внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от тео марино Псих. Наверное, я действительно псих, раз решился на такое. Наверное, я действительно выжил из ума, если поддался похоти и решил, что лучшей местью бывшей жене будет переспать с её матерью... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 30°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » Shattered Spirits


Shattered Spirits

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

*** | 3 МАЯ 2019

Denivel Marino & Gottfried Lemann
https://i.imgur.com/HLJ4Rzo.png

look around

[NIC]Gottfried Lemann[/NIC][STA]Zeig dich[/STA][AVA]https://i.imgur.com/QQQIWOF.png[/AVA][LZ1]ОТТО ЛЕМАНН, 37 y.o.
profession: бас-гитарист, преподаватель музыки
[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/gJ1DtNC.gif[/SGN]

Отредактировано James Richter (2020-06-13 14:56:01)

+1

2

Внешний вид

Все хорошо.
Все же действительно хорошо?
У меня есть любимый муж, есть любимая работа, на которую я почти всегда иду с удовольствием, ведь мне не надо участвовать в съемках, которые мне не нравятся, потому что мой опыт и популярность позволяют мне выбирать. С нашей с Тео свадьбы прошло чуть больше месяца и вот уже как несколько дней мы переехали в наш новый дом, который с нашим появлением сразу наполнился звуками счастья - цокот собачьих лап по паркету, смех любимого мужчины и веселое щебетание Панкейка.
Разве хоть что-то из этого похоже на повод, чтобы загрустить?
Нет. Едва ли.
Но почему тогда сейчас я сижу на стуле в зале, в котором каждую пятницу проводится собрание группы поддержки тех, кто завязал или пытается навсегда покончить с наркотиками. Почему я сижу и смотрю в одну точку перед собой, тогда как все остальные члены группы уже разошлись, их гулкие шаги и возбужденные разговоры затихли в полупустых коридорах здания где-то за моей спиной. Почему я не могу встать со стула, выдохнуть, пройтись взглядом по опустевшему залу и выйти из здания, чтобы через пару минут сесть в машину, в которой меня ждет Жаклин, готовая в любой момент отвезти меня куда надо - Тео сегодня не смог пойти со мной на группу из-за работы (и это первый раз, когда мне пришлось пойти одной, если честно). Предыдущие несколько раз он отвозил меня на эти встречи и терпеливо ждал в машине, пока они закончатся, чтобы точно знать, что я не сорвусь и не уйду раньше, а то и, возможно, вообще не дойду до группы, ведь я так сильно не хотела здесь находиться. Я не хотела идти в группу, рассказывать свою историю и открываться перед чужими людьми. Признаваться в своей собственной беспомощности, в отсутствии силы воли - отвратительно неловко, я очень хотела избежать этого. Но Тео не просто просил меня пойти, он настаивал. И что я могла противопоставить его желанию, зная, что это я ошиблась, напугала его, причинила такую сильную боль? Могла ли я сопротивляться в полную силу и отстаивать свою позицию, когда так отчетливо помнила его в той палате, после того как пришла в себя после передозировки? Нет. И как бы сильно мне не было страшно, противно от себя самой и того, что это случилось именно со мной, чувство вины перед мужем было гораздо сильнее. Мне казалось абсолютно недопустимым делать то, что снова заставит его волноваться обо мне.
В группу поддержки я пошла не потому, что хотела, а потому что не хотела разочаровать Тео.
Мне ведь искренне казалось, что я излечилась от зависимости, что все круги ада уже пройдены, наркотики вымылись из организма и я могу дышать и жить спокойно, не представляя как непередаваемо чудесно было бы положить таблетку экстази на язык и погрузиться в мир удивительных ощущений. Я правда жила спокойно. Мне было достаточно того, что я просыпаюсь рядом с любимым мужчиной, могу зарыться носом в его волосы или уткнуться в плечо. Мне было достаточно, ведь его руки и губы куда более пьянят, чем наркотики, которые я привыкла принимать, чтобы забыться или скрасить реальность.
И ведь ничего не изменилось, но...
Но я сижу в этом зале одна, качаюсь на стуле, смотрю в одну точку на стене, выкрашенной в разбеленный мятный цвет, и в руках моих зажат пакетик с экстази.
Неужели все дело просто в том, что меня выпустили из-под контроля? Неужели дело только в том, что Тео сегодня не смог приехать со мной и я вдруг почувствовала себя ужасно одинокой и не значимой? Ведь такие глупые выводы - не про меня. Я прекрасно знаю, что ему не все равно. Знаю, что он сейчас тоже переживает и места себе наверняка не находит из-за того, что не смог приехать сюда со мной, а пошел на работу.
Мерзко осознавать, что он переживает не зря.
В моей голове, в мыслях бушует ураган - молнии, дождь, раскаты грома. Я пытаюсь бороться с собой и своим желанием открыть дурацкий прозрачный пакет, выловить оттуда пальцами маленькую аккуратную голубую таблетку и положить ее на кончик языка. Мои пальцы дрожат, когда я в голове представляю этот момент. Прокручиваю его раз за разом, доводя себя едва ли не до исступления.
Я должна была остановиться еще тогда, когда мне захотелось купить эти чертовы таблетки! Надо было настучать себе по рукам, развернуться и шагать прочь от привычного переулка, от привычного дома и привычного человека, который всегда продавал мне эту дрянь. Надо было отшатнуться от него тогда, когда губы парня растянулись в приветливой ехидной улыбке, а голос шепнул "О! Ты пришла!". Мне стало тогда противно от себя, от него, но... я не ушла.
Надо было убежать, Дени!
Надо было никогда-никогда не возвращаться!
Надо было...
Я должна была, но уже тогда у меня не хватило сил, чтобы этого не делать. И теперь я просто сижу, смотрю в стену, раскачиваюсь на стуле и оттягиваю неизбежный момент того, как снова окажусь под кайфом. Наверное, я слишком переоценила свои силы, когда решила, что навсегда избавилась от зависимости, что теперь смогу с ней бороться и больше не поддамся этому искушению. Не знаю, это какой-нибудь Дионис стоит за тем, что я не могу не поддаться искушению и мне хочется с головой окунуться в это сомнительное, разрушающее удовольствие?
Страшно.
Мне действительно страшно оттого, что я не могу бороться, что у меня не хватает на это сил и, наверное, воли. Но гораздо страшнее представлять, что я не смогу скрывать это от Тео долго - рано или поздно он поймет, узнает, увидит и... что тогда? Оставит меня? Попытается снова бороться, потому что понимает, что это болезнь? Но одно совершенно точно - я увижу в его глазах разочарование. Разочарование мной. И одни только мысли об этом заставляют мое дыхание сбиться, а сердце зайтись в бешеном ритме, что теперь оно едва ли не колотится о ребра.
Я прикрываю глаза.
Я стараюсь дышать размеренно.
Сосредотачиваюсь и чувствую, как щеки нежно и бережно касается луч солнца, что падает из узкого окна. Пальцами правой руки касаюсь этого места на щеке и чувствую - рука дрожит, а пальцы немного немеют от страха. От неизбежности. От фатальности, которую я испытываю сейчас каждой клеточкой своего тела.
Мне хочется разрыдаться и ком встает в горле тугим комком.

Отредактировано Denivel Marino (2019-09-02 14:36:16)

+1

3

Спешные шаги эхом отскакивали от безмолвной лестницы. Отто не любил лифты – в особенности, если возле них скапливалась толпа людей. После собрания, завидев толпу в холле, он молча развернулся и юркнул за дверь в надежде, что никто не обратил внимания на его бегство. Общества он не чурался, асоциальным типом тоже не был, и несмотря на свою неразговорчивость умел поддержать настроение в знакомой компании. Но по какой-то причине, ведомой одному только его ощущению комфорта, Отто старался минимизировать контакты с посторонними – и в частности с теми, кто посещал их кружок бывших наркоманов. Люди, которые прекрасно понимали его личное дерьмо и демонов, с которыми приходилось бороться, точно так же некогда сидевшие на пепелище стёртой жизни, успевали его утомить. Невольно, неосознанно, вопреки собственной воле, но всё же они докучали. Встречи в клубе для Отто стали реже, сократившись вплоть до пары раз за месяц-два, чему он был несказанно рад – но всё-таки они продолжались. Его куратор, Алиса, женщина лет сорока, психиатр по образованию и рядовая американка, которая пыталась успеть и на работе, и в семье, была глубоко убеждена, что Отто всё ещё нужны эти встречи. И хотя его «чистый стаж» уже мог по праву считаться серьёзным достижением – четыреста восемьдесят три дня без наркотиков – он вынужденно продолжал приходить в клуб, где всегда занимал место поодаль и надеялся, что его не заметят. Замечали. Как и всегда. Тогда он подвигался поближе, в который раз представлялся, называл свой почётный срок и заслуживал одобрение, хотя предпочёл бы забиться в самый тёмный угол помещения. Уже довольно давно, когда руки давно перестали трястись, вернулся здоровый сон, в единственным искушением стало пиво, Отто не мог понять, убеждала в необходимости ходить на эти встречи Алиса себя или же него – скорее первое, чем второе, но будучи человеком неконфликтным он не возражал. Ему начинало казаться – и с каждым разом он крепче убеждался в этой мысли – что теперь он посещал клуб не для себя, а для других. Для тех людей, кому только предстоит пройти этот длинный путь. И он был словно примером, своего рода образцом. Именно это Отто и бесило больше всего – если где и блистать, то только на сцене. Здесь же, среди несчастных судеб, он не хотел быть никому моральным компасом – хотя бы потому, что он сам был таким же якорем, как и каждый из них.
Отто нахлобучил на голову шляпу, перепрыгивая через две ступеньки – с его ростом через одну он мог спокойно перешагивать – пошарил рукой в кармане куртки. Ключи с зелёным брелоком в виде клевера, забытая пачка сигарет, пара центов, старая квитанция за парковку. Нырнул во второй карман – пусто. Эхо на лестнице внезапно стихло: Отто резко остановился, стирая подошвы черных дезертов о грубый бетон. Неторопливо пошарив в карманах джинс – сначала передних, затем задних, он для пущей уверенности похлопал себя по рубашке, тщательно прощупал и только тогда выругался:
- Scheiße…
Телефона, само собой, среди мелочи и выцветшего чека не обнаружилось.
- Scheiße! – громко пробасил, разбивая ругательство о голые стены лестничной площадки. Впрочем, никто этот возглас не слышал.
Недовольно промычав себе под нос, Отто сделал крутой разворот на пятках и побрёл обратно – вверх по лестнице. Вновь вдоль белых и облупившихся от времени стен, под гул старых жёлтых ламп, с разочарованием в собственной невнимательности – обратно в зал, где с четверть часа назад или больше завершилось очередное собрание. Невнимательность. Редко, но всё же такое случается и с закостенелыми немцами, заклеймёнными ярлыком «Ordnung».
Стремительно перемахнув два пролёта, Отто выскочил на нужный этаж. В энергичной спешке – задерживаться здесь не хотелось ни на секунду – прочеканил ровный шаг до нужной комнаты, навалился на дверь и едва не вышиб её – по невнимательности, что дверь была не заперта. Виновато прихватив распахнутую дверь за ручку, он аккуратно прикрыл её за собой, а затем так же торопливо прошагал к стулу. Всё это – довольно обрывисто, опустив тусклый взгляд в пол, себе под ноги, не замечая окружения. Только чуткий музыкальный слух обратил внимание на тихий шорох рядом и подсказал, что опустевший зал собраний на самом деле не пуст и что Отто здесь не один. Согнувшийся над стулом пополам немец, оторвав глаза от найденного смартфона, медленно поднял взгляд в сторону человека, чьё одиночество беспардонно потревожил. В рассеиваемом солнцем воздухе, на лучах которого вились частицы пыли, скрипел одинокий стул. Небольшая фигурка на нём, казавшаяся ещё меньше из-за своей зажимающей позы, выражала смятение. Он видел её на собрании, только не мог припомнить ни имени, ни истории – и дело не в плохой памяти, тогда как Отто, к слову, наоборот, запоминал с одного раза номера телефонов. Немец, застывший в наклоне, точно лепившееся изваяние, выловил дрожание и нервозность. Лишенные плавности движения руки облачались в ощущения: тупик, надломленность, сомнения. Именно эти черты видел Отто, но что в действительности скрывалось за этими неловкими жестами – мог только предполагать. Только выловленный взглядом пакет таблеток не позволял мыслить в ином направлении, чем в самом очевидном.
Он словно споткнулся. Такой давно пройденный и забытый этап – а неожиданно опять, здесь, прямо в том месте, куда люди приходят избавиться от этой дряни. Словно чья-то идиотская насмешка, плевок в лицо всем, кто пытается соскрести разбитую жизнь во что-то вразумительное. Убирая телефон в карман – пальцы невольно сжались плотнее, чем обычно, стягивая кожу до белизны – Отто медленно выпрямился. Что делать? Он не знал. Развернуться и уйти – неправильно и низко. Вмешаться – вероломно. Но верно. Gottverdammt! Дилемму Отто не решал, потому что внутренние ощущения не позволяли вырваться из духоты комнаты и ретироваться, но сказать что-то или сделать шаг вперёд было неимоверно трудно. Он же не тот самый чёртов моральный компас, что он ей скажет? Что должен сказать? Что должен сделать? Проклятье!..
Отто колебался ещё мгновение. У него не было ни плана, ни даже намёток того, что следовало предпринять. Он не куратор, он не психиатр – он такой же человек, который когда-то так же был загнан обстоятельствами. Есть ли у него моральное право вмешиваться? Встревать? Пытаться достучаться? Должен ли он?.. Отто тихо вздохнул. Мурашки по телу, в груди тесно. И сердце предательски колотится – точно птица в клетке. Немец угрюмо молчит, тихо проклиная собственную нерешительность. Это одна из ахиллесовых пят, которая уходит только тогда, когда шероховатые пальцы оглаживают гитарный риф. Только гитары рядом не было. И никого другого, кому можно было взвалить этот груз. Отто даже огляделся, слабо надеясь на постороннюю помощь, но единственным свидетелем был солнечный свет.
Обхватив широкой ладонью спинку свободного стула, Отто тихонько поднёс его к одинокой фигуре и так же тихо, боясь встревожить тишину, опустил на пол.
- …Не возражаешь, если я присяду рядом? – голос тихий, хриповатый, в речи явный немецкий акцент.
Учтивость соблюдена, дистанция тоже: Отто расположился не впритык к девушке, а на расстоянии полторы руки, учитывая её зону комфорта и приберегая пространство для себя на случай необходимости. Как знать, что случится дальше? Он грузно опустился на стул, сцепляя руки в замок, и устроил локти на коленях. Из-за высокого роста казалось, что он горбится, хотя на деле просто подался вперёд, чтобы прислушаться к собеседнице. Если она вообще захочет с ним говорить, разумеется.
С чего начать? С какого края зайти?
- Отто, – стоило представиться? Правильно ли это? Существует ли в их ситуации вообще категория правильности?.. Немец замер, ожидая реакции. Такая тишина кругом, что он слышит стук крови в собственных ушах. Это нервное. – Тебя… Кто-нибудь ждёт? – с подтекстом «тебя может кто-нибудь встретить из знакомых?» И хорошо бы услышать «да» в ответ.
Отто старательно заходил издалека – как подсказывало сердце. Или чутьё. Не суть – он не понимал, на что полагался в эту минуту, разум или же чувства. Идти в лоб как минимум бестактно, а учтивость – ещё одна стереотипная черта немцев. И казалось, что узнать, есть ли кто-то, кто мог бы помочь девушке больше, чем он – верный шаг.
Наверное?...[NIC]Gottfried Lemann[/NIC][STA]Zeig dich[/STA][AVA]https://i.imgur.com/QQQIWOF.png[/AVA][LZ1]ОТТО ЛЕМАНН, 37 y.o.
profession: бас-гитарист, преподаватель музыки
[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/gJ1DtNC.gif[/SGN]

Отредактировано James Richter (2020-06-13 14:56:15)

+1

4

Сидеть и едва сдерживать подступающие к горлу рыдания тогда, когда волею судьбы мне, казалось бы, надо исключительно радоваться жизни – странно. Странно сидеть в одиночестве в большом зале, который только что был наполнен людскими голосами, их откровениями и историями, чужими надеждами. Странно сидеть тут и думать о том, что сама ты уже находишься если не за чертой, то подошла к ней так опасно близко. На затылке ощущается словно бы дыхание судьбы, фатума. Хочется убеждать себя в том, что такое пограничное состояние мне исключительно мерещится, что я накручиваю себя сама. Но сжатый в пальцах пакетик с таблетками намекает мне о том, что я настроена до крайности решительно, даже если изо всех сил стараюсь оттянуть это самое решение, понимая его неправильность.
Я не хочу воображать себе ничего такого, но перед глазами таки стоит Тео, который смотрит на меня с осуждением на дне красивых карих глаз. В его зрачках плещется и страх, и презрение и глубочайшее разочарование. И это видение заставляет меня медлить, сомневаться с новой силой, искать в себе ресурс, чтобы не сорваться. Но ощущение такое, что я иду ко дну. А вместе со мной идут ко дну и все мои мечты, надежды, желания.
Будущее размывается в моей голове в этот самый момент. Оно больше не выглядит четким и понятным, потому что если я не сдержусь сейчас то, скорее всего, разрушу свой мир, вымощенный тщательно и по кирпичику, до основания.
Занятая своими мыслями, погруженная в них основательно и крепко, я даже не заметила, что за спиной раздались очень тихие и вкрадчивые шаги – их вполне можно было пропустить за грохотом собственных мыслей, что неслись сейчас как скорый поезд. И я пропустила появление в этом спектакле еще одного актера, не успела вовремя сжать таблетки в кулаке или спрятать в сумку, или сунуть в карман, или сделать что-то еще, что отвело бы от меня всякие подозрения. Но я не успела ничего сделать, не успела обелить себя перед присутствующим в зале человеком, потому как поняла, что я не одна, только в тот момент, когда услышала где-то над своей головой мужской голос, а затем звук, с которым стул опускается на пол. Рядом со мной. Близко. Я внутренне напряглась и сразу же скомкала пакет с таблетками в руке, зажала в кулак. Сердце в груди встрепенулось и забилось от испуга и стыда одновременно. К горлу подступила тошнота такой силы, что на мгновение перед глазами помутнело.
Стыдно.
Захотелось убежать.
Но выдержка, полученная на работе, заставила остаться на месте, словно меня к стулу пригвоздили. Пытаюсь сказать мужчине что он, конечно, может присесть рядом, но слова не идут, словно я разучилась говорить на какое-то мгновение. Киваю головой, давая своё согласие. Хотя, откровенно говоря, мне хочется теперь самой подняться с места и уйти из этого залитого солнцем зала, чтобы избежать неприятного разговора, который, без сомнения, будет. Иначе, зачем еще садиться рядом со мной? Или за неприятным разговором, или с просьбой поделиться тем, что я так крепко сжимаю в кулаке.   
- Денивел, – я скорее по инерции, чем из искреннего желания представляюсь мужчине, имя которого прозвучало в воздухе между нами секунду назад – Отто. Короткое, звучное и сильное имя. Мне нравятся такие имена, в них чувствуется сила. Я складываю в уме акцент, с которым говорит мужчина, и имя, которым он представился и спрашиваю:
- Ты немец? – наверное, спрашивать такое в лоб на первых минутах знакомства неприлично, но я всё равно уже спросила, а губы мои при этом растянулись в теплой улыбке, словно бы это не я только что хотела встать и уйти, а вместе с этим пережила такой прилив стыда и чувства вины, что сложно описать его глубину, чтобы это было понятно, - моя покойная жена была немкой, – зачем-то вываливаю эту информацию на сидящего рядом  мужчину. Нет чтобы помолчать, ведь так он, наверное, скорее бы отстал и ушел? Но я, по сути, сама лезу в разговор, вместо того чтобы показать, что рядом со мной ловить нечего, на контакт я не расположена и общаться не имею желания.
- Личный водитель подходит в качестве ожидающего? – мои глаза смеются, хотя смеяться тут вообще не над чем, но иногда стоит пошутить даже в тяжелой ситуации и тогда, возможно, станет легче, - Вы спрашиваете об этом, чтобы узнать, как скоро меня хватятся, если вам взбредет в голову меня похитить?
Я шучу, естественно. Правда сама была не в курсе, что способна шутить в такой ситуации, да еще и с незнакомым мужчиной, который превосходит меня по всем параметрам – Отто выше, крупней, сильней и, наверняка, куда более ловкий. Я легко могу представить, как его крупная рука бы заткнула мне рот. Или как легко он бы завел мне руки за спину, удерживая их. Я легко могу представить что угодно, но отчего-то глядя на Отто не возникает ни одной подобной ассоциации. Правда не могу сказать и того, что чувствую себя в безопасности – наличие незнакомого мужчины рядом в зале, где нас исключительно двое, так или иначе вызывает во мне беспокойство.
- Вы, кажется, тоже были на группе, да? – дебильный вопрос, как бы иначе Отто сюда попал, если бы не это? С другой стороны всегда надо держать в уме, что любой заговоривший со мной человек может оказаться журналистом, который надеется на сенсацию и статью на первой полосе с провокационной фотографией.
Осознавать, что огромное количество людей хотят уличить тебя хоть в чем-нибудь – изматывает. И если раньше это было куда меньшей проблемой, потому что моя репутация сказывалась исключительно на мне, то теперь все скандальные статьи били еще и по Тео. Десятки заголовков и статей то и дело кричат о том, что меня обязательно не хватит надолго, я сорвусь и пойду по бабам, как делала это всегда до встречи с мужем. 
- Или ты журналист? – вопрос легко может показаться странным и неуместным, если Отто понятия не имеет, кто я такая, пропустил рекламу духов Диор и ни разу не листал каталоги с женским нижним бельем. Но даже не смотря на шуточный тон, вопрос – важный. И я надеюсь прочитать ответ в глазах напротив, если он вдруг не будет озвучен вслух.
- Почему ты вернулся после собрания?
Чтобы мне помешать?
Судьба?
Провидение?
Фатальная случайность?

+1

5

Нервы, что тугие канаты, держали мышцы в напряжении. Отто незаметно отогнул край воротника рубашки, высвобождая шею от удавки. Если бы он мог прямо сейчас заключить сделку хоть с самим дьяволом и провалиться сквозь землю, с радостью бы согласился, потому что чувствовал себя максимально неловко и в тупике. За подобную мысль ему сразу стало стыдно, и он сделал неловкое движение рукой, сильнее надвигая шляпу на уши b скрывая вспыхнувшие кончики. Пульс зашкаливал от страха, и Отто чувствовал, как предательски отзывались удары сердца на шее и в запястье. Это от волнения. А кто бы его на месте не заволновался, пусть первым бросит камень. Отто никогда не считал себя кем-то, кто может советовать в той части жизни, через ад которой продрался и выполз на свет – потрепанным, но все-таки живым, поэтому каждый шаг в их странной беседе ему казался невыносимо трудным. Можно было только представить, какие эмоции переживала его собеседница.
Денивел. Встречный жест с её стороны. Отто кивнул в благодарность за честность. Денивел… Не самое распространённое имя у американцев. Он мысленно воспроизвёл его в голове ещё раз, растягивая гласные, на миг-другой прикинул, сокращается ли оно до более простого, попытался представить себе, что за жизнь скрывалась за этим именем. Сколько за ним спрятано боли, сколько страданий, сколько причин бороться со своими демонами? Немец аккуратно выхватил взглядом ломкие черты фигуры, распитые поздним солнцем. Глядя на девушку в профиль, он никак не мог избавиться от смутного ощущения, что видел перед собой знакомую. Будто он её встречал раньше, а сейчас этот фрагмент памяти плыл белым пятном в голове.
– Я, ja… то есть да. Переехал из Берлина, – и, очевидно, не избавился от акцента. Отто, чувствуя, как потеют ладони, поторопился спрятать руки в карманы. К счастью, там были сигареты, поэтому он мог оправдать своё движение естественной тягой к никотину.
– Моя покойная жена была немкой.
«Ох.»
– А, – протянул в смятении. Получилось максимально тактично. То, что девушка вдруг открылась о своих предпочтениях, нисколько его не смущало – у европейцев с этим восприятием гораздо лучше, чем у американцев, которые любят бить себя кулаком в грудь и доказывать максимальную прогрессивность, пока за стенкой туалета избивают того, кто выделяется из толпы.  Нет, куда в большей степени Отто не был готов после обмена формальностями узнать о чём-то столь личном и сокровенном, как утрата – утрата того, с кем скрепляешь себя столь тесными отношениями. Признанием ему будто влепили отрезвляющую оплеуху, потому что подобной откровенности он не ожидал. Совершенно. Соберись, чёртов трус, с тобой только что согласились вести диалог, тебе открылись. Незримые песочные часы перевернулись – пути назад нет. Заткни свои страхи поглубже, прими уже наконец ответственность хоть раз в жизни и помоги там, где можешь помочь. – Жаль это слышать, – чёртов английский язык… такой простой и такой скудный до выражения своей мысли, что Отто пришлось тут же добавить, чтобы не возникло недопонимания, – о её смерти.
Он искренне посочувствовал, одновременно продолжая попытки сложить картину в голове в одно целое. У девушки начались проблемы с наркотиками из-за смерти жены? Раньше? Позже? Отто поджал губы, впервые за последние полгода раскаиваясь за то, что редко посещал сеансы. Девушку он не помнил – или они не пересекались, или она не стремилась выступать, что никто и никогда не посмел бы осудить. Или же это её первый день.
– Бросьте, какой из меня преступник, – поддержал иронию, едва трогая уголки губ в усмешке. Параллельно отметил, что разговор вновь наливается формальным тоном и крайней вежливостью. Он предпочёл бы оставаться на «ты», на той форме, что упрощает уровень общения, но принял новые правила. Если ей так комфортно, он уважит эти границы, потому что именно так заложено в крови у немцев. – Охранник на этаже обломал бы нам это дело по щелчку пальцев. Со своим приметным ростом я гожусь только в электрики, – найти в Сакраменто по ориентировке человека два метра ростом, худощавого телосложения с выраженным акцентом, не составит никакого труда – как, собственно, однажды и случилось. Несколько лет назад хорошенько набравшись и словив сюрреалистичный трип после концерта в Розвилле, Отто голым забрался в машину, прихватив с собой пистолет приятеля, и раскатывал по улицам в поисках инопланетных захватчиков, пока по чьей-то наводке его не остановила патрульная машина. Немец вновь горько усмехнулся, извлёк из кармана пачку красных Marlboro, которую принялся раскручивать между пальцами. Нет, мыслей о похищении и близко в этой наголо стриженной голове не возникало. С другой стороны, он ведь уже забрал её внимание – чем не воровство?
Отто в удивлении приподнял густые брови на очередь всплывших вопросов – они навалились внезапной плотной стеной. Он осторожно достал свободной рукой телефон:
– Журналист? У меня на них аллергия. Мне неинтересно собирать чужие истории, а потом вываливать их в грязи. Не знаю, кому это вообще может быть интересно… Нет, я всего лишь участник этого мероприятия, забывший мобильный, – и убрал обратно. Журналист… С чего она взяла? Вопрос, который он обязательно задаст при более удобной возможности. – Надеялся забрать его и просто уехать, но случайно заметил, что я тут не один… – здесь выскользнула короткая пауза, которую он тут же заполнил тяжёлым вздохом. И прежде чем Денивел наберётся смелости – если наберётся, потому что немец сомневался, не цепляется ли подсознательно девушка за единственно оказавшегося рядом человека, как за того, кто позволит отказаться от сжатых в кулаке таблеток – поспешил объясниться, – Вы ведь новенькая? Простите, я Вас не помню. Я… бываю здесь не так уж часто, раз в месяц. Два, если моему куратору надо отчитаться перед другими людьми, – помогая себе жестами, Отто сложил два пальца и пожал плечами. Его раздражало всё, что было связано с бюрократическими проволочками – другого слова для этих процессов он подыскать не мог. В один день он в действительности мог быть интересен своему куратору, его судьба могла казаться кому-то небезразличной, а уже в следующее воскресенье он мог стать всего лишь пунктом в отчёте, человеком «для галочки», которым можно причесать своё начальство. – Вообще, меня здесь быть не должно. Наверное. Мне уже давно помогли, – тогда зачем он здесь? Справедливый напрашивающийся вопрос, на который Отто сразу выдал пояснение. – Но есть люди, которые хотят, чтобы я просто продолжал сюда приходить, садился рядом с кем-то и… не знаю. Просто слушал их истории. Иногда рассказывал свою. Возможно, есть что-то в этом, – говорить, говорить, отрывать её от тех вязких, липких мыслей, которые наседают. Отвлечь беседой, и не так важно, какая тема, главное, чтобы диалог не прерывался. Чуть успокоившись и чувствуя прилив уверенности, Отто снял шляпу, обнажая гладкую макушку, мягко поднялся с места – в полный рост он нависал длинной, едва ли не пугающей тенью. Чтобы не смущать девушку, сделал шаг к окну и распахнул его, впуская больше света и свежего воздуха. С улицы обдало лёгким ощущением прохлады и свободы. Положив шляпу подле, Отто развернулся лицом к Денивел, упершись ладонями в край облупившегося подоконника. Где же он раньше видел эти изгибы бровей, заострённый подбородок и круг лица? – Или нет, раз уж я стою здесь, – это уже тонкий, но не напористый намёк на то, что он успел заметить в её руке – да, успел, как бы ловко она не сложила закрыла таблетки в кулачке. Вот только в голосе немца не было ни осуждения, ни разочарования, зато отчётливо звучало понимание. – Жизнь любит идти против наших ожиданий, от этого не убежать. Но можно пытаться ей сопротивляться. Она любит вызов. Даёт шанс, если начать плыть против течения, против своих привычек, где уютно и хорошо, – за свою терапию главное, что усвоил Отто – не опускать руки. Люди при всём своём могуществе – хрупкие создания, которые ломаются с такой же легкостью, как и китайский фарфор под давлением, вот только фарфор можно купить новый, а человека починить удаётся не всегда. И чинится он сложно, долго, муторно и только на одном упорстве. Отто тоже когда-то разбился, разлетелся на сотни мелких кусков, пока его худо-бедно не склеили. Где-то конструкторы точно забыли пару осколков, где-то не смогли залатать, но такова была высокая плата за то, что однажды повёлся на жажду лёгкого удовольствия. Напоминанием остались только шрамы от многочисленных уколов на бедре и голени, куда он вводил дозу кайфа, напоминанием стали люди, приходившие сюда. Каждую встречу он переживал их истории с ними и заново убивал в себе страхи оступиться. Отто твёрдо был уверен в том, что не хотел бы вернуться к прошлой жизни. Нагромоздившись чуть сгорбленным гигантом над девушкой, пытался, как умел – пусть и с философскими вкраплениями, но зато такими же чистыми, как звуки гитары, которые высвобождались из-под его пальцев – показать Денивел ту же спасительную дверь... И хотя он знал, зачем и к чему все эти слова, никак не мог отшелушить от себя стыдливое чувство, что он слишком много треплется. – Простите, порой меня заносит. Денивел... У Вас были на сегодняшний вечер планы? Дома, то есть. Что-то вроде… Любых бытовых дел. Посмотреть кино, почитать книгу, встретиться с кем-нибудь в кафе? Что угодно? – в затылок хлынул поток уличного ветра, Отто перенёс вес на левую ногу, а правую накрест вытянул вперёд. Чуть скосив взгляд к окну, произнёс: – не против? – и приподнял руку, где между пальцами была зажата пачка сигарет.[NIC]Gottfried Lemann[/NIC][STA]Zeig dich[/STA][AVA]https://i.imgur.com/QQQIWOF.png[/AVA][LZ1]ОТТО ЛЕМАНН, 37 y.o.
profession: бас-гитарист, преподаватель музыки
[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/gJ1DtNC.gif[/SGN]

+1

6

Зачем я вообще пришла?
Ах да, Тео.
Причина всего самого лучшего в моей жизни всегда заключена именно в этом имени. В этом мужчине. Я сейчас нахожусь здесь, а не в могиле, именно его стараниями – эта мысль даже спустя время не даётся мне легко, если быть откровенной. Мне становится неуютно каждый гребаный раз, когда я думаю о том, что Марино буквально вытащил меня с того света. Когда я представляю, как он нашел меня на полу в моей квартире. Когда я пытаюсь понять, что он в тот момент почувствовал, и как велико было его отчаяние. Но гораздо больше отчаяния было желание спасти меня и потому я сижу здесь и сейчас. Наверное, одного этого должно быть достаточно, чтобы я разжала пальцы, пакетик с таблетками выскользнул из руки и рассыпал всё содержимое по полу, залитому дневным солнцем. Этого должно быть достаточно! Но…
Все эти воспоминание и понимание ситуации играет со мной злую шутку. Раз за разом погружая меня в чувство вины и какого-то оцепенения. Осознание того, сколько боли я причинила самому любимому на этом свете человеку, заставляет меня содрогнуться и закусить губу.
Я просто очень слабая, наверное. Даже сюда не могла прийти по собственной воле и желанию, пока Марино не упомянул мне о том, что я обещала ходить на эти чертовы собрания. Ради него. Ради нас. Ради того, чтобы у нас было будущее. И только это обещание заставляло меня приходить раз за разом, пусть тут я и старательно пыталась не высовываться и слиться с окружающей обстановкой, в надежде, что обо мне все забудут.
Привет, я Денивел, мне всего-то каких-то гребаных двадцать лет и я чуть не умерла от передоза.
Блять…
Скажи мне кто-то об этом пять лет назад и я бы не поверила, рассмеявшись ему в лицо. Скажи мне кто-то о том, что вся моя жизнь случится именно со мной, я бы недоуменно похлопала ресницами и уставилась на этого человека как на полного придурка, который только что пересказал мне сюжет какого-то нелепого сериала, запихав меня в главную роль.
Но всё это правда. Всё это – моя жизнь. В том числе и Отто на соседнем стуле, который осторожно пытается завести со мной диалог. И я неожиданно для себя понимаю, что совсем не против его компании здесь и сейчас – пальцы на пакетике чуть-чуть ослабляют хватку, мятного цвета стены давят на разум немного меньше (Почему они вообще давили? Должны были расслаблять, наверное).
- Что же, электриком тоже быть неплохо, – поддерживаю шутку, которую начала сама же, параллельно действительно отмечая, что Отто не просто высокий, а очень высокий. Действительно встречается не так часто, - Что же касается охранника… Вдруг он с вами в доле? А если даже нет, едва ли ему удастся с вами справиться, – на самом деле я это сейчас уже действительно говорю исключительно в шутку, отчего-то веря словам мужчины и немного расслабляясь. Привычная тревога, которая обнимает меня за плечи, когда я остаюсь наедине с незнакомым мужчиной, отступает назад, в тень. Сердце чуть выравнивает ритм. Однако зажатые между пальцами таблетки всё ещё назойливо напоминают о себе и о том, что именно я хочу сделать.
Одна таблетка на язык и проблемы отступят сами собой, спрячутся по углам. Одна таблетка и я смогу совершенно беззаботно улыбаться, не вспоминая о том, что в действительности стало толчком к тому, что я имею сейчас.
Киваю, когда Отто демонстрирует мне телефон, за которым сюда вернулся. И я киваю, полностью удовлетворенная его вариантом стечения событий, внутренне удивляясь тому, что больше не ищу в нём никакого подвоха.
- Да, я… – приходится чуть задуматься, пораскинуть мозгами, а только потом продолжить фразу, - четвертый раз тут, кажется, – мне приходится чуть развернуться в сторону мужчины, чтобы удобнее стало слушать и поддерживать контакт. Смотреть прямо перед собой теперь, когда завязался разговор, кажется жутко неловким и неуместным. Впрочем, смотреть Отто прямо в глаза я тоже пока еще не готова, поэтому просто поглядываю ему в лицо время от времени, а потом соскальзываю взглядом то за его плечо, то куда-то еще, обводя взглядом комнату, в которой мы находимся.
- Наверное это способ помочь другим, да? Скажем… действительно работает? Вот приходишь ты такой высокий, серьезный и рассказываешь, что уже сколько-то времени завязал и всё… и всё хорошо. Хорошо же? – вопрос, в котором действительно сквозит надежда, хотя, казалось бы, его и вовсе можно было назвать риторическим. Но я правда хочу услышать ответ. Каково это, когда ты смог отказаться от своих демонов, закрыл их как чертей в табакерку? Сколько силы воли для этого надо?
- Извини…те… Черт, я не знаю! – раздраженно пожимаю плечами, осознавая, что я постоянно скачу в обращении к Отто с неформального «ты» на формальное «Вы» и понятия не имею, где мне лучше остановиться. Тогда лучше спросить, да? - Можно мы окончательно перейдем на «ты» и больше не будем путаться? – я обезоруживающе (по крайней мере мне так кажется) улыбаюсь, глядя мужчине прямо в глаза. Но потом снова отвожу взгляд, чуть нервничая. Дурацкий полиэтилен между пальцев заставляет их потеть, а меня – сомневаться. Раздраженная этим фактом я зло сую таблетки в карман джинсовых шорт, справедливо полагая, что нет смысла скрываться – Отто всё равно заметил их сразу, как только вернулся в зал за своим телефоном и именно на это он намекнул мне одной своей предыдущей фразой, в которой, впрочем, не прозвучало осуждения.
Или я просто не заметила?
От следующих слов мужчины почему-то хочется опустить взгляд в пол. И я позволяю себе это сделать, уткнуться в него глазами, впиться взглядом, словно боюсь упустить что-то интересное. Что ж, если жизнь любит тех, кто бросает ей вызов, то меня она решила залюбить до смерти, видимо. Но как бы то ни было, я не нахожусь что ответить на слова Отто, а потому просто мотаю головой, когда он интересуется не против ли я, если он закурит.
- Я тоже курю. Думаю, нам стоит перебраться еще чуть ближе к окну, чтобы не надымить. Я не знаю… вдруг тут хорошая пожарная сигнализация? Не хотелось бы создавать шум и панику. М? – мои слова заставляют нас подняться со своих мест и подойти к окну. Всего пару шагов, но сейчас они даются мне как-то особенно тяжело, словно груз мыслей, воспоминаний и дурных надежд прибил меня к стулу, на котором я сидела. Но, тряхнув головой, я заставляю себя не просто шагнуть на встречу к окну, но и запрыгнуть на подоконник, подставив лицо солнцу и легкому ветру. Рукой нащупать пачку сигарет в рюкзаке, а потом беспомощно уставиться на случайного собеседника, так и не найдя зажигалку.
- Зажигалка… не могу найти, – легкий стыдливый румянец трогает щеки, пока Отто достает свою, чтобы прикурить мне. Щелчок, яркая вспышка рыжего пламени и вот я затягиваюсь густым вишневым дымом, чтобы через пару мгновений медленно и со смаком выдохнуть – не люблю торопиться, когда курю.
- А на счет планов на вечер… Не знаю, ничего особенного. Проверить рабочую почту, например? Накормить собак, потому что муж на работе в ночь. Подходит? – дым повисает между нами легкой пеленой и я устало прикрываю глаза, чувствуя, что необходимость срочно положить на язык волшебную таблетку немного отступает, прячется за ближайшим углом.
- Твоя история… Расскажешь?

+1

7

Четвертый раз – всё встало на свои места. В этот зал приходили люди, у которых далеко не сразу получалось начать жизнь с чистого листа за два приёма. Первое время, когда человека возвращают в среду, лишая привычных удовольствий и болезненно срезая зависимость, как старую бородавку, его начинает штормить. Его беспощадно швыряет в океане неконтролируемых ощущений, будто старую шлюпку о скалы, и он начинает хвататься за то единственное, что всегда казалось безопасным – за старое. За кандалы, которые только сильнее начинают тянуть на дно, топят, заливая нос, глотку и лёгкие, а человек и рад тонуть. Отто скользнул по невысокой фигурке Денивел тенью взгляда. Ему стоило определенных усилий пережить этот этап, но иногда безотрадная бездна, в которой он точно так же захлёбывался, порой отражалась чересчур явственно в уставших серых глазах.
- Порой чужой успех мотивирует. Такое бывает, хотя и нечасто. Просто… Когда видишь, что кто-то сумел с этим справиться, начинаешь понимать, что и тебе это по силам. Впрочем, единственное, что верно во всех этих встречах – тебе не помогут, пока сам этого не захочешь, - Отто опустил пустой взгляд в пол, пропуская холодок воспоминаний по выступающим позвонкам. Мрачный, высокий, казавшийся поникшим. Ворон, которому когда-то подрезали крылья. Отто спрятал одну руку в карман, чтобы успокоиться, разжать пальцы и собрать в кулак. Мотки нервов в локте неприятно запульсировали. То, что через что он прошел, было болезненной и тернистой дорогой. Можно ли словами выразить боль? Громко сглотнув ком в горле, он тихо добавил, - искренне. Всем сердцем, -  на этот раз посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь нащупать её личный конфликт за серой гладью. Подростковая глупость, ставшая привычкой? Нет, с виду так не скажешь – руки не похожи еще на призрачные конечности, стянутые голубыми жилами. Лицо утонченное, хранящее красоту молодости. Полнокровные губы. Может, тогда поиск того, что поможет сбежать от реальности? Поиск утешения после смерти жены? Отто слегка нахмурился, отвёл взгляд в холодную, неприветливую стену. – Пока не расставишь приоритеты, ничего путного не выйдет. Если я спрошу тебя, - он безоговорочно принял предложение отбросить формальности, - ради кого ты здесь – ради себя или других – сможешь ответить? Не мне, - вытянул руку обратно из кармана в поясняющем жесте, что единственное, о чем он просит – быть откровенной по отношению к себе, а не к нему, - а самой себе.
Неудобно воткнувшись в подоконник поясницей, Отто вскрыл свежую пачку Camel лёгким движением гибких пальцев – полезно быть гитаристом, моторика просто сверхчеловеческая – и достал зубами сигарету. Щёлкнув зажигалкой, услужливо поделился огоньком с Денивел, и сделал глубокую затяжку. Два запаха – кисло-сладкий, с вишнёвыми нотами, и более тяжелый и резкий, плотный – слились в один и устремились за оконную раму. Отто, развернувшийся лицом к окну, устроил локти на подоконнике. Сгорбившись, вытянул руку с зажатой сигаретой ближе к улице. Витиеватая лоза дыма непринужденно тянулась вверх, от узловатых пальцев.
- Вполне, - отозвался на её вопрос, попутно за второй затяжкой насыщая организм никотином. Сигареты – тоже своего рода наркотик, но, по крайней мере, из-за них не теряешь голову на печах. Немец сделал философскую мину, – если есть планы на вечер, значит, есть, чем заняться. Есть, чем заняться – есть будущее, - и бросил Денивел бесхитростный взгляд, дающий наводящую подсказку, что человек может быть сам себе компасом даже с незначительным ориентиром. – Представь… - он задумался, пытаясь найти наименее резкие слова и откреститься от кажущегося пафоса. Ему не хотелось казаться учителем или направляющим; он делился вещами, которые вышрамировал на собственной жалкой шкуре, щербленной от жизненных неудач, - представь, что… Что ты это сделала. В лучшем случае собаки просто останутся голодными, а работа перевалится на другой день. В худшем – то, что ты планировала вчера, больше никогда не станет возможным. Всё развалится, - как, например, развалилась его карьера, которая стремительно шла в гору в самом начал, а после заскакала по кочкам, когда он стал бросаться из крайности в крайность. Музыку потеснили страсть к легкодоступному удовольствию, запах беспорядочных связей, дурман славы и безнаказанность богатства. Отто мог бы быть отличным ментором для тех, кто имеет талант и собственноручно придушить свой талант. Словом, как отрубить себе ногу.
Немец подпер угловатый подбородок большим пальцем, устраивая руку для очередной затяжки. Всматриваясь в пустое небо, Леманн прикидывал, с чего лучше начать. Страх быть откровенным назойливо царапал по сердцу, страх быть осужденным давил еще сильнее, и он растерянно пытался собрать беспорядочные мысли в одну кучу. Денивел с ним в одной лодке, но не захочется ли ей выбросить такого собеседника за борт, если он вздумает сорвать с себя маску?
- Ну, электриком я так и не стал, - шутка, сказанная дважды, зачастую неуместна, но если допинывать этот труп, то до конца. – Но когда-то был музыкантом. Весьма известным, - может, Денивел что-то слышала про Кingdom Come, хотя Отто надеялся, что ни его имя, ни его лицо ей по-прежнему ни о чем не говорили – чувствовал, как съедает изнутри стыд. – Есть люди, которым свобода не кружит голову. Я не из таких, - зашёл из самого далека. Потёр пальцем густую бровь, предаваясь юношеским воспоминаниям. – Когда впервые выбрался на Запад, попытался перепробовать всё, чего у нас не было в ГДР. Как будто больше никогда сюда не вернусь. Сначала разные бутики, всякие журналы и фильмы, которые было не достать, а потом... Ну, знаешь, понесло. Лёгкая травка. Колёса. Девчонки. Мне нравилось. Отрабатываешь на концерте – а потом оттягиваешься на вечеринке, и никто не возразит тебе и не осудит, что ты порочишь всё государство, - он кисло улыбнулся, хотя в улыбке не было ничего тёплого – только сожаление. – Потом мы попали в Америку, тут и окончательно сорвало. Мог выйти на сцену обдолбанным. Мог вообще не выйти. Я не обращал на это внимания. Ты же знаешь… Всё… - он щёлкнул пальцами в поисках нужного слова, - притупляется. Особенно нормальная жизнь. Мне было, entschuldige bitte, глубоко насрать на проблемы. Я их не замечал. Просто… плевал в лицо тем, кто давал мне шанс. Срывал своим напарникам контракты, из-за меня с группой отказывались работать, в прессе порой поднимались скандалы, нас могли не пустить на фестиваль. Похороны своего лучшего друга я провёл в клубе в обнимку с проституткой, накидавшись кислоты, а свою первую жену бросил в положении через неделю после свадьбы. Страдали все, кроме меня, а я тащился от этой жизни, - мрачно, с чётким презрением к самому себе. Голос похолодел, Отто, пугаясь собственной разговорчивости, поёжился. Отступать, однако, было поздно. – ... пока меня не остановил полицейский за рулем – в чем мать родила и с пистолетом в руках. Ну а дальше выбор простой: или пытаешься что-то поменять в своей жизни, или мотаешь срок, - немец символично затушил окурок и щелчком пальцев выбросил в окно. Что его жизнь, если не такая же выгоревшая сигарета? – Поначалу ощущения дерьмовые: понимаешь, что всё разрушено, как больно ты сделал тем, кто в тебя верил. Ничего не получается, хочется всё это бросить, думаешь сорваться... Но приходит понимание, зачем тебе это, - тяжелый вздох. Следом Отто вытащил вторую сигарету. – И только тогда становится немного легче, - а потом опять сложно, потому что когда оглядываешься на тлеющие угли своей жизни, сложенные из выжженных возможностей, накатывает горечь. Жестокий урок, преподанный судьбой, неистово бьет горькой, но отрезвляющей оплеухой. – И что-то налаживается. Снова знаешь, как решать проблемы, как жить, что делать, находишь цель. Вообще, я... об этом не распространяюсь. Даже здесь, - Отто в действительности никогда не вдавался в подробности на встречах, стараясь опускать свой рассказ до обобщенных фраз. Он вновь устремил глаза на Денивел, и на какое-то время в воздухе повисла пауза, заряженная натяжением между их взглядами. Молча он просил её об одном – сохранить этот разговор здесь, возле распахнутого окна, из которого на улицу рвано лился сигаретный дым. Одними глазами звучала просьба: пусть оно так и останется.
Отто нервно затянулся вновь, заполняя рот насыщенным дымом. Когда пауза излишне затянулась, позволил себе вернуться к разговору:
- Прости. Из меня хреновый помощник, – словно извиняясь перед ней за всё то, что совершил. За свою слабость, за причиненную другим боль, за разрушенную жизнь и за то, что понятия не имел, каким образом подсказать ей путь - он даже не был уверен, что имел на то какое-либо моральное право. Глупо направлять других, когда сам ты тот ещё рулевой. [NIC]Gottfried Lemann[/NIC][STA]Zeig dich[/STA][AVA]https://i.imgur.com/QQQIWOF.png[/AVA][LZ1]ОТТО ЛЕМАНН, 37 y.o.
profession: бас-гитарист, преподаватель музыки
[/LZ1]
[SGN]https://i.imgur.com/gJ1DtNC.gif[/SGN]

+1

8

Наверное, каждый в курсе, что такое синдром случайного попутчика. И, так или иначе, многим из нас знакомо это ощущение, когда на душе так много всего сваленного в одну огромную кучу из чувств-страхов-эмоций, что дотронуться до неё при близком человеке ты не решаешься, ведь одно неловкое движение и всё обрушится. И тогда лавина может снести с ног вас обоих, зацепить попутно еще парочку людей, во время путешествия переломать вам кости и пустить кровь. Тогда живым уже не выбраться. Поэтому большинство из нас носят в себе эту кучу не трогая, пытаясь не прикасаться и даже не подходить близко, строго напоминая себе: «это может травмировать не только тебя, но и близких». Наверное, я никакое не исключение, не смотря на всю ту близость между мной и мужем, которую мы так отчаянно пытаемся создать каждый раз.
Пока я думаю об этом, затягиваясь сигаретным дымом и выдыхая его из легких горьким вишневым облаком, ты спрашиваешь меня о таком важном, таком  простом и одновременно сложном.
Ради кого я здесь?
Ты спрашиваешь меня об этом, и мне почему-то отчаянно начинает щипать глаза, а виноват в этом вовсе не сигаретный дым, но что-то внутри. Комок в области сердца образовался почти моментально, надавил с такой силой, что я чуть не подавилась дымом. Дымом и откровением собственного разума. А потом чуть не разрыдалась от собственной беспомощности, от какого-то ужасного и не самого приятного, но очень очевидного осознания.
Ради кого я здесь?
Не ради самой себя, уж точно. Если бы меня не попросили, то я бы даже не подумала прийти сюда сама. А ведь всё случилось именно со мной. Это моё тело и разум испытывают зависимость от наркотиков, от тех чувств, которые они за собой несут. Это я чуть не умерла и только чудом (чудо зовут Тео Джей Марино, между прочим) не отправилась экспрессом на тот свет.
Мятные стены будто сжимаются вокруг меня. Начинает казаться, что вот-вот и они меня раздавят. В отчаянном жесте я подношу сигарету к губам для очередной затяжки. Дым попадает в легкие рвано и неровно, только опыт позволяет мне не закашляться, а, напротив, выдохнуть мягко и постепенно, пытаясь угомонить взбесившийся разум и сердце.
Я тут ради Тео.
Простой факт, о котором мы, казалось бы, оба знали, когда муж напоминал мне об обещании пройти терапию и пойти в группу поддержки. Но теперь он почему-то ударяет по мне наотмашь, странное осознание словно пронзает от макушки до кончиков пальцев на ногах. Истина, о которой я всегда знала, но никогда не придавала особого значения её наличию – я не люблю себя.
И я едва ли достойна любви от кого-то еще.
На самом деле за ярким фасадом, за открытой улыбкой и блеском софитов скрывается слепящее непонимание того, чем я вообще заслужила чьи-то искренние чувства. Постоянное сомнение, постоянные страхи. Ощущение, что внутри меня что-то умерло еще в тот момент, когда с собой покончила моя жена, сменяется ощущением того, что я вообще всегда была наполовину мертвой изнутри. Не это ли причина и суть того, почему родная мать меня терпеть не может?
И я, в самом деле, не произношу вслух ни слова, просто неожиданно проводя это внутренний монолог, вдыхая-выдыхая дым, смотря на Отто не верящим взглядом, полным какой-то затаённой печали и тоски. И слушаю. Слушаю следующие фразы о том, что запланированное может никогда не случиться. Слова повисают в воздухе вместе с дымом, я замираю на подоконнике и не шевелюсь, опустив руку с сигаретой вниз. Не стряхнутый пепел с сигареты подхватывает ветер, он с пару секунд кружится в воздухе, а потом оседает на пол. А я всерьез задумываюсь о том, что я чувствую при мысли о том, что всё развалится.
Я должна почувствовать ужас. Ну или хотя бы страх. Или хотя бы дискомфорт и недоумение «как так?!», ведь мы с Тео только-только наладили нашу жизнь, обрели друг друга и, казалось бы, стали счастливы. Но я думаю о том, что если меня вдруг не станет, то какая разница?
Но разница есть.
Разница в нём.
В мужчине, жизнь которого я не хочу испортить. Я прекрасно знаю как это, когда твой любимый человек умирает. Не уходит от тебя, не изменяет. Умирает. Со смертью невозможно бороться. Нельзя ничего сделать. Ты просто проиграл. Раз и навсегда. Шанса на реванш не будет. Попытки отомстить – бессмысленны. Бессмысленно вообще всё. Остаются только душащие своим светом воспоминания и бесплотные попытки понять причину. Остается чувство вины, непонимания и злости. Остается желание дойти до сути, до которой просто невозможно добраться. И бесконечные догадки, подозрения, попытки собрать мозаику, в которой отчаянно не хватает деталей. И эти потерянные детали никогда не найдутся. Их просто не существует.
Вздрогнув, я прошу Отто рассказать его историю, впрочем, не то чтобы сильно надеясь на осуществление этой дерзкой просьбы. Но к моему удивлению мужчина не отмахивается от разговора, не пытается от него уйти или ускользнуть. И я улыбаюсь в ответ на слова «когда-то я был музыкантом», почему-то трепетные мурашки благоговения бегут по моим рукам от этого простого и сложного одновременно признания.
- Не просто, наверное, сообщить о том, что просрал всё исключительно собственными силами. – но эта правда подкупает, располагает к себе сильнее. И в моих глазах застывает не озвученная просьба «хочу, чтобы ты сыграл для меня». Но я молчу. Молчу и слушаю дальше, погружаясь в историю чужой жизни. Прикрываю глаза, и воображение рисует мне картинки-фотографии, в которых Отто – молодой еще пацан, отрывающийся на сцене с гитарой так, что фанатки в зале кричат и тянут к нему руки в желании коснуться хотя бы пальцем. Чистый экстаз, когда ты дорвался до того, что когда-то было исключительно мечтой. И я, безусловно, понимаю почему и как он сорвался. Сложно отказать себе в том, что само плывет в руки, манит и соблазняет, сулит удовольствия и кайф.
Но дальше приятные кадры из жизни сменяются мрачными. Безрадостными, мрачными и отталкивающими. Жестокими или нелепыми. Но я не сужу. Не имею никакого права это делать, только покрываюсь вся мурашками от слов, которые звучат в тихом зале как приговор самому себе, как самое откровенное осуждение. И мне хочется взять мужчину за руку, сжать её своими тонкими девчачьими пальцами, огладить и покачать головой. Мне хочется доверительно сообщить, что всё будет хорошо, но слова стынут в горле холодцом. И я только лишь и нахожу в себе силы неловко выкинуть окурок за окно, предварительно посмотрев вниз, чтобы под нами никого не было.
- Приходит понимание… И зачем? Зачем тебе это? – ответ очевидный, наверное. И он на поверхности, стоит только протянуть руку. Я знаю этот ответ тоже. Этот ответ, по факту, каждый знает, кто дорожит хоть кем-то кроме себя. Да и собой тоже, наверное. Но у меня с этим сложности. Сложности с тем, чтобы дорожить собой. И с тем, чтобы считать себя достойного того, чтобы мной дорожили. Поэтому я задаю вопрос и хочу услышать на него ответ Отто. Хочу чувствовать в воздухе уверенность в том, что всё получится, и что всё имеет смысл.
Имеет же?
Молчание, повисшее между нами, не кажется лишним или ненужным. Вымученным оно тоже не кажется. Оно мягкое и обволакивающее, оно позволяет сердцу в моей груди чуть успокоиться и угомониться.
- Нет-нет! Всё в порядке. Правда, – я улыбаюсь одними уголками губ, а затем высовываю голову в открытое окно, вдыхаю свежий воздух и подставляю лицо мягкому ветру, который отдувает с лица волосы, - Ты очень помог. И…
Просить об этом неловко. Неловко хотя бы потому, что ты тоже бывший наркоман. Но в отличие от меня ты прошел длинный путь и я верю, что у тебя гораздо больше силы воли, чем в испуганной мне.
- Заберешь у меня таблетки, Отто? Я… Я еще не уверена, что смогу избавиться от них сама. Но они теперь, знаешь, будто бы жгут карман что ли. Меня жгут, – выдохнув резко, я разворачиваю лицо к мужчине и смотрю цепко, напряженно, как будто принимаю едва ли не главное решение в моей жизни, - если можешь, конечно.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » Shattered Spirits


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно