внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
гнетущая атмосфера обволакивала, скалилась из всех теней в доме, как в мрачном артхаусном кино неизвестного режиссёра... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 13°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » :: take me to church


:: take me to church

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

кабинет асгера | полтора года назад | лето

участники
https://i.imgur.com/rstcjXf.gif https://i.imgur.com/bkqhhj0.gif

i'll tell you my sins so you can sharpen your knife. offer me my deathless death. good god, let me give you my life.

+1

2

If the heavens ever did speak
She's the last true mouthpiece

Асгер отвлекся от компьютера, чтобы свериться с записью в ежедневнике. Он пробежал пальцем по ровному столбцу с именами. Ему не нужно было проверять расписание, он ведь и так прекрасно помнил, у кого на это время назначен прием. Но ему нравилось касаться выведенных размашистым почерком букв, ведь тогда имя на бумаге начинало звучать по-особенному.

И Л А Й

Звонкая мелодия в его голове. Асгер слабо улыбнулся. Сколько уже времени он старательно одергивает себя каждый раз, когда оказывается наедине с девочкой? Сколько раз приходилось отводить взгляд, делать глубокий вдох, затем выдох, пропуская через легкие скопившееся напряжение. Илай волновала одним своим присутствием. Держать ситуацию под контролем становилось все тяжелее. Она была идеальна. Конечно, Асгер понимал, что из нее вышла бы идеальная жертва. Сочетание характера и воспаленного сознания. Райх сам диагностировал Илай БАР, вытащил из затяжной депрессии и до сих пор периодически срывает девочку с попытком вскрыться. Ее навязчивые суицидальные мысли – необузданное желание навредить себе – идеальная квинтэссенция безумия, и Асгер восхищался этим разумом. Временами Илай взбрыкивала, демонстрируя характер, который еще иногда пробивался сквозь пелену усталости и удручающей пассивности. Она могла надерзить, уйти в блок, отгородиться от него, и раз за разом Райх продолжал считать и дышать.

Раз. Два. Три.

Только так получалось не поддаться искушению, чтобы схватить Илай за волосы и поставить перед собой на колени. Все эти картинки пролетали – одна за другой – перед глазами Асгера, пока он слушал, говорил, неспешно делал пометки. Илай стала бы прекрасной жертвой, возможно, действительно неповторимой, и Райх хотел бы, чтобы аргументы "против" все же находились быстрее. Сейчас у него было несколько женщин – сломленных, податливых и совершенно сумасшедших. Они зависели от Асгера и его манипуляций, зависели от боли и наслаждения, что их связывали. Разве этого мало? У Асгера было весьма расплывчатое представление о моральных нормах, однако он все же хотел бы провести границу. В случае с Илай граница была просто необходима: она еще совсем ребенок. К тому же, дочь его друга. Райх думал о Дарси, вспоминал совместные семейные вечера, и тогда Илай бегала еще совсем крошечная и едва ли привлекала больше внимания, чем требовалось. Асгер ведь сам предложил взять ее, помочь разобраться с проблемами. И что из это вышло? Нет, граница необходима, и Асгер должен был постоянно мысленно обводить черту, которая начинала бледнеть, стоило Илай заявиться в излишне короткой юбочке.

Асгер любил своих демонов. Он давно с ними примирился. Однако он знал, что эта девчонка не просто доведет его до греха, но до самой настоящей беды. Кому нужны эти последствия? Лишняя головная боль, ненужные проблемы. Асгер отодвинул ежедневник, поднялся и накинул на шею галстук. Он остановился у зеркала. Идеально. Безупречный внешний вид – дань внутреннему перфекционизму. Кстати, это тоже так или иначе помогает воздерживаться от хаоса.

Он успевает запереть проявочную, выпить кофе, поэтому, когда дверь его кабинета открывается, Асгер уже готов. Готов встретиться лицом к лицу со своим наваждением, от которого он по-прежнему очень старался избавиться.
– Илай, – произносит Райх вместо приветствия, и ее имя снова колокольчиком звенит, теперь уже обличенное в реальное слово. Он не отрывает глаз от своих бумаг, как обычно, выказывая если не равнодушие, то пренебрежение к ее появлению. Пускай отношения между ними выстроились уже достаточно доверительные, Асгер не мог отказать себе в удовольствии в очередной раз напомнить девочке, что они стоят на разных ступенях пищевой цепочки. Он дрессировал Илай, пускай даже не совсем отдавал себе отчет в своих действиях.

Должна ждать, пока он решит обратить на нее внимание. Ждать молча. Ждать с нетерпением. Когда Асгер заканчивает и все же поднимает на девочку глаза, его взгляд на секунду смягчается, чтобы затем вновь подернуться пеленой отрешенного профессионализма. Он откладывает бумаги, берет свою записную книжку, паркер и идет к Илай. Вопреки привычке, Асгер отчего-то подходит к ней, а не к своему креслу, останавливается, тенью нависая над ее тоненькой фигурой. Он рассматривает черты лица и борется с желанием взять ее за побородок, чтобы как следует рассмотреть каждую деталь. В уголках его губ дрогнула улыбка.

Нет.

Райх медленно вздохнул и все же отвернулся, возвращая безопасную для них обоих дистанцию. Он не знал, что ему вдруг стукнуло в голову. Спонтанная демонстрация силы. Вот только Илай сама была достаточно сообразительна, чтобы почувствовать неладное. Это, кстати, тоже раздражало. Для столь юной особы она чертовски хорошо соображала.
– Итак, расскажи мне, как твои дела сейчас, – его голос звучал непринужденно и спокойно, словно это не он только что нарушил сложившийся ритм их ритуала общения. Асгер открыл блокнот и записал: п о д ч и н е н и е. Вглядывался в написанное несколько секунд, чтобы затем перевести взгляд на Илай. Заставить ее ползти к себе на коленях? Асгер снова невольно усмехается и думает о том, что для одного дня – как-то слишком много эмоций. – тебя что-то беспокоит? Ты знаешь, можно говорить первое, что придет в голову, а там мы уже разберемся. – он ободряюще кивает.

Пожалуй, Асгер не задумывлся, что в Илай такого особенного. Почему ему так тяжело избавиться от грязных фантазий? Подсознание уже открыто, без тени смущения, демонстрировало то, чего он желал на самом деле. Сломать эту девочку. Превратить ее в послушное создание, покорное только его воле. Укрощение духа и тела. Это завораживало. Асгер знал об Илай слишком много, однако, пожалуй, этого было недостаточно. Он желал завладеть ею целиком. В глубине души плевать ему было на то, сколько лет их разделяло, сколь велика будет нанесенная им травма. Он же может ее заставить. Склонить, как множество других пациенток. Вот только... Он по осколкам собрал свою пташку, буквально склеил из множества раздробленных кусчков. Готов ли он был рушить свое искусство? Хотя, быть может, он, как ее творец, имел полное на то право.

+2

3

илай приходит всегда вовремя, никогда не задерживается, прикусывает губы и задерживает дыхание перед тем, как переступить этот порог. она оказывается здесь совершенно внезапно для тебя, она не помнит как и зачем ее приносят сюда ноги, но она каждый раз продолжает приходить и не пропускать ни одного чертового сеанса, даже когда очень и очень хочется. пей правда охота закрыться дома, сидеть там и не выползать, лелеять свою собственную беду, которую сама на себя нагнала, но отсчет времени идет слишком быстро.

в этом году в июне жарко, в этом году в июне хочется поскорее уехать к воде, натянуть купальник и позволить себе быть обычной девочкой, у которой еще где-то теплится та самая первая любовь, у которой уроки и косички. вот только илай сама выбирает себе путь, который толкает ее в чертову бездну, откуда нет выхода, где полная темнота и больше ничего. она знает, она идет туда сама каждый раз, когда сбегает с чертовой комнаты, когда оказывается в совершенно иной обстановке и когда снова и снова пробует алкоголь. илай сама знает, что это нельзя, но кому какая разница? она все равно бомба замедленного действия.

иногда ей кажется, что вся ее жизнь — одна большая гребенная ошибка. ей кажется, что не нужно было и появляться на свет, надо было сдохнуть в утробе матери и просто никогда не открывать свои глаза. илай надо было просто родиться мертвой, а может никогда и не ходить на ту злосчастную вечеринку, никогда не оказываться в той комнате и не оказываться в руках совершенно взрослого парня. вот только жаль, что ей так никто и не объяснил о том, что вина делится на двоих. вина лежит не только на ней.

но все твердят обратное.

дарси молчит всегда, смотрит с сочувствием, держит ее за руки по пути в больницу, поет колыбельные и не отходит ни на мгновение. дарси всегда рядом, пока матушка читает молитвы богу, который так и останется глух. дарси всегда показывает себя как стоящего отца — у каждого бывают взлеты и падения, но он первый замечает, что творится что-то не то и посылает илай к врачу. он первый замечает, что пора действовать гораздо решительнее, что нужно наплевать на все "хочу-не-хочу". когда-нибудь илай скажет ему спасибо. обязательно.

к первому врачу она попадает совершенно внезапно, ее просо приводят и оставляют сидеть перед кабинетом, а потом ее забирает пожилой мужчина. он дарит ей конфету со вкусом барбариса и позволяет илай рассказать все так, как есть: он внимательно слушает о том, что илай переспала с парнем, что у нее вич+ и что она совершенно не понимает, что делать. он слушает о том, что ей не хочется жить, что она не может спать и мысли настолько навязчивы, что она сама себя шрамирует. накладывает полоску за полоской на бледную кожу рук-ног-бедер. она смотрит на него, но не видит поддержки.

он говорит "виновна" и илай повторяет за ним. он говорит, что она должна нести ответственность, что она — падшая. он говорит много всего, говорит то, чего она не хочет слышать, потому что сама себе сказать может. он говорит так громко, ходит по кабинету и она сжимается, кусает губы в кровь и беззвучно плачет; через три сеанса у нее под глазами залегают круги, а сама она почти постоянно плачет и не хочет идти туда. еще через три она вскрывает себе вены. ее умудряются откачать, а отец говорит, что все изменится.

когда илай оказывается впервые в этом кабинете — она смотрит на небольшое помещение в нем, склоняет голову, скользит с предмета на предмет и задерживается на враче. она помнит, что первым делом тогда усмехнулась и просто приготовилась к тому, что ее снова будут унижать. но этот мужчина говорил с ней так мягко, так учтиво, что илай даже не верила в то, что он не пытается навязать ей вину.

крестик на груди обжигает каждый раз, когда она снова и снова режется, когда каждый раз говорит о том, что она действительно хочет покончить с собой. она рассказывает асгеру все так четко и ясно, рассказывает в красках и совершенно будничным тоном, словно они обсуждают погоду, а не то как она готова лечь в гроб. илай сама себя давно похоронила и теперь уже не думает о том, что это что-то из ряда вон выходящее.

асгер встречает ее, уткнувшись в бумаги и илай не мешает ему, лишь стоит и переминается с ноги на ногу. на ней сегодня короткое черное платье, короткие носочки и туфли. волосы у илай собраны в косичку и от губ пахнет вишней. илай сегодня выглядит хорошо — ее кожа чистая, на ней нет чужих меток и она просто позволяет себе насладиться моментом. здесь, в этом месте, она ощущает себя всегда так спокойно, что хочется просто остаться тут навсегда. асгер не несет никакой опасности, асгер всегда поможет и подхватит — илай так свято верит в это, что ей отчаянно все равно, даже если он сейчас попробует выставить и перенести их сеанс.

она всегда ждет. она всегда стоит истуканом, снова и снова скользит глазами по кабинету, никогда не задерживается ни на чем, а потом садится в кресло. ровно тогда, когда ей позволяют. и кресло принимает ее абсолютно спокойно, позволяет ей растечься, не держать спину прямо, прикрыть на мгновение глаза. и даже когда асгер оказывается непозволительно рядом, она не вздрагивает — доверяет ему на подсознательном уровне, ведь он поможет ей. всегда. ведь так?

я меньше хочу умереть и меньше чувствую вину, которая придавливает грузом, — у них и правда правило, что можно говорить все. он распутает, поможет, вытащит. асгер никогда не говорил ей о том, что она позор. что она сама виновата. это подкупало. — я не хочу резаться. ну, как не хочу. я не бралась за это уже почти неделю. — вспоминает холод металла, прикрывает глаза и думает о том, что она испытывает трепет перед этим. особенно перед тем, как чувствует врача, что стоит тенью над ней, словно гарантирует и защиту, и опасность одновременно.

сердце прекращает биться ровно, но она не задумывается об этом даже тогде, когда мужчина садится напротив нее. илай лишь пропускает новый выдох, после чего поводит плечами и прикусывает губы прежде, чем их облизать. она молчит буквально с мгновение, прежде чем снова начнет говорить.

я исправно пью таблетки и пока не пропускала ничего из них. а еще я не пила алкоголь примерно полторы недели. и сон у меня более продолжительный. с кошмарами, но я не кричала последние ночи... три. — илай поднимает взгляд на райха и улыбается, склоняя голову и закидывая ногу на ногу.

из под ткани юбки совсем слегка видно ее бедро.

+3

4

Подчинение требовало доверия. Асгер презирал насилие, основанное на грубой физической силе. Женщины в большинстве своем все же хрупкие – им легко заламывать руки, сворачивать шеи, удерживая точеные подбородки. Однако разве есть удовольствие в том, чтобы ломать границы столь по-варварски и столь беспардонно? Сломленное сознание, искалеченная воля – вот где настоящее искусство. Едва ли у его жертв оставался выбор, однако все же каждая из них покорялась чужой воле добровольно. Райх умел перекраивать их воспаленный разум, и рано или поздно они впадали в зависимость. Он становился властителем их судьбы, их Богом и Королем. Столь основательное разрушение чужой личности требовало – во-первых – времени, – во-вторых – терпения и, наконец, доверия между насильником и жертвой. Овечка сама подставит горло волку, если будет ему доверять. Она захлебнется собственной кровью, она обречет себя на верную гибель, но сделает этот шаг самостоятельно, ведь доверие по определению слепо.

Асгер потратил много сил, чтобы девочка начала ему доверять. Илай напоминала ему забитого судьбою звереныша. Крохотного, слабенького, но в тоже время яростного и озлобленного. Бедная девочка, она вгрызалась во всякого, кто протягивал руку слишком близко. Классический набор проблем для подростка, возведенный в квадрат из-за того, что в ее годы Илай пришлось пережить. Райх знал, насколько нестабильна ее психика и насколько шаток тот мостик, что ему удалось проложить к ней. Она приоткрывала свою душу, однако все еще слабо и нерешительно, между тем терпение Асгера периодически давало сбои, сбиваясь на жгучее нетерпение, которое изводило его даже в те моменты, когда он был с другими женщинами. Они все словно разом потеряли вкус, стали бесцветны, и лишь она одна – в маленьком черном платьице и очаровательных носочках – была соткана из плоти и крови, завладеть которыми Асгеру хотелось, пожалуй, слишком сильно. Он корил себя за такую неосторожность. Позволять себе излишние вольности – чревато, он мог разрушить то немногое, что между ними было.

Но Илай улыбается, Илай закидывает ногу на ногу, и Асгер цепляется взглядом за это движение, касается ее бедра, и внутри что-то трескается, надламывается. Райх не отвел глаза, как следовало бы сделать, но, чуть сощурившись, разглядывал Илай уже чуточку внимательней. Насколько ты уже готова подчиниться, моя пташка? Он знал, что Илай все равно сильная, знал, сколько она уже успела натворить в своей жизни. В конце концов, он знал о ней абсолютно все. Пожалуй, даже больше, чем она сама могла бы предположить. Однако все, что Илай успела натворить – вспышки отчаяния, внутреннего протеста. Конечно, ей нравилось пробовать наркотики, напиваться с друзьями и постанывать под неловкими, но пылкими юнцами. Возможно, ей действительно это нравилось. Впрочем, ее сознание столь молодо и столь мягко, что Асгер был уверен – она губит свой потенциал. Понимала ли Илай, насколько идеальной жертвой она могла бы стать? Насколько ей пошла бы сломленность, к которой он ее готовит.

– Ты молодец, Илай. Я очень рад слышать, что ты чувствуешь себя лучше. – сколько тонкая работа заключалась в том, как он формулирует свои мысли. Говорить девочке "молодец, что себя не режешь" равносильно осуждающим фразам в стиле "плохо, что режешь". Предыдущий специалист натворил делов с восприятием, и теперь Асгеру приходилось двигаться наощупь, хотя он уже достаточно чувствовал ее настроения, поэтому знал, если Илай юлила. Но сейчас нет. Ей действительно было немного легче. – Хорошо, а как тебе кажется, таблетки все еще влияют на твое физическое состояние? Вялость, усталость? Или ты стала немного активней? – он делал пометки и старался не думать о ее методично покачивающейся лодыжке, – и сны, Илай. Ты не кричала. Это замечательно. Но ты помнишь, что тебе снилось? Или все забывалось? – сам Райх пытался забыть. Он очень бы хотел забыть те ночи, когда она ему снилась. Ее большие глаза – покорные, жаждущие. Тонкие ручки на его шее. Она что-то шептала, просила, тянула ближе. Разве пение сирен может быть более искушающим?

Щелкнул паркер. Он моргнул и очнулся.

Асгер не должен был торопиться. Но разве он мог запретить себе испытать ее? Илай все равно не успеет заметить, осознать. Слишком тонкие манипуляции, и если Райх будет достаточно осторожен, так все и останется. Но жертва должна была реагировать на голосовые команды, она должна была реагировать на него. Позже она будет понимать его по одному взгляду, жесту. Она будет чувствовать и предугадывать его намерения. Однако до этого еще далеко. Пока требовалась схема. 

– Илай. – произносит Асгер четко и громко. Привлечение внимания. Интонация его голоса едва заметно меняется. Он говорил не как психотерапевт, скорее, как хозяин положения, коим он и являлся. –  Сядь. – команда. Короткая и ясная, чтобы впоследствии она понимала ее. Голос по-прежнему спокоен, но в ней переливается скрытая угроза. Асгер сопровождает команду жестом: легким хлопком по подлокотнику кресла. Полезная ассоциация, подсознание непременно ее впитает. – Кушетка. – пояснение. Асгер указал взглядом на кушетку, что стояла совсем рядом с его рабочим креслом. Теперь Райх понимал, зачем приблизился к ней. Илай отреагировала спокойно, и он наконец понял, что настало время сокращать дистанцию. Волк должен приблизиться к овечке. Но правильней будет, если овечка сама шагнет ему навстречу. – О снах лучше говорить полулежа. – подкрепление. Он мягко улыбается, словно заранее хвалит ее за послушание. Мотивация и положительное подкрепление – основы на начальных этапах. Наказание – внушительно, однако оно раньше времени калечит, сбивает с толку. Асгер не хотел превращать Илай в забитую зверюшку. О, нет, она была его сокровищем, она должна была стать венцом его коллекции, ее бриллиантом и лучшим украшением. Нельзя придумать создание милее, и Асгер не хотел запугивать ее. В отличие от многих его пациенток, Илай все же была слишком юна, и это необходимо было учитывать.

Не бойся, девочка.

Тебя непременно укусят, но сначала ты непременно захочешь, чтобы с тобой это сделали.

+2

5

илай смотрит на асегара и закусывает свою губу, потому что она знает — от асгера исходит скрытая угроза, но проблема в том, что это именно она станет тем самым агнцем, которого уведут на закланье. и илай шумно выдыхает, кусает собственные губы и откидывается раз за разом на спинку кресла, в котором сидит. ее лодыжка покачивается в такт собственным мыслям, а она, приученная к тому, что ей нужно следить за собственным состоянием, лишь думает о том, куда снова уведет кривая дорожка настроения.

время от времени илай проваливается так глубоко, что, кажется, ничего ен слышит. она проваливается туда, где нет этого кабинета, нет этого врача, нет его дыхания и его взгляда на бедре (илай видит все, илай подмечает каждую деталь; она перекладывает ногу на ногу снова и снова, словно старается принять удобное положение). илай проваливается так глубоко, что видит под собой лишь пропасть с зубами и ничего более. она закрывает глаза на мгновение, чтобы моргнуть, а открыть уже не получается. она просто сидит и покачивает ногой, пока внутри все напряжено до предела. илай похожа на тикающую бомбу, которая неизвестно когда взорвется.

у меня снизилось желание секса. ну, в смысле, — она даже не краснеет, когда говорит об этом, — я не чувствую в нем такой потребности, как раньше. — кивает, пожимает плечами, а после возвращает взгляд на асгера. она с ним — предельно честна, постоянно говорит то, что на языке. она ему не хамит, она перед ним ощущает себя жертвой, которую из нее упорно делают. но она и не против, она сама идет в его капкан и чувстует это каждый раз, когда переступает порог этого кабинета. что-то неотвратимое повисает над ней дамокловым мечом и она не пытается ничего сделать с этим. все становится крайне неважным в моменты, когда ее слушают и помогают.

мне иногда тяжело проснуться бывает. засыпаю я буквально в мгновение, а вот проснуться — иногда мама меня будит слишком долго, говорит что я не откликаюсь. — мгновение глаза в глаза, стыдливо опустить их вниз, но лишь потому, что она понимает — не может держать глаза постоянно в контакте с ним. он старше, он друг ее отца, а она все еще пытается быть хорошей девочкой. пусть и совсем она не такая.

я не запоминаю сны. в последнем, который я помню, мне стреляли в затылок. а потом я ничего не помню. только голова болела. — сознается, вспоминает тот лес, вспоминает те чувства: илай вспоминает мокрую траву от росы предрассветной на собственных коленях, вспоминает как она смотрела перед собой и слышала каждый шаг, каждое дыхание человека позади себя. она вспоминает, как было холодно и как шумел лес, как птицы над головой пролетали. она помнит все: и тяжелое дуло пистолета, и как взводится курок.

илай помнит, как кто-то сзади ее назвал маленькой принцессой, а после прогремел выстрел. она помнит все это и с воспоминанием того, как спускается курок — она вздрагивает и кусает собственную губу. ее бьет легкая дрожь и она старается скрыть ее в том, как передергивает плечами, как зажмуривает глаза больше положенного, а после этого снова вздрагивает.

голос асгера врезается в сознание, она поднимает голову, она смотрит на него. голос асгера проникает в ее больное сознание, заставляет ее прищурит глаза, оправит черное платье, косичку и оглядеть снова место его кабинета. она понимает — место встречи изменить нельзя; глаза скользят по каждому предмету, не задерживается ни на чем конкретном. илай девочка, совсем еще ребенок, которому пришлось взрослеть раньше времени. она сама не подозревает, что умудрилась привстать, но когда ее окликивают, когда дают команду — все равно оседает. она слушает асгера, выгибает слегка бровь и усмехается.

кушетка? мы всегда проводили сеансы в кресле. — напрягается, слышит то, что от нее хотят. илай не глупая девочка, пусть она и идеальная жертва. внутри илай что-то дребезжит и разбивается, рвется натянутой струной, когда она видит чужую улыбку, когда чуть сильнее сжимает собственные бедра — вряд ли это укроется от глаз асгера, вряд ли он не заметит, как по ней прошлись мурашки и внутри что-то сжалось в предвкушении; илай знает это ощущение. ощущение скорой близости и маленькой смерти. илай слишком хорошо его знает, помнит его от того, как прогибалась под каким-то юнцом, пока обвивала ногами его бедра и сама двигалась навстречу.

вы уверены, что это нужно?, — слегка выгибает бровь, позволяет себе на мгновение замешкаться, но встает. идет к кушетке так, словно идет на казнь, а потом ложиться на нее, прикрывает свои глаза и пытается расслабиться. кушетка холодная, она холодит ее кожу и заставляет неприятно прилипать ровно в тот момент, когда она поворачивает голову и смотрит на асгера.

мне неуютно. — честно и откровенно. ей неуютно лежать вот так под перед ним, стараясь хоть как-то оправить платьице, которое задирается. ей неуютно пытаться сводить ноги, не знать как их правильно поставить. илай неуютно и она закусывает свою губу, когда ее бьет легкая дрожь и в порыве тревоги она словно бы пытается дотянуться на райха. до того, кто для нее последний оплот надежды и спокойствия. до того, кто является первым и последним человеком, который может ей помочь.

а голове возникают слишком странные картины, чувство опасности буквально орет внутри сиренами, но илай отмахивается от него. асгер ведь ничего не сделает ей, ведь так? асгер всегда подхватит, когда она будет падать с готовностью разбить колени. но илай сейчас ничего не может сделать, ее по рука и ногам сковывает все то, от чего она так сильно бежала. по рукам и ногам ее сковывает тот факт, что сейчас ему видна она вся. как на ладони.

вы хотите поработать сегодня с моими снами, мистер райх?, — илай переводит на него взгляд, словно ищет поддержки. переводит взгляд ровно в тот момент, как снова пытается уложить ноги, как снова слегка задирает собственную юбку и демонстрирует собственное белье. такое же черное, практически шелковое.

илай совсем скоро пятнадцать, но она прекрасно знает о том, насколько она может быть желанной и насколько сильно ее могут хотеть мужчины.

с асгером она не хочет быть сексуальным объектом, но совершенно не замечает, как сама его провоцирует.

+2

6

Возможно, он поторопился. Позволил демонам говорить за него, выйти из-под контроля и потянуть Илай за собой туда, куда она, быть может, была еще не совсем готова отправиться. Асгер готов был упрекнуть себя в нетерпении, в излишней поспешности, мол, каюсь, я грешен и я слаб перед этим ребенком. Райх вполне бы мог замести следы, сделать вид, что минутная слабость – лишь слабость и ничего более, а он все так же печется о своем профессионализме, о своей репутации, о том, чтобы оставить хрупкую и еще такую уязвимую психику Илай в покое. Он помогал ей, бросал все силы, чтобы помочь, но понимал, что рано или поздно покалечит, превратит ее в свою идеальную малышку, в идею-фикс, в видение. Возможно, ради этого придется сломать девочке хребет, но Асгер сломает и не моргнет глазом, ведь он всегда был одержим собственными идеями, они владели им полностью. Только сейчас на несколько мгновений Райх замешкался, усомнился, и ступор пережевывал его кости несколько долгих и мучительных мгновений, что и сознание полыхало в агонии.

Затем Илай медленно поднимается и идет к кушетке. Она протестует, конечно, она колеблется. Ее вопрос звенит в воздухе слабым возражением, и Асгер кивает. Он уступает своей девочке, он позволяет ей убедиться, что ее опасения справедливы и что она вполне имеет на них права. Тем не менее – Илай идет к нему.

Хорошая девочка.

– Мне кажется, что так нужно, – мягко отвечает Райх. Никаких авторитарных слов, никакого давления. Овечка идет навстречу самостоятельно и покорно. Он не смотрит на нее, пока она садится на кушетку: по-прежнему что-то записывает в своем блокноте. Любое действие он мог облечь в логическое объяснение, привязанное к юношеской психологии Илай, да взять ту же кушетку. – Перемены – это часто что-то неуютное, Илай. Правильно, всегда озвучивай свои эмоции, так лучше будет получаться их осмысливать. Неуютно – это не значит плохо, возможно, это значит лишь, что стоит немного освоиться. Но если тебе совсем плохо – твое кресло все еще на месте. – благодаря этому во многом им удалось выстроить тонкую доверительную связь, что их объединяла. Асгер умел найти пояснение любому эмоциональному состоянию Илай, он подхватывал ее, держал в своих руках (пока лишь мысленно). Во многом, разумеется, она сама находила путь к просветлению, спасению, но Райх готов был ее подхватить. Самое важное в создании жертвы – давать ей возможность сбежать. Поверьте, люди недооценивают стокгольмский синдром.

Он поднимает голову, и они встречаются глазами. Лицо Асгера практически непроницаемо – спокойное, с легким оттенком доброжелательности, ведь он не хотел отпугнуть свою девочку, которая до сих пор вела себя очень послушно. Асгер слушает, что говорит Илай: ее голос касается слуха негромкой мелодией. Но в тот же момент она снова дергает ногами, пытаясь устроиться, и короткое черное платьице съезжает еще ниже, обнажая нежную ткань черного нижнего белья. Асгер зацепился взглядом невольно. Он весь застыл – время замедлилось, потянулось неторопливо и лениво, но Райх тут же переключился, отвлекаясь на ее плечи, подбираясь к лицу. Он не позволял себе разглядывать Илай вот так запросто. Асгеру претило сальное подглядывание, будто он был каким-то озабоченным извращенцем. Нет, Асгер желал любоваться своим сокровищем, но только на своих условиях.

Илай же его провоцировала. Удивительно, сколько чувственных желаний пряталось в этой еще совсем юной душе. Илай говорила о сексе, причем говорила с равнодушием и безразличием, вероятно, так же им и занималась – по инерции, поскольку едва ли ее разум способен был воспринимать секс как акт любви, подчинения или искусства – чего угодно, вряд ли она придавала этому какое-то значение. Впрочем, ее тело, как и разум, все же научились замечать сигналы и подавать их. Асгер улавливал все – тончайшие намеки случайных движений, но на них реагировал и он сам, и его тело. Галстук вдруг ощутимо придушил горло, но Райх не позволил себе его расслабить, он не допустил бы подобной уступки перед этой маленькой нимфеткой.

Девочки, обладающие нимфической сущностью. Нимфической – значит демонической. Илай грозилась стать его проклятьем, и Асгер готов был сгореть за нее в аду, пускай их близость станет лишь эфемерной возможностью утолить внутренний голод.

– О снах в том числе. Сны – это важная составляющая нашей жизни, и твои изменения мы также можем проследить благодаря снам, – Райха забавили эти разговоры. Показушные формальные беседы. Безусловно, они были важны, они имели значение, однако вкупе с двусмысленными жестами, что они себе позволяли, выглядело это весьма забавно. Асгер знал, что по-прежнему сможет увидеть тонкую полоску трусиков, если опустит взгляд. Он боялся лишь, что затем сорвется слишком быстро, подастся вперед, чтобы прижать горячую ладонь к шелковой поверхности, почувствовать, как низменные желания вырвутся на свободу в ее еще столь молодом теле. Она станет горячей и влажной под его пальцами. Она подчинится. – Возвращаясь к тому, что ты говорила до этого. Сниженное либидо – то есть сниженный уровень сексуального интереса – вещь закономерная. – Асгер осторожно подтолкнул девочку к запретной теме, которая вдребезги разбивала разделявших их лед. Однако Райх с усмешкой подумал, что она сама начала это. Она сама вспомнила. Асгер никогда не упрекал Илай в том, что она поднимает такие, казалось бы, запретные для ребенка в ее возрасте темы. Проблема заключалась лишь в том, что Илай не была обычным ребенком. – Раньше ты с помощью секса пыталась заглушить внутренние переживания, спровоцировать себя. Перекрытие эмоций, Илай, так бывает. – тяжелый вздох усталости. – Потребность компенсации исчезла, и желание исчезло тоже. Плюс, так могут работать таблетки – это также вероятно. Тебе стоит заниматься этим, когда правда хочется. Так поступают в мире взрослых, и ты рано или поздно к этому придешь.  – Райх никогда не запрещал ей делать то, к чему она привыкла. Запрещать что-то подросткам – гиблое дело, заранее обреченное на провал. Возможно, хоть так он убережет ее от всех этих озабоченных подонков, едва вышедших из пубертата, от всех этих грязных и неумелых засранцев. Асгер коснулся взглядом ее голой коленки. Разведи же для меня ножки, Илай. Мне придется тебя заставить, девочка, тогда придется еще и плакать.

+2

7

на губах илай догорает детская непосредственность, которая разбивается в мгновении ока. она вспыхивает и погибает так же, как и все внутри нее — илай на это внимания никакого не обращает, закрывает свои глаза и пытается хоть что-то сделать с собой. она пытается не быть вызывающей, пытается быть более женственной, пытается быть ребенком. выходит из рук вон плохо, потому что она — потерянная. для нее нет места здесь, для нее места нет нигде и это надо просто взять и признать. илай не хочет, она боится. как боялась говорить отцу о том, что она сама легла в постель к тому парню, как боялась говорить о том, что все это — похоже на непревзойденную фикцию. вся ее жизнь — танцы на гребанных осколках всего человеческого. и илай боится, что однажды руки схватят ее за лодыжку, потянут за собой на самое дно, заставят закрыть глаза и выдохнуть последний воздух из собственных легких.

на щеках илай догорает последний румянец, когда она закрывает свои глаза, сидя на кушетке. голос асгера воспринимается как нечто чужеродное, как нечто непонятное и неосознанное. она закусывает губу и пытается вдохнуть в себя жизнь, забрать как можно больше воспоминаний оттуда, откуда ее просят. получается, если честно, так себе, но она отчаянно старается. для нее все это — не игрушки. она бы давно лежала вот там, под землей, если бы не асгер. тот, от которого сейчас исходит угроза, от которого внутри все звенит и плавится. илай пытается сдержаться, но не может.

иногда мне кажется, что мы выходим за рамки, мистер, — она улыбается уголками губ, не произносит ни имени, ни фамилии. это тоже их своеобразная игра. илай с самого начала не могла запомнить, путалась, сбивалась. она не читала бейджик, она не говорила ничего. в первую встречу, она назвала его "мистер" и время замерло, словно она ступила в тягучее болото, которое засасывает за собой и просто топит. иногда илай кажется, что ее ад теперь наяву, что он теперь преследует ее по пятам, наступает на задники ее туфель и плавит все тело.

илай кажется, что ад начинает поглощать ее в моменты, когда она чувствует, как собственные пальцы ночью спускаются вниз, скользят между ног. она думает о том, что ей недозволенно жить и она должна прекратить это в момент, когда пальцы скользят глубже, нащупывают мягкие стенки, когда она становится влажной; потерять девственность в четырнадцать, в свое день рождение — было тем еще удовольствием, но зато она теперь навсегда знает о том, что спать может только с защитой. илай повзрослела слишком быстро, перепрыгнула кукол и все вот это, и встала на кривую дорожку. когда-нибудь она число случайно захлебнется в ванной или утопит там фен вместе с собой.

с губ срывается неуверенный смешок, когда на на мгновение замечает чужой взгляд. райх смотрел, райх скользил по ней взглядом, изучал и заставлял ее вздрагивать. у илай по коже мурашки шли только от того, как он сейчас записывает, как смотрит, как взглядом касается плеч — игра не в одни ворота, игра на поражение. райх стреляет контрольным в голову илай и она вспоминает все молитвы, которые только возможно.

иже если на небеси, да светится имя твое, да прибудет царствие твое; спасает не это. спасает то, что илай может продолжать разговор, взглядом косится на кресло, которое все еще стоит на своем месте, словно ждет ее. пальцами она цепляется за кушетку, словно мгновение раздумывая над тем, чтоит ли ей действительно идти туда, слезать отсюда. а потом она откидывается, почти расслабляется.

компенсация?, — роется в своем словарном запасе, пытается выудить оттуда то, что значит это словно, пытается вырвать из себя осознание того, что говорит сейчас асгер. выходит крайне плохо, но она пытается. именно поэтому чуть качает головой, позволяет несдержанный выдох. — мне нравится заниматься сексом, мистер. мне не нравится то, что я чувствую себя от таблеток странно. — она смотрит на него не мигающим взглядом. так всегда гипнотизируют змеи, но она — жертва. илай всегда может сбежать, а потому она стыдливо отводит взгляд, когда встречается с глазами райха. все это заходит слишком далеко, она понимает прекрасно, но силки расставлены так, что она не может противиться. она просто наступает в них и пропадает.

спровоцировать себя? на что?, — вздернутая бровь. илай ребенок снаружи, но далеко не внутри. она улыбается уголками губ, ерзает снова и снова, словно бы стыдливо оправляет юбку, тянется и поправляет носочек. коса падает на плечо, скользит и щекочет его, когда она оказывается снова в состоянии полу-лежа на кушетке. все это настолько сильно ее не беспокоит, что она продолжает. — спровоцировать желание быть желанной, или нужду в любви?, — и снова поднимает взгляд, задумывается, — мы ведь все хотим быть любимыми. в той или иной степени. даже если эта любовь — проявление плотское. — взглядом касается кольца на его пальце безымянном, выдыхает и отворачивается.

илай готова сбежать, готова кинуть все это, потому что она хочет быть любимой и желанной. она хочет нравится мужчинам и мальчикам, она хочет нравится асгеру. это происходит неосознанно, а потому она срывается: — миртл сказала, что это неправильно. что все, что я делаю — неправильно. — делится сокровенным, прикрывает глаза так, словно готовится уснуть. илай всегда открытая книга для асгера, она чувствует это, но не пользуется этим. — она сказала, что я должна думать об учебе и всяком таком, а не о том, что мне приятно, когда меня касаются. не подумайте, это не все мои мысли, конечно же. — запинается, выглядит как нашкодивший ребенок, а потом передергивает плечами. снова. ей неуютно.

она сказала, что это неправильно — резаться. и что ее мама не хочет больше видеть такую больную и озабоченную, как я, в своем доме. я не говорила об этом отцу и матушке. — кусает свою губу, потому что чувствует, что слишком уж сильно открылась для этого мужчины. у каждого свой предел, у каждого своя стезя и желания. и илай сейчас кажется, что она пересекает все и врывается в личное. — а я не вижу ничего плохого в том, что меня похоронят за пределами кладбища. вы же знаете, что всех, кто неугоден богу, хоронят именно там?, — и снова глаза в глаза. она пытается зацепиться, ведет ими по скулам, по челюсти, ниже по галстуку и рубашке. она опирается о руки, когда чуть приподнимается на кушетке.

я не считаю неправильным то, что я испытываю возбуждение, и что мне нравится секс.

последнее, что могла сделать илай не подумав, это откинуться на кушетку с тихим скрипом последней, а потом надеяться, что райх снова что-то записывает, потому что собственные ладони чуть надавили на живот и скользнули ниже. к юбке.

последнее, что могла сделать илай — чуть развести ноги. совсем слегка, казалось бы, но этого было бы достаточно для того, чтобы ее юбка соскользнула и очутилась "проваленной" между ее ножек.

+2

8

Илай заблудилась. Потерялась в мире, где для нее не было места. Она рано выросла, однако ее взросление не вписывалось в рамки банальной детской травмы. Илай не просто пережила все, что с ней происходило. Она взбунтовалась, перешла черту, сделала выбор, о котором не жалела. Асгер понимал ее лучше других. Он знал, какого это – выходить за рамки общепринятой морали, вечно чувствовать себя неправильным, ненормальным, чужим. Подсознательно искать оправдания, когда все же раз за разом падаешь во грех, прогибаешься, поддаешься желаниям, которым ты должен быть не подвластен. Асгер все это знал. Он живет на свете уже не первый год, он давно адаптировался. Носить маску ему не в тягость – это часть декораций, представления, и оно его забавляет. Райху нравится дергать за ниточки, ему нравится раз за разом отгораживать от внешнего мира свою крохотную вселенную, где он и царь, и Бог, и Дьявол для всех женщин, некогда павших от безумия и воли своего лечащего врача. Едва ли у них был выбор, ведь Асгер умеет надиктовывать свою волю, вплетать кружево собственных желаний в картину жизни пациенток, и они летят к нему, обжигая трепетные крылышки – сгорают, но продолжают тянуться.

Его пташка заранее была обречена на поражение. В ту секунду, когда Райх ее возжелал. Это желание родилось не сразу, но, однажды вспыхнув, оно пожаром разносилось по истлевшей душе Асгера, снова эта девочка – его последний шанс на обретение новой жизни, второго дыхания.

Илай, научи меня дышать заново.

Все потому что грех, которому Илай оказалась подвластна, ей нравился. Она не тонула, не нуждалась в спасении, потому что не была утопающей. Она осознанно погружалась в удовольствия, которые для нее еще несколько лет должны были оставаться под запретом. Илай рушила устои, плевала на нормы, навязанные религиозной семьей. Однако такое поведение выходило за рамки банального подростково бунта. Она и была бунтом, она была совершенством. И сейчас, когда Илай снова заговорила, Асгер не опять не сдержал снисходительной улыбки, словно он сам – пастырь, а Илай – прихожанка, и она вняла его проповеди.

– Боюсь, Илай, так работают все таблетки, которые помогают справляться с непростыми психологическими состояниями. Я обещаю, это скоро пройдет, – он говорит, и она ему верит. Иначе просто быть не могло. – Твои рассуждения опережают твой возраст, но ты и так это знаешь, верно? – Райх подкармливает девочку, позволяет поверить в себя, свои силы, ведь так в Илай загорается свет девичьей неукротимости, который так ему мил.

Конечно, она все это знала. Асгер был практически уверен: она провоцировала его своим поведением. Подсознательно Илай хотела быть сломленной, потому что это то, к чему тянутся все жаждущие. Илай чувствует его силу, способность брать, обладать и подчинять. Все это ведет к контролю, чувству безопасности, ощущению нужности. Асгер готов был все это дать своей пташке, в такую одержимость она вгоняла его каждый раз. Своими носочками. Косичками. Голыми икрами. Неугомонными ногами, которые Илай продолжала слегка разводить, будто по инерции, будто покорялась одному только взгляду, пускай ее голова при этом не участвовала.

А потом Асгер заметил это. Заметил, как ее ладошки судорожно цепляются за платье, давят на живот, скользят вниз – к юбочку, таким забавным и детским движением пропихивая ее между ног. Асгер на секунду закрыл глаза, мысленно уже представив, как все внутри девочки сжимается, скручивается, тело, бессильное перед растекающимся жаром, требует прикосновение. Все, что остается Илай, прижимать ладошки к животу, давить на лобок в надежде, что ерзанье по кушетке удовлетворит ее желание хоть как-то. Этого не случится, и Асгер знал это. Она будет томиться, пока Асгер не даст ей то, чего они оба, на самом деле, желают.

Она его соблазняла.

Милая принцесса, она совращала мужчину, который казался ей привлекательным, пускай даже сама не отдавала себе отчета. Где же тут ангельская сущность? Дьяволенок во плоти – хитрый, прыткий. Она знала, что делает.

– В таком случае, не исключено, что наши могилы окажутся рядом. Только позволь мне оказаться на кладбище первым, старшие – вперед. – он всегда себе позволяет в присутствии Илай шутить так, как ему хочется – грубовато и немного язвительно. В конце концов, они действительно сидели в одной лодке, так зачем бы им притворяться? – Ты права, в том, что ты испытываешь –нет ничего неправильного. Если другим людям тяжело это понять, то в этом нет твоей вины,я могу тебя понять. Только я тебя понимаю, пташка. Асгер подается чуть вперед, облокачиваясь на подлокотник своего кресла, нависая над кушеткой. Илай перед ним – открытая книга. – Илай, ты возбудилась, – в его голосе – давление. Он не спрашивает, а констатирует факт. Факт, который от него не укрылся. – Сейчас. Ты возбуждена сейчас.

Ему нужно понять, где она установила границы, чтобы была возможность растоптать их. Илай не должна была закрываться, не должна была отпрянуть. Асгер тянул ее в омут, и внутренняя сдержанность уже держалась на последнем издыхании. Он напоминал зверя, который почуял чужую кровь. Испытав это один раз, не сможешь уже оторваться, и Асгер впитывал каждую ее черточку, каждое движение, потому что знал – еще немного, и он не сможет сказать себе "нет".

Асгеру не было стыдно. Не было жаль, потому что он знал, что эта девочка готова. Возможно, она воспротивится, начнет демонстративно отталкивать ее. Но Райх старше. Он сильнее. И он заставит ее осознать, кто являлся настоящим хозяином положения.

Райх склоняет голову на бок, взглядом цепляет край юбочки, который Илай запихала между ножек.
– Ты не должна умалчивать свои ощущения. Тебе известно, что это только вредит. Здесь тебе точно некого опасаться. Ты же мне доверяешь?

Доверяй мне. Доверяй настолько, чтобы вверить свое тело. Я знаю, как им воспользоваться. Доверяй свои мысли. Я знаю, что сказать, чтобы тебе стало спокойней. Доверяй свою душу. Я знаю, куда она тебя заведет, и поверь, я встречу тебя там.

+2

9

передо мной двери и ручки скрипучие, слова заучены
м ы  н е   с т а р е ю щ и е  к  л а с к е  п р и у ч е н н ы е

илай не боится: ни бога, ни дьявола. ни один из них не захочет ее душу в свое пользование — она знает это. ни один из них не захочет иметь дело с той, которая просто-напросто плюет на законы свои и чужие. илай никому не нжуна: ни богу, ни матери, ни ни дьяволу. она знает, что входя в церковь, ладан забивается запахом в нос и она морщится. кто-то говорит, что она — иная. говорят, что она прокаженная, что у нее ничего больше не осталось, а илай и не спорит. она — выжженная до тла спичка, которая ломается в пальцах, которая вспыхивает и гастен. илай — распятая бабочка, которой по неосторожности обломали крылья и не дали дожить свой век до конца. илай знает слишком много и слишком мало одновременно.

асгер говорит, что она опережает свой возраст, илай кривит губы в улыбке и хмыкает. она ничего не говорит, лишь думает о том, что если бы хоть с кем-то произошло то же, что и с ней — они бы тоже опережали свой возраст ( илай слишком быстро переоценивает простые вещи, ставит акценты иначе, старается действовать так, чтобы не ощущать себя жертвой ); илай задыхается, словно бежала спринт на скорость. илай задыхается, когда она практически ощущает касание чужого взгляда, знает это. поворачивает голову слишком медленно, позволяя волосам упасть на лицо.

они все подавляют то дьявольское, что в нас имеется?, — она смотрит на мужчину, усмехается. — матушка всегда говорила, что я однажды займу место рядом с лилит. вы верите в это?, — вопрос никуда. илай просто нравится говорить с асгером, потому что он ее слушает. ей нравится говорить с ним, потому что он не отмахивается, потому что он не пастор — касания того мужчины запечатлены слишком глубоко. так, что не достать. она никому не говорит об этом, даже этому мужчине, с которым у них доверительные отношения. мужчине, который ее вытягивал с самого дна. мужчине, который тянет не одно и не два болота. и все это кажется таким странным — илай хочется быть такой же: уметь удерживать на собственных плечах вес чужих переживаний. вот только она сама — одно большое переживание и одно большое разочарование. от этого никуда не деться.

[float=left]н а    д в е р и    з а м о к,   з а    з а м к о м
я люблю тебя
у с н у л    б о г ,   о н    п р о с т о    у с т а л[/float]райх кажется сильным. он кажется тем мужчиной, за которого можно спрятаться, как за каменную стену — илай иногда думает, что его жене повезло, ведь у нее есть такой прекрасный муж. где-то в глубине души илай, наверное, даже завидует. завидует тем, кто кому-то важен и нужен. и все это действительно кажется таким далеким, таким несбыточным для нее самой — ну кому она будет нужна? дарси не в счет. дарси оплачивает эти сеансы, дарси покупает ей сигареты, дарси угощает ее выпивкой. дарси — отец. даже, наверное, друг. лучший друг. и не важно, что когда-то он зачал ее, вырастил. дарси для илай — весь гребаный мир ( шрамы на руках предательски ноют, а в ушах фантомно слышится звук сирены ).

в голове у илай нет ни одной здоровой мысли, которая могла бы ей помочь задержаться хоть на мгновение: голоса в голове поют, молят помолиться о ней, а илай лишь снова ерзает. она чувствует, как становится влажной между ног, как старается сильнее прижать юбку, как скользит пятками в туфельках по кушетке. ей нельзя так делать, но она ничего не может с этим сделать. она просто закрывает глаза и представляет не свои руки. она знает, что это грешно и неправильно, но поддается своему греху так же, как поддавалась ему сотни и тысячи раз. и ей совершенно не стыдно. просто илай вот такая — никому не нужная, выброшенная на обочину жизни и держащаяся только за свое тело.

дракон не умрет, а принц не спасет ее из темницы, как бы она не хотела этого. где-то в руке у илай обязательно будет зажат нож, который она вонзит тому, кто попробует ее спасти. илай не та, которую спасут, она сама, добровольно, откажется от этого. потому что варится в собственных страданиях и пытках гораздо интереснее, чем быть на плаву и смотреть на красочный мир не через призму жертвы.

вдох-выдох-вдох.

[float=right]в о е д и н о       с о е д и н и т ь      к у с о ч к а м и
так будет лучше
п а з з л о в       н а ш и     с  т о б о й     с е р д ц а [/float]— боюсь, мистер райх, моя могила окажется полной гораздо раньше, чем ваша, — смеется. старается делать это звонко, но все равно срывается. внутри у илай все рушится, громче чем бомбы разрывается и ломается позвоночник. прямо там, у самого основания. и только между пятым и шестым еще что-то бьется, еще что-то качает кровь; демоны выходят на охоту. ее демоны будут сжирать под чистую, сметут все что есть и нараспашку откроют все двери. она знает, что от них никуда не спастись. она знает, что все закончится в момент, когда глотку подставит, когда они вопьются в ее плоть, разорвут и разгрызут аорту. она чувствует свою кровь, захлебывается в ней каждый раз, когда ложится спать. она никому не говорит об этом, но ночью включает ночник. илай боится спать.

правда?, — глаза в глаза. внутри горит тот самый огонек, который бы потушить и не дать разгореться, но она дует на него. она позволяет ему пылать, позволяет ему светить, позволяет себе быть путеводной звездой во мрак. — скажете, что в этом тоже нет моей вины?, — не отводит взгляд. едва ли не впервые следит за тем, куда двинется чужой взгляд. следит за тем, как он нависает над ней, как взглядом скользит, кажется что читает каждое его желание. илай — нимфетка. она читала когда-то, она знает как называют таких. она закрывает глаза и думает на мгновение о том, что если она та чертова лолита, то асгер станет ее гумбертом. и им никогда не стать счастливыми. только не в этом мире. может быть, где-нибудь в аду.

доверяю. — и ведь правда доверяет. настолько, что позволяет себе отпустить на мгновение руки, позволяет дернуться и чуть задрать юбочку. у нее ведь, если честно, все настолько просто со своим телом — она принимает его, знает куда коснуться и как, чтобы вызвать из нее гораздо больше громких звуков. илай смотрит на руки асгера и думает о том, что они бы хорошо смотрелись вокруг ее шеи, на внутренней части бедра. и не только руки, наверное. илай смотрит на асгера и внутри все сжимается. она действительно возбуждена настолько, что не удерживает тяжелый выдох, сорвавшийся с губ.

и вас совершенно не смущает то, что перед вами лежит девочка, которая возбуждена. — играет, проверяет грани. знает, что обречена на поражение. — уверена, что вам бы хотелось узнать насколько я влажная. . . рядом с вами это, наверное, испытывает каждая пациентка, да?, — и скользит кончиком языка по собственным губам, которые пересыхают в мгновение.

и мы затравленны стаями гончих, но я люблю тебя
г л а з а  з а к л е е н ы  ш и р о к и м  с к о т ч е м,  н о  я  л ю б л ю  т е б я, м е ж д у  п р о ч и м

Отредактировано Eliza Livingston (2020-05-25 23:07:58)

+2

10

Капкан захлопнулся. Петля затянулась на ее тонкой шее, пережимая пульсирующую артерию. Вдохни поглубже, девочка, потому что сладкое свистящее удушение с каждой секундой начнет застревать в горле шаркающим натяжением. Асгер знал, что сегодня – их рубикон, момент откровения, и он переломит ее пополам как перегоревшую спичку. Однажды и навсегда, чтобы она навек покорилась его воле. Райх не просто хотел завладеть Илай, он жаждал сломать ее волю, приковать измученную душу к себе, соединить их болезненной привязанностью, которую не разорвут ни одни доводы и аргументы. Здравый смысл трусливо жмется в глубине подсознания, и Асгер понимает, что демоны снова одержали верх, снова восторжествовали над его самообладанием. Он смотрел на эту девочку и думал о том, что она станет безусловной жемчужиной его коллекции.

Мой бриллиант. Моя безусловная красота. Я хочу пальцами надломить остатки твоего своеволия. Ты рассыпешься в моих руках, Илай. И очень скоро поймешь, что над твоей судьбой не может быть иного властителя.

– Мы здесь как раз-таки для того, чтобы этого не случилось. Во всяком случае, я стараюсь, – его голос звучит вкрадчиво, тепло и уютно, как самое мягкое махровое одеяло. Асгер как хамелеон играл с интонациями, заигрывая со своей жертвой, манипулируя ее реакциями. 

Верь мне. Позволь мне тебя сломать.

Он прекрасно понимал, что Илай не жилец. Безусловно, с ее диагнозом вполне можно прожить долгую и счастливую жизнь, вот только сама девочка являлась антиподом счастья. Антиподом того, что у людей принято считать нормальным. Для этого нужно блюсти диету, лекарственные назначения, не злоупотреблять, просто не употреблять, но все это не для Илай. Райх был об этом осведомлен. В конце концов, велика была вероятность, что удачная попытка суицида даже опередит страшный диагноз. Илай бежала наперегонки со смертью, и Асгер был готов к тому, что она придет к финишу первой. Вполне вероятно, что раньше него самого. Вот только на тот момент Райх даже не задумывался о том, к чему это приведет его самого. Он думал, что у него все под контролем.

– Не смущает, Илай. Разве должно? – он говорит невозмутимо. Асгер подается вперед, кладет тяжелую ладонь на круглую девичью коленку. Она полностью умещается у него в руке. Райх чувствует, как ему самому рубашка стала тесной, она сдавливала грудь, дышать становилось тяжелее, пускай он все же достаточно себя контролировал. Он одним движением заставил Илай отвести в сторону ножку. Асгер замолчал. Мужчина понимал, что все, что произойдет дальше – полностью в его власти. Даже если в девочке вдруг вспыхнет желание к сопротивлению, он его подавит. Илай должна была стать одной из его ментально нездоровых марионеток. Асгер не мог быть без нее, ведь ее безумие – это то, отчего невозможно было оторваться. Тишину нарушает только дыхание – его или ее, сплетение надрывных вздохов, которые ты еще пытаешься сдерживать. Асгер провел по гладкой коже ее бедра. Такая, как он и думал, нежная оболочка порочной сущности. Он надавливает пальцами сильнее, сжимая ее ножку в ладонях. Его движения – холодные и уверенные. Не осторожно исследуют, скорее дают понять, что для Илай все закончится. Прямо здесь и сейчас. Он превратит маленького чертенка в собственную игрушку.

Потому что она желает этого точно так же, как и он сам. Он видит это по тому, как ее тело отзывается на его прикосновения. Когда Асгер скользит чуть дальше, обводя пальцами нежную кожу внутренней стороны бедра, совсем рядом со швом черных трусиков. Возбужденное тело всегда тянется к прикосновениям. Хочется большего, оттого отключаются остатки здравого смысла, осторожности. В один момент ты готов сделать все, чтобы рука коснулась тебя там, где – ты знаешь точно – будешь приятней всего. Подобные пытки придумали не просто так. Асгер не хотел давать девочке того, чего она жаждала, пока на то не будет его воли. Пока он не разрешит ей самой подставиться под его пальцы.
– Не придумывай, – он мягко журит ее, продолжает невозмутимую беседу, как будто это не он только что нарушил всякие мыслимые и немыслимые границы. Ему чертовски хотелось коснуться ее трусиков, почувствовать, насколько увлажнилась ткань, как сильно ее тело дышит жаром. – не каждая. – Асгер на секунду смотрит девочке в глаза и доверительно улыбается.

Секрет за секрет. Да, Илай?

Райх следует древним принципам доверия. Если ты хочешь, чтобы тебе доверяли, доверяй сам. И он готов был с ней поделиться, показать, насколько она важна и значима, насколько он сам ей верит.

– Только те, кого я сам выбираю, – он не боится раскрывать свои карты, потому что знает, насколько притупляется сознание по мере того, как растет градус их взаимного возбуждения. Прежде чем рискнуть и приоткрыть занавесу тайны до конца, он чуть хмурится, все же прижимая ладонь к ее трусикам. В ту же секунду едва заметное колебание сменяется спокойным удовлетворением. Илай полыхала. Даже через тонкую ткань Асгер чувствовал это. Он неспешно водит рукой, чуть сильнее надавливая пальцами внизу, в том месте, где его рука уже должна была проскользнуть внутрь, если бы не мешала ткань белья. Асгер будто хотел замучить ее сладкой истомой, пока он сознается в своих преступлениях, в своих грехах.

Ты мне. Я тебе. Все справедливо.

В случае с женщинами различные психические расстройства могут сопровождаться повышенным сексуальным желанием. Так называемая гиперсексуальность, – один его палец будто ненавязчиво поддевает шов на трусиках, но тут же отпускает его, и негромкое хлоп – как напоминание самому себе – не торопись. – я просто даю им то, что они хотят. Опору, защиту, – большим пальцем он поглаживает пульсирующий под тканью бугорок клитора, – удовлетворение, – Асгер ухмыляется. – Но это не твой случай. Я имею в виду, что твое желание вызвано не ментальным состоянием. Это выбор, но твой выбор не означает, что он плох, покуда ты получаешь от этого то, что тебе хочется, – Райх останавливается, его ладонь снова ложится на ее бедро, – только это должно остаться между нами. Но если тебе интересны еще подробности, я тебе расскажу. Сегодня ты, кажется, хочешь быть моим терапевтом? – он заигрывает, цепляет ее подростковую взбаламошенность. Асгер не боялся Илай. К сожалению, ей все равно никто не поверит.

+2

11

перед ним илай чувствует себя агнцем на закланье, которого по ошибке привели сюда, которого пихнули в сторону того, кто вонзит нож и вспорит брюхо. илай смотрела таких фильмов слишком много, она знает, что бывает с непослушными детьми — им никогда не увидеть неверленд, никогда не познать того счастья, которое все пропагандируют с телевизоров и афиш: будь счастлив, живи каждым днем, молись богу нашему единому. ее матушка, прекрасная женщина, тоже молится каждый раз. ее матушка, прекрасная женщина, так сильно любит ее, что совершенно не замечает, как илай катится к чертям собачьим в гиену огненную. но ад она всегда находила более занимательным, нежели рай. там, где демоны и черти пляшут — гораздо веселее, как она считает. и она улыбается, прячем все под темными одеждами, натягивает черную шляпу и запрокидывает голову каждый раз, когда выпускает струйку дыма; сегодня она не курила, вчера она не пила, а последний секс был с неделю назад. илай приходит к асгеру чистой, словно это была ее исповедь, словно она могло сейчас отпустить все свои грехи — раз, и их нет.

как минимум, потому что между нами разница в возрасте и вас рекомендовал мой отец?, — илай играет, выгибает бровь. она, конечно же, так совсем не думает, потому что она уже далеко не здесь. она совсем не соображает, что ей нужно бы юбку поправить, попробовать сбежать отсюда, лишь бы не чувствовать настойчивых прикосновений чужих, лишь бы не падать в глубину еще сильнее, не дышать ей. но она смотрит на асгера и видит, как их общее безумие зарождается и пускает корни. илай никогда не была хорошей девочкой — она всегда кривила губы в гримасе, смеялась и улыбалась. она всегда шла против того, что ей говорят, потому что бог давно глух к ее мольбам, а дьявол далеко простирает свои руки и сулит ей гораздо больше, чем она хочет. и она не боится идти на каждую вписку, не боится употреблять и спит всегда в презервативе, потому что с нее хватит. она итак механизм, который неизвестно когда взорвется. она итак часовая бомба, которая тикает слишком громко; илай иногда хочется жить обычным ребенком, но потом это забывается и стирается.

асгер касается ее слишком открыто, слишком уж по-взрослому. так ее никто не касался: ни ее первый, ни последующие. что уж говорить о том, что в первый раз она была накидана так, что вообще ничего не соображала. и только сейчас, когда асгер отводит ее колено в сторону она чувствует, как по всему телу прокатывается волна мурашек, оседает узлом снова внизу и вырывает судорожный вздох. она смотрит на асгера, но ничего не видит — ей непривычно не видеть того, что хочет вторая сторона. асгер для нее остается нераскрытой книгой, которую она если и хочет прочитать, то откладывает. ей нравится играть с их демонами и чувствовать, как они откликаются: каждый преобразовывается во что-то свое, каждый дает совершенно разную реакцию. и илай наслаждается голосом, наслаждается его пальцами, что касаются ее бедра. илай реагирует на это — поддается, и в глазах чужих видит, что ему нужно видеть отдачу. и она отдает все, что у нее есть.

я совершенно не придумываю, мистер райх, — не переходить черту, не называть его по имени. сейчас между ними нет доверия, между ними нет ничего, что можно назвать обыденностью. илай нуждается в асгере не только как в психотерапевте, но и как в мужчине. она нуждается в том, кто сможет ее направлять, пусть и не на пусть истинный. она смотрит на асгера, улыбается уголками губ, понимая, что он ведь и не ругает ее вовсе. он просто раскрывает секрет, заставляет ее быть таким образом честнее честного с ним, а потом снова устроиться удобнее на кушетке. она совершенно не знает, что в таких ситуациях надо делать и это забавно. забавно, как девочка, которая уже познала вкус секса, внезапно становится едва ли не трепетной ланью, оказываясь в руках более опытного мужчину. оказываясь там, где действительно хотелось с первых встреч. что ж, это довольно иронично, надо сказать.

не хмурьтесь, вам не идет, — илай всегда смотрит в лицо. она привыкла считывать мимику, привыкла говорить все, как есть на духу. она смотрит на то, как мужчина хмурится на мгновение, а потом чувствует его касание. это настолько сильно резонирует со всем, что было раньше, что где-то внутри илай пугается. пугается настолько, что если бы не предательское тело, которое тут же позволило ей чуть больше развести бедра, поставить ножки на пятки и откинуть сильнее голову, вжимаясь затылком в кушетку, она бы уже пыталась соскочить. нет, она все еще не считает, что это может зайти куда-то слишком далеко, но она следит за каждым движением мужчины и отвечает на них. отвечает телом, сбившимся внезапно дыханием, закушенной губой. илай дрожит, стоит ему коснуться чуть ниже, подбирается вся и чувствует, как пальцы сводит судорогой. она смотрит на асгера, старается не терять этот зрительный контакт, хотя слишком тяжело не поддаться и не зажмуриться. снова.

на мгновение илай думает о том, что будет, если его пальцы скользнут внутрь. что будет, если он сам подтянет ее к себе, и даже если не поцелует, но накроет губами то место, где только что касались его пальцы. от этого ее кидает в жар и она невольно старается обмахнуть себя, пока не цепляется за кушетку.

матушка всегда говорила, что выбор может быть  . . . . либо плохим, либо хорошим, — ее голос дрожит, она сглатывает невольно, когда он пальцем надавливает на клитор. илай прогибается кошкой в спине, разметывает собственные волосы по поверхности под собой и пальцами дерет заменитель кожи. ей жарко, ей горячо. она намокает слишком стремительно, а потому собственный стон не становится открытием, но все же она не сдерживает его. и это становится ее точкой невозврата, становится ее проигрышем, потому что внутри все желает гораздо большего. она хочет мужчину, а он, кажется, только и играет с ней.

вот только тормоза у илай все еще есть даже в том состоянии, когда все тело хочет зайтись в истоме и таких простых реакциях. она считает их низменными, но и себя никогда не возвышала, а потому когда рука снова ложится на бедро, она невольно одергивает юбку. она заигралась, она понимает это, но сделать едва ли что-то может с этим, потому что и желания-то особо нет. есть только страх внутри, который она точно никому не покажет. ни за что.

о, мне интересно. правда очень интересно, мистер райх. если вы говорите, что моя гиперсексуальность не есть расстройство, то что же это тогда? выбор это слишком. . . примитивно. — и снова закусывает губу, словно задумываясь. у илай впервые нет отходных путей.

+2

12

Асгер не хотел задумываться о том, через что в свое время прошла Илай, выплюнутая на обочину жизни малютка. Вернее, как специалист, он, безусловно, анализировал все: вдумчиво и вкрадчиво разбирал по косточкам нелицеприятные подробности жизни, которая явно не должна была принадлежать девочке-подростку. Что-то Илай рассказывала сама. Что-то Райх узнавал из записей предыдущих терапевтов, немногочисленных обрывок фраз ее отца. Как специалиста его это не трогало. Лишь вызывало научный интерес. Однако теперь, когда она все более явно запутывалась в сетях из его подавления, Асгеру претила мысль о том, кто касался этой девочки до него. Пускай мужчина понимал, что Илай, зная ее характер, далеко не сразу впадет в состояние этой сладкой со-зависимости, но он, пожалуй, убьет любого, кто отныне посмеет протянуть к его чистейшему созданию свои грязные руки. Райх также осознавал следующее: он сделает все, чтобы она впредь даже не допускала подобной мысли. Хочет Илай того или нет – уже другой вопрос. Ее здесь едва ли собирался кто-то спрашивать.

Падшая девочка, утонувшая в свои юные годы в немыслимых прегрешениях. Поступках настолько низменных, что, пожалуй, не каждый взрослый сможет похвастаться таким послужным списком из бунта и навязчивого желания навредить себе.

Но Асгер видел в Илай лишь чистоту, недоступную взгляду обычных обывателей. Они пресные и скучные, они не ведают, что в безумии всегда заключена настоящая непорочность, ведь помыслы их обнажены для всякого, кто знает, как и куда смотреть. Пускай она играет с ним, взбрыкивает, как еще не приученная к порядку молодая зверюшка. Райха это лишь задорит. Это лишь подливает масло в огонь.

– К сожалению, я чаще хмурюсь, чем улыбаюсь. Издержки профессии. Но твоя наблюдательность очаровательна, – он намеренно перебивает свое признание безобидными фразами – пустышками, которые в иной ситуации можно было бы назвать флиртом. Их общение в принципе сошло бы за первое свидание. Где-нибудь в светлой кофейне за чашечкой кофе. Только их не разделяет внушительная разница в возрасте, дружба Асгера с отцом Илай, ее болезнь, расстройства и суицидальные наклонности, ответственность Райха как психотерапевта. Куча мелких факторов, превращающих заигрывающие разговоры между двумя людьми в нечто совершенно неприемлемое в приличном обществе. На самом деле, в любом обществе. Во всем мире, где подобные взаимоотношения назвали бы ненормальными.

– Тебе не кажется, что разделять понятие выбора на такие категории – слишком, как ты выразилась, примитивно? – Асгер отпускает ногу Илай, встает со своего кресла, останавливаясь у кушетки. В груди ворочается тянущее и горячее ощущение того, что всего кончилось.

Все оборвалось, рассыпалось на миллион осколков, чтобы собраться заново.

Я соберу тебя заново, Илай. По частям, по крупицам соберу тебя, словно ты разбившаяся фарфоровая кукла. Я соберу тебя, прежде чем раздавить твою пульсирующую истомой голову в собственных ладонях. Тогда, лишь тогда мы станем единым целым.

Асгер ставит одно колено на кушетку между разведенных ног девочки. Он игнорирует ее отчаянный жест – одернутая в спешке юбчонка как крик о помощи. Ему все равно. Он опирается одной рукой о стоящую за кушетку высокую тумбу, нависая над Илай, своим силуэтом закрывая своей жертве свет, лишая ее солнце, возможно, последней надежды сбежать, освободиться. Назад пути, кажется, уже не было. Райх тоже не был железным, и собственное возбуждение заставляло его действовать жестче, пускай самообладания он никогда не терял.

– Илай, я не говорил тебе одергивать юбку, разве нет? – его голос снова играет стальным нотками – приказным тоном бьет по сознанию его неподатливой жертвы. Он хочет дать ей понять, что непослушание чревато, пускай сейчас он слишком расположен по отношению к своей малышке и склонен простить ей такую вольность. Только насколько хватит его доброты? На раз? Два? Асгер берет край юбочки, но, поразмыслив, оставляет его в таком же положении. Если Илай легче сделать вид, что ничего не происходит, на то ее воля. – Если ты решила оперировать более сложными понятиями, то можно поговорить просто о твоих склонностях. Выбор не примитив, но часть твоего рацио. Однако желание часто ставят ему в противоположность, – с этими словами он вновь кладет ладонь на мягкую кожу девичьего бедра. Но уже не вопрошает, нет. Скорее, уверенно и невозмутимо ведет руку ниже, подцепляя ткань трусиков Илай по-хозяйски и нагло, отодвигая их в сторону. Опущенный подол юбки скрывает все происходящее, но Райху не нужно смотреть вниз, чтобы чувствовать влажность возбуждения Илай. Ему достаточно смотреть ей в глаза, наблюдать, как расширяется зрачок, как в глазах желание борется с паникой. – соответственно, можно предположить, что так называемся гиперсексуальность – продолжение твоей натуры, сформировавшейся в рамках тех или иных условий. Их можно опустить. – Асгер сдвигает ладонь выше, с легким нажимом начинает поглаживать клитор. Его лицо по-прежнему невозмутимо, пускай во взгляде все же мерцает едва уловимый блеск его теперь уже не очень скрытых желаний. – Рациональная часть твоего сознания начинает подгонять эти желания под существующие обстоятельства. Так наш мозг оправдывает все наши действия, пускай изначально они могут показаться нам не совсем правильными. – движения его пальцев уверенные и неторопливые, без суетности и неловкости, свойственной молодым парням, пересмотревших фильмы для взрослых. Асгеру нравится чувствовать, как тело Илай снова и снова откликается, сколько бы она сама ни пыталась сопротивляться. – Это уже больше приближено к понятию выбора. Так или иначе, все зависит от того, насколько глубоко копать,  – Райх чуть покачивает головой, усмехаясь. Его рука замирает на пару мгновений, устремляется вниз, проникая внутрь. Теплая влажность Илай – финальная черта, проведенная под их общей судьбой. Асгеру приходится чуть откашляться, чтобы выровнять сбившееся дыхание. Она именно такая, как он себе представлял.

Открытая. Жаркая. Принадлежащая отныне только ему.

Асгер знал, что переступил черту. Сознался в своих тайнах, но сейчас все это не имело значения, потому что стоило чуть сильнее нажать на переднюю стенку влагалища, и внутри Илай начинала пульсировать чуть сильнее. Это щекочущее ощущение на кончиках пальцев Райха напоминало ему о том, насколько безнадежно они пропали. Оба.
– Но иногда, Илай, мы не в состоянии сделать выбор. Наши истинные сущности делают это за нас. Так?

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » :: take me to church


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно