой - вандал, еретик, осквернитель -  крест, содранный с тонкой, хлипкой цепочки. Единственную вещь, которую не могли отнять даже у такого как он. Единственный закон, который был на его стороне. И этой вещи теперь касаются чужие, равнодушно-прохладные, цепкие, жесткие пальцы, и, кажется, этот холод касается сердца. Нервная дрожь подстёгивает тревогу; взвинчивая презрение.
Весь этот бред.
Отпусти себя, малыш.
Эти интонации мягкие, новые, чуждые, ласковые, близкие, светлые; они настолько не-Адриан, что всё в Санни приходит в смятение. Всё в нём приходит в ужас. Так-уже-было. Он вскидывает голову; он смотрит в лицо, но не может разобрать в темноте ничего, кроме отблеска луны на дужках очков.
- Отпусти меня, - медленно повторяет Санни. И хмурится, пытаясь отодвинуться.-..Отойди.
Бей прямо сейчас! Немедленно!
.. Но на его руках так много крови, и разговор смущает его, и он колеблется, и тени лежат на чужом лице, скрывая блеск глаз - и он не знает, увидит ли там мутную поволоку глаз Дитера; или осторожное сочувствие Курта; а может, злое предвкушение того парня, улыбнувшегося Санни кровью из горла? что, если он увидит там лишь затаенную боль Харона?
что если в этом городе тысячи демонов из зрачков напротив ему в лицо взглянет ОН?..
Санни протягивает руку и стягивает очки прочь.
[NIC]Sunny Vilevich[/NIC] [STA]выжил - из ума и просто[/STA] [SGN]Одиночество — опасная вещь. Если оно не ведет тебя к Богу, оно ведет к дьяволу. Оно ведет тебя к самому себе. (с)[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/o9JawOz.jpg[/AVA]

Отредактировано Michael O'Connor (2020-05-27 23:57:32)

+1

15

Выверенная схема  - заевший алгоритм - ломается.  Она  - идеально созданный механизм для охоты: найти, поймать, убить. Но не сегодня.
Сегодня отмычка застревает в замке, зажатая хитрой пружиной -  защитой. Вот только фальшивый ключ - твой разум, зажатый до пронзительной боли. Она простреливает от лба в затылок, жжет виски и вот...
Волна, медленно гонящая барашки, оборачивается валом, что ты видел в галерее, куда на выходные вытащила Мэг.Лодка вот-вот ударится о скалу, но люди, крошечные и ничтожные, что есть силы цепляются за борт и весла. Но большая волна идет, поднимается, подсвеченная ударами молний. Людям осталось недолго. 
Волна поднимается все выше. И Ниван ее чувствует кожей, быть может что-то от таблетки всосалось, и он успевает улыбнуться Санни:  беспомощно, виновато, изломанно. Он просит прощения заранее, пробует упереться и остановить, но вновь тонет, когда впитывает то, что внутри мальчика. Впитывает жадно: до самого сердца, до трещины в душе, которой все мало. Его душа выжжена виной и освещена любовью - две стороны монеты. Боль слепит.
- Ангелы остались за стеной, малыш.
Волна нависает над головой. Не вдохнуть. Перед глазами мелькают огни. Дверь чужого разума не открывается: защита крепко оплела ключ - не дернуться, не вырваться. Тонкие ветви тянутся из нее вовне, стремятся твоему щиту, касаются замурованного, ударяют сильно и настырно, проникают в скважины, вскрывают сокрытое. Усики лозы - дикий виноград - божий символ ощупывают, прикасаются, выворачивают. И ты как на ладони.
Дернуться, отстранится, но без толку - ветви держат крепко. Вот и распяли, растянули сначала на дыбе, потом на позорном столбе, где вот-вот под ногами вспыхнет костер. Как же больно.
От камина жарко, но Мэг не разрешает его погасить. Она любит огонь, она и есть пламя, рыжее дитя земли, поцелованное солнцем. Она лежит рядом, сонная и разморенная, довольная как сытая кошка. Я хочу мальчика. И никаких апелляций. Ты уже проиграл, милый. Рука ластится, очерчивает, ловит. Здесь нет очага, Ниван.
Лоза раздвигает трещины.
Звенит ложка о стенку пиалы. Ван-ван-ван. Марта прекрати. Нет-нет-нет. Рыжие пружинки верх-вниз в такт смеха. Ван-ван-ван. Ложка летит на пол, пачкает ковер, шарики хлопьев и молоко разлетаются вокруг. Их освещает разноцветие витража: красный, синий, пурпур и золото. Здесь нет счастья, Ниван.
Лоза размалывает хрупкое иссохшее дерево.
Очки в ладонь и прижать к груди, но не наклонить голову. Смотреть в глаза: прямо и непреклонно. Это всегда злит. Они тебя ненавидят. Не все: некоторые трусливо жалеют, прячась, отводя взгляд или радуются, что не их зацепило.  Другие спрашивают: у тебя было все, мы тебе доверяли - зачем? Молчи, не размыкай рта, только улыбайся, боясь сфальшивить. Улыбка тоже раздражает, дразнит, провоцирует. Сохраняй спокойствие и деланное благодушие. Не бойтесь, мальчики, я не заразный. Я вас прощаю. Здесь нет милосердия, Ниван.
- Ангелы должны жить, малыш.
Контакт, просто разорви контакт.

Отредактировано Keith Malerbi (2020-04-01 22:02:23)

+3

16

И что-то вдруг меняется. Что-то сдвигается, что-то раскрывается, распахивает, за т я г и в а е т. Санни вдыхает воздух, ещё и ещё, и в груди становится тесно, в нем самом становится - тесно, но он не может прекратить, не может остановится, не может замереть и просто не расти. Его глаза беспорядочно мечутся, среди темноты и лунных линий - вспышки-образы. Откровение - и сокровенное, что тянет к себе, в себя, впитывает, растапливает, сливается, становится т о б о й, оставаясь  и м. Жар, солнечные блики, холодный свет - глоток-вздох.
Я видел, как растёт тень надо мной, заслоняя лица твоих детей, похищая краски твоих цветов.
Это невыносимо, и ты - невыносим. По ком плачет сердце твоё. Что рвет его изнутри. Это не выдох, это рыдание. Боже мой. Пожалуйста. Пожалуйста, подожди.
Санни крепко сжимает чужое запястье, спрыгивая на пол, кружка летит прочь, в осколки и темное пятно; шагает ближе - Алиш Ниван же разжимает пальцы, отступает прочь. Окно позади, свет падает на его лицо. Не лицо, бледная измученная алебастровая маска - Пьеро. Теперь, сквозь слезы, Санни видит его глаза - глаза потерянного.
Я видел, как растет стена обид.
На ступени ложится вытянутая, ровная, чернее чёрного тень - одна, поглотившая другую. Тень прежней жизни, тень того человека, каким он был - каким он был бы, тень того, каким теперь уже и не станет. Тень от тени. Под его рукой бьется сердце в чужой груди.
И в каждом дьявол сидел внутри.
И Санни вспоминает, что должен сделать. Он должен помочь, как собирался с самого начала, услышав шаги. Когда ты поставишь меня к стене – я буду спокоен, я буду почти готов. Епитимья, которую он несёт, искупление для других, плата за свои грехи, неотмытые, непрощенные. Волна в нем встает стеной в высшей точке, на пике осознания, Адриан высоко, восторженно смеется. Святой долг, открывающийся в конце.
Когда ты устанешь от слёз и пуль – стрелять в врагов, казнить друзей – иди ко мне, иди ко мне и смотри.
Огонь не может быть вечным, в этом нет милосердия, а значит итог один, надо только дойти. Туда, где всё началось, куда всё вернётся, где все дороги сольются в одну - другим не может быть Божественный План, рожденный любовью и из любви. Души - птицы, ангельские птенцы. В месте, где нет ни одного ангела, приходиться учиться летать самим. Некому направить, некому питать благодатью: раскрыть крылья, дать окрепнуть и наполнить силой. Некому сказать: пора. Время покинуть гнездо.  Отправиться дальше
Здесь нет ничего, кроме
Здесь, куда не достигает свет, нет дороги вестникам Его, где стоят кресты и бродят тени, куда причаливает лодка Харона, есть только один тот, кто может помочь людям, он, противопоставленный, но часть Творения. Ему давали множество имён. Или, может быть, многие принимали имя его.  Их служение высшее, служение тех, кто говорит: совершу грех, но Твоим именем. Тех, кто с жизнью другого кладет на алтарь свою душу. Тех, кто знает: когда некуда падать, остается только подняться.
Тех, кто говорит: падающего - толкни.
И Санни толкает.
Когда ты стоишь у этой черты, из тысячи слов есть всего четыре.
Ему долгов не отдать, у него ничего не осталось - кроме себя. Так пусть чужие крылья раскроются.
Нет ничего, кроме любви.
Здесь нет ничего, кроме любви.

* Немного Нервно - Нет ничего, кроме любви
[NIC]Sunny Vilevich[/NIC] [STA]выжил - из ума и просто[/STA] [SGN]Одиночество — опасная вещь. Если оно не ведет тебя к Богу, оно ведет к дьяволу. Оно ведет тебя к самому себе. (с)[/SGN][AVA]https://i.imgur.com/o9JawOz.jpg[/AVA]

Отредактировано Michael O'Connor (2020-05-27 23:43:45)

+1

17

Чужие пальцы удерживают  сильно, крепко, уверенно. Они сжимают жестко, и запястья горит, кажется, что вот-вот обуглится кожа, навсегда оставляя метки. Не смыть, не стереть, только содрать.

Ниван все еще внутри чужого мира - потерявшийся в землях путник. Он удивлен и подавлен, открыт и спрятан. Это слияние сфер - болезненное срастание, когда тонкая пленка обособленности и уединения лопается мыльным пузырем - недолго успел полетать. Это схождение луны и солнца, когда еще непонятно, кто кого сегодня закроет, кто бросит тень на площадь и зевак. Это удар меча о щит, когда дерево разлетается в щепки, задевая лицо, оставляя за собой рваные раны. И Ниван чувствует, считывает, угадывает без слов: как Санни поглощает чужой долг, забирает чужую боль, и движение его жадно и голодно. Это не дар мальчишки.  Это отзвук, тень Нивана, который выстроил крепкий мост. А мост на то и мост, чтобы можно было по нему пройти с любого берега. Ночью контроль - долг и дисциплина, не навреди, ни убий - уходит, оборачивается лишь сломленной волей, отголоском принципов.

Это похоже погремушку - маленький подарок, начиненный шариками и болтами - когда она уже лежит на месте. Ты знаешь дату и время, смотришь на часы, и секунды оборачиваются часами, растягиваются и рассыпаются с глухим щелчком. Накрывает чувство необратимости и предначертаности - ты уже ничего не исправишь, взрыв прогремит, сломает мирное течение жизни. Мир людей, попавших здесь и сейчас, расколется на до и после. Никогда они не смогут стать теми, что были раньше. А Ниван лишь включит телевизор, чтобы посмотреть на экране новости.

Ниван смотрит на Санни и не видит его. Вместо мальчишки перед ним существо древнее и строгое: пришло время расплачиваться по счетам.

Может, к лучшему.

- Ангел, - просьба-мольба, протянутая смиренная рука, и острое восхищение. Принятие. Вот оно как.
Толчок не застает врасплох.  Ниван принимает его, спокойно и уверенно, но руки-предатели рефлекторно стараются поймать опору.  Промахиваются, бесполезно хватают воздух. Мелькают ступеньки, тело группируется: привычка сильнее.

Удар о ступени вышибает не только дыхание, но и ощущение чуда. Безумие меркнет, поджав хвост от боли. Вдохнуть получается не сразу: он лежит на площадке, один пролет вниз, и ждет, когда все перестанет кружится, плыть и мигать.

Дурак.

+2

18

Где Дух Господень, там свобода.*
Санни чувствует это. Освобождение. Раскрываешь руки, и шаг - полет. Влеки меня, мы побежим за тобою.* Все тайны мира у ног, все сердца в унисон, все руки соединены - в этот миг. Миг чистого покоя, невесомости, ослепительной чистоты. Ни звука, ни мысли, ни боли, ни гнева, ни прошлого, ни будущего, ни другого, ни тебя. Неизъяснимо музыкальная тишина, белая бесконечность.
Всего миг - перед тем, как волна рушится вместе с ним, застывшим на гребне, вниз, в бездну, в этот мир - рождение. Жадными руками обнимает боль, выбивает воздух, выжимает из ребер, как первый крик. Живи. Хочешь или нет, приходи. Вытащим клещами, если потребуется. Не для себя - не наш ты - из прихоти.
Санни все ещё жив, когда лежит у подножия, обняв голову руками, поджав ноги. Его первый крик - крик обреченного, беззвучен - он почти слышит, как с грохотом закрылись врата. С болью в висках, в душе, в вырванной части тебя - оторванной, словно пуповина, однажды и насовсем, навсегда - забытая, несознаваемая потеря. Его чувства смешались, его разум смятен - словно двое тянут за руки, споря.. А третий лупит поддых. Ангелы должны жить, сказал ублюдок. Ангелы остались за стеной, слышишь!
Но огрызаться уже бесполезно. Право уйти ещё следует заслужить. Всё ещё.
Что за жалкое зрелище...
Санни зажимает ладонями уши. Чтотысделалсомной... Что я сделал! Калейдоскоп лиц перед глазами, он должен знать их, он наизусть помнит привычки и шрамы, и тайны, и глаза, и задушенные слова каждого, но никого из этих - десять из десяти - не может узнать в лицо, смерть ухмыляется вывалившимся языками. У смерти десять разных, у смерти десять совершенно одинаковых чужих белых масок - не лиц. Здравствуй, дружок. Он ухмыляется вывалившимися языками и смотрит из провалов глазниц. Мне нужно больше. Я заберу одиннадцатого.
Нет.
Пожалуйста, проваливай. Немедленно. Сейчас.
- Оставьте меня! - всё это слишком, слишком! Почему они просто не могут оставить его в покое?! Все они!
Но они уже сделали это. Ты был так счастлив?..
Санни замирает. Да, они сделали это. И он был зол, чертовски зол.
Всё ещё хочешь..
Заткнись.
Искупление страданием? Единственный, кто достоин этого искупления, получил пятнадцать лет! а он, Санни, будет гнить здесь - если выживет. Он, тот, кто должен был нанести то самое "искупление", так же, как они, одиннадцать, пришли за отцом Коллет. Вот для чего он остался, придти за Адрианом, а не верить в закон или, там, справедливость суда, придти и сказать: это твоя вина. Они. И я. А не прятаться за спиной Джона от долгов, как ребенок под одеялом - от подкроватных чудовищ. Он сам должен был стать этим чудовищем.
Не слишком ли много ты задолжал?
Замолчи!
..уже заложил и перезаложил - свою-то никчемную трусливую душонку.

Я. Считаю. До. Десяти!
Не до одиннадцати, а.

*2Кор.3:17
*Песн.П.1:4
[NIC]Sunny Vilevich[/NIC] [STA]выжил - из ума и просто[/STA] [SGN]Одиночество — опасная вещь. Если оно не ведет тебя к Богу, оно ведет к дьяволу. Оно ведет тебя к самому себе. (с)[/SGN]
[AVA]https://i.imgur.com/o9JawOz.jpg[/AVA]

0

19

Воздух пахнет грозой: влажно, хлюпко, наэлектризовано. Вспышка рассекает воздух, и мост - нить, сплетенный из волос браслет - раскалывается. Уши закладывает, и Ниван ощущает всю толщу воды, что давит его. Волна подхватывает, выбрасывает на берег и уходит.

Ниван открывает рот - глубинная рыбка со слепыми глазами - и хватает губами воздух: не вдохнуть, не вдохнуть. Он силится поймать воздух: раз, два, три. Кислород, наконец, просачивается в легкие - тонким острым лезвием. И Ниван кашляет, сипло и отчаянно. Выброшенное на камни морское чудовище, когда-то бывшее человеком. Он машинально тянется даром - как ворочает огромную глыбу - эйфория давно утихла. Демон закрыл глаза, и спать ему теперь суждено долго.

Нивана охватывает грусть и вина. Он ощущает демона как отдельное, полное горечи, обиды и злости, создание. Иногда кажется, что и нет его - Нива-химика, Нива-следока, Нива-террориста - а есть тень, чудовище из глубин, натянувшее человеческую выхолощенную кожу. Как те пришельцы в Докторе Кто. Детское воспоминание - врезавшийся под веки кадр из сериала - ловит и заземляет. Ты здесь, ты здесь, лежишь на холодном бетонном полу площадки. Ниван ощущает как его тело вдруг обретает себя: настоящее, простое, страдающее, но живое: боль огромная - сверхновая - притупляется, и становится не колючей - игла в нервы - а тянущей, избитой. Он ощущает, что Санни лежит на нем. Ниван машинально касается разума Санни, но чувствует только глухую тьму, и что-то, что он не хочет знать. Не сейчас, позже, все позже.

- Помоги встать, малой, - Ниван просит, и вяло шевелится. Бетон нагрелся под спиной, но мягче становится не собирался, - Больше не трону.
Он лениво - мысли текут медленно-медленно - думает, что Санни - солнечный мальчик - убежит.

Ой, не пизди, Нив, где ты в нем свет увидел?

Ниван бы удрал.

Лжешь. Себе и врешь.

- Прости.

+3

20

От беззвучного крика саднит горло, но слез нет, а если бы и были - то лишь усталости и злобы. Без смысла, без пользы.
Движение и голос, как слабый шокер, возвращают Санни в реальность. Не время заглядывать в колодец. Считать ступеньки в темноту. Он не в безопасности. Санни перекатывается в сторону. Он чувствует себя разбитым. Он и есть - разбитый. Внутри и снаружи. Помочь?..
Кому и когда он вообще мог помочь? Разве что еще одному жаждущему его пришить- до этого ж мало было. Это Санни всегда, кажется, с удовольствием. Как еще расценивать нажитый опыт.
- Нет, это вряд ли, - отвечает Санни вслух - на всё.
Мысли медленные, растерянные, пятятся назад, испуганно оступаясь - вслед за взглядом, ощупавшим ступени на пролет вверх. Где-то там осталась лежать кружка. Там растекается чай, заливший сигарету. Там. А они - здесь. Что тут только что произошло?
О чем он, чёрт возьми, только думал? Только что.
Это было..
Санни поднимается неловко, перебирая стылые, облупившиеся железные перила - на руках краска и запах ржавчины; перебирает, словно мартышка, словно немного наощупь - но быстро. Рывок. "Коллега" выглядит худо, и проверять Санни не хочет. Больно ловкий. Дать бы дёру, а не знакомство.. углублять.
Куда уж дальше, - и Санни гонит мысль, от которой шевелятся волосы на затылке. Те слова, что звучали бредом, насмешкой, шуткой; провокацией, издевательством; чужим сумасшествием на дне единственного уцелевшего зрачка. В этом городе ведь так просто лишиться рассудка, да?
В этот город вообще трудно попасть, пока ты в своём уме, не так ли?
- Не сможешь сам, - хмуро продолжает, тряхнув головой; заново ощущая тело. Жив. Побит, но цел. Если и сломан, то не снаружи. А значит, всё остальное - лишь шелуха. Жалкое малодушие. - Значит, и я уже не помощник. А сможешь..
Он дергает плечом, отворачиваясь.
- Нашел дурака.
.. Чем бы это ни было, не время заглядывать в колодец. Ему хочется убедить себя, что этот выбор - только расчет. А не игра на поражение - испуг, малодушие, побег. Между и между, один клин.
Просто думай головой, да? Он только выглядит так, этот "Алиш"; даже имя его - ложь, и весь он - мираж; притаившаяся змея. В городе прикинутся мёртвым только затем, чтобы ужалить исподтишка. Поднимаясь по лестнице, Санни полуоглядывается, полуприслушивается. Стоило бы с опаской, а выходит - с виной. Это правильно, но подло.
... Интересно, там, у кирпичной стены, в пыли, грязи и лихорадке, Санни выглядел так же?.. Просил ли он Харона тогда - помоги?.. Перед тем, как ударить в лицо.
Непоследовательный. Но так и надо. Тут только так и надо.
Интонации Харона, бережно сохраненные памятью, бьют по нервам. Он такой же, как ты. И память о его мягком, недоуменном взгляде и теплых руках - невыносима. Невыносима!
Развернувшись, Санни соскакивает обратно - не передумать бы - и протягивает руку.
- Ну, долго будешь лежать? Вставай, - стоя вполоборота, сквозь ткань он нащупывает бритву - не вылетела, родная, на месте.
Этот срприз станет последним, если.
Санни клянется себе. Еще один раз.
[NIC]Sunny Vilevich[/NIC] [STA]выжил - из ума и просто[/STA] [SGN]Одиночество — опасная вещь. Если оно не ведет тебя к Богу, оно ведет к дьяволу. Оно ведет тебя к самому себе[/SGN]
[AVA]https://i.imgur.com/o9JawOz.jpg[/AVA]

Отредактировано Michael O'Connor (2020-07-31 22:32:18)

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » Монета на ребре


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC