полезные ссылки
Правильно говорить: значит, Афганистан. Однако он ее не поправляет...
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 37°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
jaden

[лс]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
andy

[лс]
ronnie

[telegram: mashizinga]
dust

[telegram: auiuiui]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Джимми уехал в Сан-Диего [c.]


Джимми уехал в Сан-Диего [c.]

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Сан-Диего | середина августа 2019

James & Jane
https://i.imgur.com/paNbVP8.jpg
Раф!  https://i.imgur.com/vi5N9n2.png

Не все ссоры одинаково полезны

Отредактировано Jane Kennedy (2021-07-03 15:05:56)

+2

2

С придирчивым взглядом врач проводила пальцами вдоль аккуратной красной линии на животе, стянутой невидимыми полосками пластыря. Рихтер, задрав голову к потолку, молча ждал, когда всё это наконец закончится. Закатное солнце, лившееся в палату, падало ему на подбитый глаз, вынуждая щуриться сильнее. Ощущения от этого были малоприятные, пощипывающие в уголках, где проступали возрастные черты. Джеймс нетерпеливо заёрзал на постели. Как и всегда, он с большим трудом высиживал вторые сутки в больничной палате и грезил как можно скорее отсюда убраться.
– Хм… – врач мягко дотронулась до восстанавливающейся кожи.
– Что «хм»?
– Всё довольно неплохо заживает.
– Хотите сказать, как на собаке? – и получил неприятное надавливание на ободранный бок, точно знак, что, мол, помолчите и не ёрничайте. И то, и другое давалось огромным трудом – Джеймсу вся процедура порядком надоела.
– Ссадины уйдут, как и ушибы; переломов у Вас не выявили. Скорее останутся шрамы на ладони и виске, но…
– Одним больше, одним меньше, – фыркнул Джеймс. Врач, не удостоив его назидательного взгляда, с шумом отодвинулась, поднимая жуткий скрип в своей табуретке на колёсиках, и принялась вносить какие-то записи в журнал. Рихтер наконец опустил майку и с облегчением вздохнул – если ему не говорят, что всё плохо, значит, добыть бумаги для отказа от дальнейшей госпитализации будет проще, чем щёлкнуть пальцами. – Это всё?
– Да. Можете собираться.
При всем своем желании как можно скорее убраться из городской больницы Сан-Диего, набрасывал клетчатую рубашку Джеймс не торопясь, едва ли не методично. Даже после восстановительной передышки в палате изможденные мышцы скрипели, сопротивлялись, иногда вынуждая дернуть уголком рта от неприятных ощущений. Он бы и рад ускориться, но все тело по-прежнему пронизывало спицами боли. Таблетки отчасти помогали справляться, но только отчасти. Лекарства от всего и сразу всё ещё не придумали, а сажать его на сильнодействующие обезболивающее никто не видел смысла. В конце концов, есть миллион других способы уничтожить свой организм, и все они, как полагали врачи, должны реализовываться за пределами белых стен.
– Голова не беспокоит?
– Нет, – соврал, конечно.
Джеймс чувствовал, как зудит и стягивается заживающая кожа под толстыми слоями широкой повязки, плотно закрывавшей раздутую бровь. От первого удара монтировкой он отделался глубоким рассечением головы, опухшим виском и сотрясением – малой тяжести, судя по тому, что блевать его тянуло только первые пару часов; от второго – широкой тёмно-фиолетовой гематомой на руке, которая, точно чернильное пятно, расползалась по всему предплечью. Голова ныла уже не так сильно, как день назад, видел он ясно, но всё ещё с явным ощущением слабости и нечеловеческой усталости. Отдернув рубашку, которую ему по любезно привезли из отеля местные коллеги вместе с остальными пожитками, Рихтер поправил воротник, повернул шею в одну сторону, потом в другую, чтобы сбросить тупой маячок боли, описывающий круг по черепу. Левой рукой он обхватил правую, туго схваченную бинтом, мягко провёл пальцем вдоль внутренней стороны ладони. Следы, оставшиеся от ножа, чесались. Врачи сказали, что ему посчастливилось не повредить сухожилия и нервы, что рука быстро заживет и что благодаря мастерству местных эскулапов шрам получится не страшнее, чем как если бы он свалился с велосипеда. На это Джеймсу оставалось только глубоко вздохнуть и мысленно усмехнуться – он слишком часто слышал от докторов про везение. Несмотря на опасность ситуаций, в которых он оказывался, закончить в ближайшие дни где-нибудь в морге с дыркой от пули в башке он не планировал. В конце концов, кто бы ему что ни говорил, главным его аргументом оставалась присказка про работу. «Не лезьте под пули» – «такая специфика моей работы». «Берегите голову» – «такая у меня работа». «Старайтесь больше не попадать под нож», ну и далее по списку. Рихтер держал свой ответ дежурным, которым приходилось чуть ли не тыкать в лицо, словно удостоверением. За почти тридцать лет работы в полиции он успел пресытиться объяснять, что намеренно под нож никогда не прыгал и прыгать не собирается. В этот раз он тоже не планировал оказаться здесь, но с маньяками, которым приходится противостоять, как правило, сложно договориться.
До сих пор его, везучего ублюдка, оберегала фортуна – со своей историей ранений, исполосованный различными травмами, он умудрился к пятидесяти годам практически полностью сохранить моторику и конечности. И даже голова была всё ещё на плечах, только немного потрёпанная. Главное – не исчерпать лимит удачи.
– Есть несколько стандартных рекомендаций: как вернётесь, сразу проверьтесь у местного врача. Повязки следует периодически менять и…
Всё это Джеймс слышал десятки раз, потому вновь просто промычал. Он продолжил копошиться со своими вещами, со скучающим видом убрал очки в футляр, потёр большим пальцем возле зачесавшейся скулы, где назревало небольшое сине-жёлтое пятно. Часть ушибов уже темнела, часть все еще отливала багровыми оттенками. Через пару дней эта разноцветная палитра синяков сойдет, как после стирки белья. В памяти останется только самое приятное, самое согревающее, что стакан глинтвейна в холодную зимнюю ночь, воспоминание о том, как они вместе с коллегой преодолели последнюю ступеньку тёмного подвала и выбрались на солнечный свет живыми. Как человек, рисовавший кровавые полотна не один год, наконец будет передан в руки правосудия. Его побитое окровавленное лицо с разбитыми губами он запомнит надолго – то был вид поверженного, на котором уже виднелась тень решётки. Вид того, кто потерпел поражение. Того, кто хотел разрушить само небо, а в итоге с грохотом разбился о землю и провалился под низ. Погибших девушек арест не вернёт, но больше этот человек никогда и никому не навредит.
Джеймс слегка надавил на забинтованную ладонь, поморщился. Вспомнил, с какой лёгкостью нож вспорол ему кожу, проскользнув вдоль по самую рукоять, пока он не схватился сильнее. Довольно гадкое ощущение.
– И всё-таки, мистер Рихтер, – врач зашелестела блокнотом, посмотрела на высокую фигуру перед собой из-под съехавших очков-половинок. Этот сопротивляющийся взгляд, в котором отображалось блеклое желание возразить, очень отдалённо напомнил ему о другом знакомом враче. – Несмотря на общий прогресс, я настаиваю, что Вам следовало бы…
– Слушайте, у меня самолёт, – развёл руками. Опять соврал, и опять наполовину – самолёт в Сакраменто в действительности улетал через несколько часов, только билета у него по-прежнему не было. – Вы же сами сказали, что всё в порядке. Я могу, конечно, просто так выйти отсюда и уехать, ни сказав ни слова, но Вам нужны эти проблемы? Просто… – сдавил переносицу от распухающей головы, прикрыл глаза. Получился самый безобидный жест усталости. – Просто принесете уже эти чёртовы бумаги.
Протерев глаза, вновь распахнул их, скользнул мимо двери, в которой застыла некая женщина. Посмотрел на врача, затем бегло вернул взгляд обратно к дверной раме, когда сердце ёкнуло. На этот раз он задержал взгляд подольше и не мог ничего из себя выдавить, потому что язык присох к нёбу. В теле пробежал импульс, следом за холодной волной его обдало жаром.
– Дайте мне пятнадцать минут, – врач со вздохом крутанулась на табуретке и резко встала, чтобы как можно скорее покинуть комнату со словами «извините» у двери и «что за день такой» уже где-то в коридоре. Джеймс, однако не слышал ни первого, ни второго, потому что все его чувства – слух, зрение, обоняние, осязание, сосредоточились на женщине в дверях.
– Джейн... Что ты здесь делаешь?

Отредактировано James Richter (2020-06-23 06:52:03)

+3

3

Джейн в очередной раз была в бешенстве. Сесть за руль в таком состоянии и настроении было огромной ошибкой, но об этом она будет думать потом, после того, как доберётся до Сан-Диего и объяснит одному совершенно невыносимому полицейскому, где на этот раз он ошибся. И сколько раз.
До сих пор ей казалось, что эту стадию они миновали ещё по окончании лечения, когда Джеймс нагло сбежал из госпиталя, а после явился – нет, не с повинной, но в попытке донести свою точку зрения, и она вроде как её приняла. Конечно, рассчитывать, что всё будет складываться совсем гладко, не следовало, да и не была мисс Кеннеди из тех, кто шагает по жизни с наивной улыбкой на лице. Вот только кто бы мог подумать, что помириться после ссоры будет так сложно.
Рихтер терпеть не мог признавать свою неправоту, и в этот раз, нужно признать, Джейн тоже оказалась нелогична сверх меры. Вместо того, чтобы вернуться домой и малодушно пожаловаться, сколь отвратительно неприятную встречу принёс ей этот благотворительный вечер, она предпочла попросту вывалить на Джеймса всё своё неудовольствие. Он же тоже был хорош, будто специально подливая масла в огонь, что точно не способствовало её желанию прекратить ненужную ссору, которая неминуемо и неумолимо двигалась в сторону красной зоны под названием «скандал». Она бы извинилась уже на следующий день, но срочный вызов на работу – какая ирония, чтобы прооперировать попавшего в перестрелку полицейского – смахнул все планы, словно фигурки с шахматной доски отношений, и единственное, что ей оставалось – дождаться того свободного момента, когда она сможет быть стопроцентно уверенной – её не потревожат, и ничто не сможет помешать разговору.
*
Когда Джейн добралась, наконец, домой, спустя неделю после знаменательной ссоры, солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки лилового и синего. Не думалось ни о чём, ни о необходимости, вероятно, приготовить ужин – ни разу не сомневалась, что этот ленивый тип питается исключительно полуфабрикатами всё это время, ни о том, что она, вроде как, ушла и живёт теперь у себя… Всё, что занимало мысли – что ей не хочется, чтобы отношения их заканчивались, и того хуже – заканчивались вот так. Как-то так вышло, что они, абсолютно разные, категорически не похожие, были вместе уже больше года, и это ощущалось таким естественным, таким правильным, что странно было думать, как раньше могло быть иначе. И уж точно не стоит терять то, что у них есть, из-за какой-то откровенной ерунды.
Ни Рихтера, ни Шельмы. В доме было непривычно тихо, словно он пустовал уже несколько дней, а появившаяся спустя полчаса соседка, благообразная миссис Уинтер, которая привела с прогулки мохнатую бестию, которая тут же принялась бить хвостом обо всё, что попадалось на пути, выражая искреннюю радость от встречи, лишь подтвердила возникшие у Джейн мысли. «Джимми уехал в Сан-Диего». Звучало то ли как шутка, то ли как издевательство. Что чёртов Джимми там забыл и почему не сообщил ей – лишь верхушка состоявшего из вопросов айсберга. Она наудачу набрала номер Шона, не особенно веря в то, что тот владеет подобной информацией, не важно, на правах друга или начальника, но, оказалось, попала в точку. А Джеймс просто попал. В больницу. В Сан-Диего.
К этому следовало давно привыкнуть, знала ведь, с кем волей случая связывает свою жизнь, вот только никак не выходило. Остальные хотя бы вид старались делать, что внимательно относятся к себе и стараются лишний раз не рисковать, Рихтер же, наоборот, будто специально лез туда, куда человек с головой на плечах не полезет. Героические поступки в жизни сотрудников полицейского департамента – дело обычное, привычное и будто бы уже совсем не страшное, но женщина всё никак не могла привыкнуть до конца, старательно, впрочем, скрывая особенно сильное беспокойство. Понимать – понимала, отлично понимала, но привыкнуть – не могла.
*
Серебристого цвета Ауди мягко вкатилась на парковку, шурша шинами. Джейн почти успокоилась, надеясь лишь на то, что травмы не особенно тяжёлые и она сможет сегодня же забрать Джеймса отсюда. На обратный путь сразу она, конечно, не решится, ей нужно хотя бы немного вздремнуть. То, что хорошо удаётся на адреналине, после становится буквально невозможным. В конце концов, у него же ещё должен оставаться забронированным номер в гостинице, он же жил где-то до того, как соскучился по больничной койке! «Не закипай»! Толкнув стеклянную дверь, в которой отражались последние лучи закатного солнца, женщина оказалась в просторном помещении приёмного покоя. Будто с работы не уходила – так были похожи, в сущности, все больницы. Саму себя приходилось уговаривать, чтобы не натворить чего самой.
Уточнив у администратора, куда ей нужно – представилась лечащим врачом Джеймса, что было не так уж далеко от истины – Джейн недолго петляла по коридорам, отыскивая нужную палату и замерла возле открытой двери, выжидая. Когда её ушей достиг кусок разговора, она едва удержалась от того, чтобы закатить глаза, невольно вспоминая, что полтора года назад всё начиналось именно так же: баранья упёртость никуда не делась. Пропустив врача, женщина прошла в палату, прикрывая за собой дверь.
– Меня больше интересует, что здесь делаешь ты, – последнее слово очень выделялось интонацией, весьма прозрачно намекая: от её приезда ничего хорошего ждать не следует. Привыкшая всегда спокойно отстаивать свою точку зрения, сейчас Джейн едва ли не метала молнии, взглядом уж точно, и, одновременно с этим, от увиденной картины разрывалось сердце. Первые пару раз, когда Рихтер возвращался с работы домой в весьма живописном виде, она ещё ужасалась подобному отношению к самому себе, потому как он постоянно пытался отмахиваться от любой предложенной помощи и наотрез отказывался от посещения госпиталя. Теперь же, спустя достаточное количество времени, как-то так само сложилось, что Джейн молча бралась за аптечку, а Джеймс, хоть и возмущённо сопел, но терпел подобное уже тоже молча. Сейчас же она молчать не могла.
– Куда проваливается вся твоя адекватность, когда дело касается безопасности и здоровья, можешь мне сказать? Понять не могу, как тебе вообще в голову пришло уехать в другой город, ничего не сказав мне.
Всю жизнь боялась змей, а сейчас сама шипела не хуже самых ядовитых из них. Злилась. Переживала, а оттого злилась ещё сильнее. Будь её воля – разом вытрясла бы из него всю эту дурь, постоянно выражаемую в коротком «живой, и ладно».

+1

4

Прикрыла дверь – отсекает их разговор от посторонних, значит, будет кричать и щериться. Не к добру. Рихтер прислонился к краю кровати. Он не знал, что говорить. Просто молча смотрел на неё, ощущая, как внутри поднимается сонм эмоций, и не мог понять, благодарить её за то, что она рядом, или злиться, что подорвалась в другой город, чтобы только вновь отчитать его. Джеймс долго держал протянутую между ними нить напряжения, но затем со вздохом опустил тяжелый взгляд в пол. Нравоучений ему хотелось сейчас меньше всего. Разбирательств в отношениях – ещё меньше. Не так он планировал разобраться с тем, что оставил в Сакраменто, когда пришлось уехать по служебным делам. И в его планы явно не входила встреча – уж точно не здесь и не в таком виде, когда вновь ничего не сделал, но где-то меж рёбрами жжёт ощущение, точно опять провинился. В последнюю очередь он хотел быть найденным в больнице, из которой – какая ирония – в очередной раз убегал. Прямо у неё на глазах. Разговоры после ссор не должны начинаться с новой ссоры, а она настолько очевидно назревала в воздухе, что даже бесившая его больница стиралась в ничто.
– Поправляю здоровье, – даже не заметил, как съязвил. Огрызаться не хотел, получилось на автопилоте – своего рода защитная реакция на попытку начать разговор с того, что его раздражало. Рихтер грубо поправил рубашку, чтобы расправить стеснение в плечах. Даже не поморщился от этого движения, хотя отбитая металлом рука тихо заныла, намекая, что не надо больше рывков и рассекающих жестов. – А на что ещё это похоже? Я выписываюсь, - да, с подбитым глазом, рассечением, сотрясением, новыми гематомами. Но в первый раз, что ли, в самом деле? Он с раздражением принялся застёгивать часы, прикидывая, как Джейн вообще узнала о том, где он. И речь не про Сан-Диего, а про больницу. Вряд ли кто-то из местных коллег – откуда им знать про отношения? – Кто тебе рассказал? – спросил, уже зная ответ. Только через одного человека она могла узнать о его местонахождении в таких подробностях, и мысленно пообещал придушить его, как только вернется в департамент. Рихтер подавил ещё один глубокий вздох, опустил голову на грудь и тупо уставился в пол. Побуравил взглядом безвкусные плинтуса, поджав губу, медленно качнул головой в сторону и обратно – невербально подавал знаки, что здесь не о чем разговаривать. Это пустая беседа, на которую им не надо распаляться, но Джейн точно поезд, которому надо проехаться именно здесь. напролом, пусть даже не по рельсам. Слишком многое накопилось для объездных путей.
– Только не начинай, – поднял на неё уставшие глаза, маслившиеся от недосыпа. – Думаешь, я специально нарвался на эту сраную монтировку? Мы уже сотню раз это проходили. Такая у меня работа, и иногда на ней случается… – тут он резко осёкся, выбирая между целым рядом слов, и продолжил через короткую паузу, выдыхая резкие слова через треснувшую от сухости губу, – всякое. Я этого, чёрт возьми, не просил, – и сердито ткнул пальцем в повязку, которая неумело скрывала вздувшийся бугорок кожи над лиловым глазом. Как будто он, мать его, не осторожен. Он всегда предельно аккуратен. И даже у этой осторожности есть лимит, определяемый тем, насколько опасен тот или иной противник. – Не надо мне говорить, как делать мою работу. Я не псих, Джейн, и не лезу под пули. Хватит тыкать в моё здоровье, я о нём сам прекрасно могу позаботиться, – он потёр переносицу, на которой осталась тонкая потемневшая полоска от удара, прикрыл глаза, чтобы совладать с эмоциями. Начинал распаляться, потому что Джейн – врач, и в том, что касалось его дикой усталости, дежурных недосыпов или сбитых костяшек, она всегда оставалась неизменно права. Его организм не вечен, однажды он просто капитулирует под натиском такого шторма. Джеймс это понимал, но не терпел любые разговоры на эту тему. – Я не успел, – парировал её претензии, развёл руками. Ему даже стараться не надо, потому что единственный шанс предупредить у него был, когда она вернулась с мероприятия. А поскольку вернулась она в состоянии хищной гарпии, которая полакомилась всеми его косяками за один вечер, даже сама мысль о разговоре про командировку казалась кретинской. – Ты хлопнула дверью, а я сорвался по рабочим делам и был по уши занят во всём этом дерьме. А потом… – не было времени? Боялся позвонить? Надеялся, что всё разрешится по себе, пока он гоняется за призраком двенадцатилетней давности? Сцепился взглядом с Джейн – крепко, как крюками – и продолжил, – ты меня знаешь. Я такие проблемы по телефону не решаю. Мне надо было закончить дела здесь, а затем я бы вернулся в Сакраменто и мы смогли бы нормально, по-человечески поговорить. И если бы кто-то умел держать язык за зубами, – с нажимом и явным намёком на обещание расплатиться с Шоном – он был уверен, нет, он знал, что это Шон, – я бы вернулся через пару дней, и так бы оно и было. Тебе не следовало приезжать сюда.
Несмотря на всю благодарность, которую он испытывал к ней, любовь, притупленную болью, таблетками и гневом, несмотря на то, что ценил её беспокойство и всё его нутро просило снисхождения для разъярённой женщины, рванувшей через весь штат ради того, чтобы сцедить ему своё мнение – и это истинное проявление чувств с её стороны, потому что будь она безразлична, её бы здесь не стояло – он меньше всего на свете хотел, чтобы их встреча прошла подобным образом. Поэтому говорил начистоту, без обтеканий и сглаживания углов; не хотел, чтобы она вновь переживала из-за него. Поэтому злился – и в первую очередь на себя.

+1

5

– Не следовало?! – даже голос повысила, возмущённая. А злилась теперь ещё сильнее потому, что Джеймс был абсолютно прав. Потому что за эти несколько лет успел отлично её изучить – что взять с копа. Потому что в моменты, подобные этому, она предпочитала ворчать, ругаться, выплёскивать в гневе всё беспокойство – не потому, что не умела по-другому, а потому, что, если не переводить переживания в эту плоскость, недалеко было до слёз и истерики, вызванных волнением, и тут уж она сама не знала обычно, что дальше с собой делать. – Может быть, и не следовало, но я здесь, и отвертеться у тебя не получится.
Ничего нового он не сказал. Странно, конечно, что за минувшие годы Рихтер так и не привык к подобным проявлениям её беспокойства: всё огрызался, где-то оправдывался, силился перевести цепкое внимание на иные, совершенно малозначимые вещи. Вот и сейчас сидел на больничной койке и рычал, будто оградить её хотел от переживаний, да не вышло, и виновата в этом исключительно Джейн. А она продолжала негодовать, будто считая до сих пор, что это что-то исправит в его отношении к самому себе.
Раньше подобные всплески – их даже ссорой не назвать – лишь делали их ближе, когда оба достаточно остывали. Но сейчас, после того, как количество недосказанности за очень короткий промежуток времени выросло до огромного снежного кома, который, в лучших традициях старых мультфильмов про Тома и Джерри, мог бы катиться по главной улице их отношений, подминая под себя все достигнутые компромиссы, все радостные моменты, оставляя после себя лишь мокрую дорожку и разрушенные надежды.
– Нет, Джеймс, я не думаю – никогда не думала, как бы тебе не казалось – что ты это специально, и, – тяжело вздохнула, – со своей стороны надеюсь, что рано или поздно ты привыкнешь к моим беспокойствам и необходимости успокаивать меня тем, что ты всё продумал, а не просто отговориться словами.
Джейн уже не злилась – бесполезное это было занятие. Но вот переживания – переживания никуда не деть, особенно если вся твоя жизнь вокруг них крутится. Легкомысленное отношение Рихтера к собственному здоровью будило в обычно милой и уютной Джейн страшного зверя. И сейчас он снова постепенно брал верх, обращая внимание на неизбежность и опасность происходящего. Та точка, достигнуть нейтралитета в которой они никак не могли, даже после кошмарной автокатастрофы летом, когда оба едва не погибли и на короткий промежуток времени поверили, что потеряли друг друга насовсем.
– Твоя чёртова пара дней могла бы обернуться месяцем! Или ты забыл, как вынужденно, пусть и с обоюдным удовольствием, коротал время в моей компании? – женщина глубоко вздохнула, желая отогнать подальше тревогу. – Когда ты уже поймёшь, что не всё так просто, как тебе хотелось бы? И что каждое твоё «сам разберусь» может иметь под собой массу осложнений? И что я не стремлюсь тебя ограничить, но волнуюсь за тебя! – снова повысила голос к концу, но, сделав ещё пару глубоких вдохов, постепенно успокоилась. – Ты небезразличен мне, Джеймс, я люблю тебя, чёрт возьми, и я хотела бы, чтобы ты хотя бы оповещал меня о своих планах, независимо от того, поругались мы или нет!
Как легко было бы заплакать, разреветься здесь и сейчас, потому что беспокойство и страх за него были иррациональными, хватающими за горло, сжимающими его до боли – будто и не было ничего вне, лишь это кошмарное беспокойство. Слёзы иногда помогают. Но Джейн за долгие годы одиночества слишком привыкла справляться со сложностями, не поддаваясь желанию пожалеть себя, вынужденная быть сильной и полагаться лишь на свои возможности, что и сейчас не могла вот так просто позволить себе отпустить ситуацию и немного расслабиться. Может быть, позже?
– Можешь не верить, но я действительно переживаю, и не желаю злиться на тебя, не желаю сомневаться, не желаю ждать худшего, – говорила уже гораздо спокойнее и тише, будто весь её гнев сдулся, словно воздушный шарик, который проткнули неосторожным движением. – Но для этого нужно чтобы ты достаточно доверял мне, чтобы не бояться сделать всего один короткий звонок. И тогда не придётся задаваться вопросом, откуда я получаю информацию.
Как непросто было совладать с обоюдным недовольством, жаждой справедливости и мщения, нежеланием казаться друг другу чужими. Они оба невыразимо страдали, заботясь и печалясь о происходящем, каждый со своей колокольни. Женщина буквально ощущала, как тяжесть переживаний опускается на её плечи незримым палантином, ощутимо пригибая к полу. Не сомневалась, что и с этим всем они тоже справятся, как всегда бывало до того, и уж точно не в последний раз Джеймс оказывается на больничной койке, упорно об этом умалчивая. Не в последний раз доводит своих лечащих врачей до желания закатить глаза и подписать по его настоянию любые необходимые документы, лишь бы не видеть искривлённое недовольством лицо наглого пациента. Не в последний раз ему предстоит период реабилитации, которую он, как обычно, будет встречать отнюдь не радушно.
Джейн подошла ближе, цепко удерживая его взгляд своим, словно если моргнуть или отвернуться – он тут же испарится, оставляя позади ненавистные стены и стерильные поверхности, да её заодно, как живое напоминание о столь ненавистных ему больницах. Напоминание, которое всегда рядом.
– Я просто приехала забрать тебя домой, – вот так просто, будто и не было этих долгих напряжённых минут на пороге новой ссоры.

+1

6

От возмущения, с которым Джейн парировала его выпад, затрещал потолок. Джеймс, ожидавший чего-то подобного со стороны женщины, которую с неделю назад оставил в неведении в Сакраменто, машинально вновь вскинул руку к лицу, чтобы под глубокий вздох потупить взгляд и зажать переносицу. В этом его короткий ответ на эту бурю – да, Джейн, не следовало, – но ответ немой, красноречивый в своём молчании . А ещё разумный. Есть простой, но очень жизненный постулат, обветренный годами: когда женщина кричит – слушай.
Рихтер вновь встретился с ней взглядом, невольно подставляя во всей красе повязку повыше глаза, из-под которой расходились лилово-жёлтые пятна. Ближайшие дни они будут нещадно напоминать о встрече с монтировкой, как и те несколько рассадников синяков на теле, ставшие трофеем в этой командировке. Джеймс слегка поморщился, чувствуя, как засаднило рубец над бровью от чрезмерной мимики, но ограничил непроизвольную реакцию только искривлением губ. И почему их разговоры на повышенных тонах так часто происходят тогда, когда он выглядит не лучше побитого пса? Старого, ободранного, получившего по пинку ботинком в каждом переулке. В целом, если абстрагироваться от кровоподтеков и шрамов, вид у него был хмурый, а на лице, несмотря на учтивость в их диалоге – ведь он не позволил себе перебить ее, – плясала тень упрямства. При сохранении молчания Джеймс парадоксально открыто возражал на каждое слово. Скрытая конфронтация: когда она упрекает его в халатности с собой, аргументируя тем, что могло бы быть, но чего не случилось; затем – когда замахивается на его выскобленную годами привычку решать подобные проблемы самостоятельно, без помощи. Наконец, она подкрепляет всё это громогласным признанием, вынуждая его чуть вскинуть голову: Джейн сделала крутой разворот от условного «Господи Боже, ну какой ты иногда кретин» до яростного «я люблю тебя». Рихтер сохранил каменный отпечаток на лице, хотя всё нутро радостно дрогнуло. Нормальные люди обычно признаются в любви на берегу у моря, на романтическом ужине, желая друг другу доброго утра или спокойной ночи, а Джейн роняет это признание среди искрящейся ссоры. Всё равно что если деревья начнут цвести в разгар зимы. Но когда у них что-либо было нормально? Рихтер плотно сжал губы, подавляя ухмылку. Внутри его начинало раздирать от заспанного чувства стыда за ненужную сцену, которую можно было бы избежать одним телефонным звонком, и взаимного желания ответить на слова.
И сейчас бы накрыть все ее доводы, весомые или не очень, так, как он умел. Всего одним железобетонным аргументом: тактильностью. Притянуть бы к себе, прижать, позволить кричать  почти возле самого уха, запуская в её волосы усмиряющие пальцы, накрыть собой, прижать и сказать, что все хорошо, что на самом-то деле ничего страшного не случилось. Что ему стыдно, что он не нашел ни времени, ни сил заглянуть к ней перед отъездом, что между лихорадочной погоней за призраком и отчаянной борьбой за жизнь напарницы и собственную не решился позвонить. Что ему хочется, чтобы она просто прочувствовала на себе его хладнокровие и смирение с отклонениями, которые приносит работа копа в дом, и заразилась им, успокаиваясь точно так же, как успокаивается пошедшее рябью озеро. Джеймс думал об этом, хотел этого сильнее, чем когда-либо – как и понимал, насколько несправедливо и глупо не дать ей выговориться сейчас, когда прорвало клапан чувств.
– Джейн, – осторожно начал он, подготавливая для себя почву. Тон был при этом призывающий к тишине, хотя и по-прежнему сохранял остаточное раздражение, но его не слышали. Он и не рассчитывал; задача была обратить внимание, что ему есть, чем возразить. Останавливать голыми руками огромный ком негодования, пущенный ею, он не собирался.
Джейн расплескивала эмоции подобно вышедшей из берегов реки. При этом на лбу ее проступали линии, сходившиеся к единой точке меж бровей, а казавшиеся промасленными глаза источали такой выплеск энергии, сравнимый разве что со взрывом звезды в далекой галактике. Когда она злилась, Джеймс всегда отмечал как менялось ее лицо, язык тела – и чувствовал за ними не только гнев, но и страх. Неуемным потоком на Рихтера хлынули все возможные проявления женских переживаний, обид, тревог и несогласий. Поди выживи под такой лавиной – но ему удалось. Выжил, выстоял, выдержал — троекратное «в», и вот он уже решительно готов держать ответ за всё, что услышал в свой адрес.
А потом все как будто замерло. Полсекунды тишины в палате, последовавшие за поставленной точкой, ощутились годами. Так внезапно смолкают чугунные орудия на поле битвы, когда с окончанием треска канонады в ушах проступает оглушительный вой тишины. Рихтер помолчал мгновение, позволяя обоим остыть, выпарить все обиды, претензии и недомолвки, а затем откликнулся тем самым запретным приёмом, когда настойчиво взял её за тугую, как протянутую верёвку, руку, и так же без возможности отказать, воспротивиться или оттолкнуть, с усилием направил к себе. Их лица оказались почти на стыке – и он молча обнял ее стан за неимением каких-либо слов: ну вот же я, живой, при конечностях, дышу, держу тебя в руках, – крепко, плотно, одной за шею, введя пальцы в загривок, второй перетянув поперек талии, – ловлю твоё дыхание и праведный гнев. К чему все это было? Я не иллюзия, Джейн, я настоящий. Живой.
Теперь говорил он, извиняясь за то варево чувств, в которое столкнул ее, и голосом его был шепот тела.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Джимми уехал в Сан-Диего [c.]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно