Карие глаза галериста, светской львицы и дочери миллиардера, смотрят на него из экрана монитора у него в офисе. Так он знакомится с ней впервые, заочно... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 25°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » Sea of Holes


Sea of Holes

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://i.imgur.com/2pJUcNm.gif
Romana Wilson & James Richter
Место:
Сакраменто
Время:
15 июня 2018
О флештайме:
Никто не знает о чем думает человек, замышляющий убийство. Вытащить из него признание - это одно. Понять почему тот это сделал - совершено другое.

+2

2

Если бы в то утро Романа удосужилась бы прочитать свой гороскоп, возможно, ничего из того, что произошло, и не случилось бы вовсе. Но она никогда не интересовалась астрологией, не верила в гадания, а колода дорогущих Таро, что лежала в ящике трюмо служила ей верой и правдой исключительно для того, чтобы быть частью антуражных фото для Инстаграма и помогать ей придумывать сюжеты. Она загадывала персонажа, история которого по какой-то причине застревала, и раскладывала или «кельтский крест», или «жабу», чем черт не шутит «раненое сердце». В большинстве своем получившиеся сюжетные ветки ее не устраивали, и Романа перекладывала и перекладывала карты так долго, как того требовал воспаленный и уставший мозг, находящийся в поиске удобоваримой сюжетной ветки. Она перемешивала и перетасовывала картонные ламинированные прямоугольники выверенными скупыми движениями заправского игрока в бридж и, иногда, в покер, но никогда не на что-то большее, чем шутливые или, если игра шла с энным по счету бойфрендом, не ожидавшим от нее такого владения игрой, эротические желания, пока ей не начинало нравится то, что выходило на колючем шерстяном пледе, нет, даже не последовательность грядущих событий, но сам их характер.

Гадальные карты такое варварство терпели и лишь все печальней и печальней становились лица на позолоченных гравюрах, выполненных в каком-то совершенно старомодном стиле. Коробка гласила что стиль этот называется арт-нуво, и женщина была склонна верить надписям сделанной каким-то округлым, будто забившим на диету, шрифтом, потому что в стилях она совершенно не разбиралась и разве что могла отличить Винсента Ван Гога от Леонардо Да Винчи, да и то потому, что не различать их было верхом бескультурья и даже по самым скромным меркам считалось бы зазорным для человека, так или иначе на постоянной основе контактирующего с художниками, с Валери Харпер, в частности. От старой Валери после дорожной аварии, ее едва не убившей, осталось так мало: память к девушке так и не вернулась, и теперь когда-то подруга собирала себя по кускам, по ошметкам, по затертым бумажным и по электронным фотографиям и чужим рассказам. Выходило из рук вон плохо, как картины Пикассо — криво и косо, если сравнивать с реальностью, но по-своему красиво, однако когда-то давно и исключительно по чистой случайности возникшая дружба между американкой и британкой склейке даже в виде кинцуги — с видимым невооруженным глазом швами — не подлежала, и их уносило все дальше и дальше друг от друга бурным потоком грядущих дней. Но каким бы печальным это бы ни было, то была жизнь. Романа помогала девушке, чем могла, рассказывая ей все, что когда-то происходило, без малейшей утайки — и хорошее, и плохое, но динамика бросалась в глаза… Куда проще ей было найти кого-то нового, нежели раз за разом понимать, что подруга ловит это жутковатое: «А помнишь?» — пытающееся сорваться с губ в тот или иной момент.

Поднявшись ни свет ни заря, как по меркам обычных людей, и уж тем более по своим совиным меркам — в пять утра, и пытаясь прийти в себя от такого подвига, в своих стародевичьих апартаментах, невероятно пустых и казавшихся по-прежнему 3-d моделью с сайта дизайнера, хотя проживала Романа здесь уже почти целый год, сценаристка выпила уже третью по счёту чашку кофе и сверлила на экран ноутбука, заполненный до отказа вкладками содержащими ряд различных электронных копий выходящих в США газет и страниц авторитетных блогеров. Как обычно, мисс Вилсон вдумчиво прочитала новости, изучила передовицы, посмеялась над страницей Он Эда, где публиковались точки зрения разных людей на всякие события, и бегло просмотрела спортивные колонки — на случай если вчера был футбол или бейсбол, и, следовательно, сегодня в студии все будут обсуждать как все происходило. Без этого она снова оказалась бы за бортом пересудов просто потому, что эта часть жизни ее никогда в действительности не интересовала, и едва ли когда-то начала бы интересовать. Пропустив биржевые сводки и отложив комиксы на вечер, она даже не взглянула на гороскопы.

Предсказания, которые мисс Вилсон не удосужилась прочитать, были неблагоприятными. В «New York Post» говорилось: «Если вы морально готовы к непростой акции, лучше приступить к ней именно сегодня, так как завтра в дело вмешаются непредвиденные обстоятельства». Газета «The Washington Post» советовала: «Сегодня вы не будете испытывать необходимости лазать за словом в карман. Это даже может вам навредить, постарайтесь хоть немного ограничивать бурю своего остроумия.», а «Los Angeles Times», ограничились скромным «Время принятия решений прошло, сегодня Раку необходимо действовать, но остерегайтесь непроверенных людей». В счастливом неведении относительно предначертаний звезд Романа развалилась в уютном кресле с дымящейся чашкой кофе в руках, устремляясь в твиттер, где делились мнениями фанаты, и стала прокручивать привычную ленту с хештегами. После вчерашнего объявления о грядущем закрытии «Базовой фигуры», общественность, как обычно случалось после любой новости, разделилась на два противоборствующих лагеря. Одни люди выражали свой гнев, что канал собирается забрать у них, как у малых детей, одну из любимых игрушек, другие же с радостью выдохнули, что их детей перестанут пичкать этой грязью (возможно, детей просто стоило воспитывать правильно, чтобы они понимали, где реальность, а где вольный полет фантазии сценариста, а не сажать перед экраном телевизора в надежде, что он своими передачами, отличными от «Улицы Сезам», их чему-то научит?).

Не жалея нескольких привычных кликов мышки, она с комментариями ретвитнула к себе несколько симпатичных артов, среди которых помимо привычных набросков среднего уровня и комиксов с Томасом, Морой и Джорджией были и крайне неплохие, и продолжала скролить вниз пока ее взгляд не зацепился за каким-то образом затесавшийся в этот калейдоскоп ее собственный портрет. Она едва ли смогла бы описать как следует свое первое впечатление, и сумела бы сказать лишь только, что вскрикнула вслух, прежде чем опомнилась. Чей-то выполненный с поразительной, даже нездоровой скрупулезностью и созданный в какой-то из современных графических программ вроде Photoshop, Artweaver или SketchBook Pro рисунок заставил ее на долгие десять минут прикипеть взглядом к экрану. Романа не первый раз видела подобные мотивы — Брайана Фуллера еще со времен «Ганнибала» рисовали как-то неуловимо так же — окровавленным, потешающимся на манер жестокого скандинавского бога, над своими персонажами, а потом артеры раскусили и в ней подобного персонажа и выдали ее скромной персоне такую же дозу кровавой эстетики, но то были чьи-то скучные вечера, проведенные за карандашами, акварелью и акрилом от безделья, которое ей следовало в рамках фансервиса поддерживать. Это же полотно размером в восемь тысяч пикселей по узкой стороне (то было загружено на хостинг и прикреплено к твиту в полном размере в виде ссылки) сквозило эротизмом, несмотря на свою явную, свойственную всем фанатским работам вторичность, а незримый, бесполый автор — по профилю, который она поспешила открыть, полному картин с рейтингом на грани порнографии и за эту грань небрежно заступающих, нельзя было понять: женщина ли скрывается за аватаркой или мужчина — великолепно владел техникой, настолько, что впору было предположить профессионала, решившего «отвести душу».

За основу арта был взят один из самых известных образов Романы — с официальной красной дорожки премьеры первого сезона: градиентное платье из полупрозрачного шифона, что на плечах было белоснежным, а к подолу уходило в цвет дорого бургундского вина или, ввиду напрашивающихся куда более очевидных сравнений, свежей венозной крови. В реальности в тот наряд был вшит бежевый, тщательно подобранный тон в тон с кожей чехол с мини-юбкой из плотного бежевого трикотажа, лишь создававший видимость абсолютного нагого тела — на отдельных фото на просвет подклад было прекрасно видно, а где не было — о его наличии можно было догадаться благодаря здравому смыслу. Здравый смысл, как известно, фанатскому сообществу был неведом, поэтому под прозрачной тщательно выписанной тканью не было ничего. И она бы простила художнику вольные фантазии, но отчего-то по спине бежал неприятный холодок. Спустя пару минут вдумчивого разглядывания рисунка до Романы дошло почему ее пробило в пот: силуэт ее собственного тела, тщательно очерченный в виде изгибов голых плеч, глубокого декольте, с распростертыми бедрами от вульгарной позы верхом на перевернутом резной спинкой вперед викторианском стуле, вплоть до степени выпирания ребер и контуров груди был пойман крайне точно, и не просто точно, а академически точно, как сказала бы Валери, больше балующая концептуализмом, нежели чем-то в большей степени призванным копировать действительность карандашом, мастихином и кистями, как фотоаппарат.

Художник, должно быть, перелопатил все доступные в сети референсы, собирая ее тело по кусочкам, прочитал каждое из данных ею за карьеру интервью, потому что он «вспорол» ее старые шрамы, которые теперь истекали кровью, как стигматы, и тот, что на плече и тот, что оставило на ней землетрясение, а черные птицы с татуировки, пресытившиеся кровью, также стекая вдоль ключицы на волю, теперь превратились не в заполненные чуть размытые от старости контуры непонятной видовой принадлежности, но в кладбищенских воронов. Она сидела с распущенными волосами, падающими за спину льняными волнами и лишь одна прядь волос штопором спускалась на висок (в жизни Романа бы мечтала получить такой глубокий цвет блондинистой шевелюры, но тот даже со всеми ухищрениями получался более монохромным, на картине же смешивалось столько оттенков львиной гривы, пшеницы и золотых листьев, кто-то другой затруднился бы повторно подобрать для таких переливчатых волос краски), небрежно сложив руки впереди себя, в одной — окровавленный нож, в другой — опущенная раскрытая книга с пустыми страницами, будто она убила кого-то незримого, оставшегося за границами полотна вот только пару секунд назад, что даже не успела отереть следы преступления с лица, украшенного несколькими каплями крови, брызнувшими из вспарываемой плоти.

Вечное стальное кольцо тоже было в наличии, узко обхватывающее указательный палец правой руки, так же, как и левой заклеенной детскими пластырями с пандами в самых неожиданных для человека, никогда не работавшего с бумагами, местах. И, словно подчеркивая контраст или пугаясь собственной фантазии, автор выдал ей аккуратно застегнутые глухие и даже старомодные туфли на пуговицах. Фоном он сделал мягкий серо-голубой тон, ставший пасмурным небом, уходящим вдаль с полоской грозовых облаков у самого горизонта, а края расписал весенними цветами, не такими остро реалистичными, как само центральное изображение женщины, но вполне узнаваемыми: розы, яблочный цвет, глициния и даже пионы, словом, цветы, которые все видели хоть раз, и которые не заставляли гадать выдумка ли они или реальность, другие персонажи «Базовой фигуры» тоже были здесь — у ее ног и на цветочной ограде в виде скрупулезно расставленных шарнирных кукол: частично в виде поломанных и с оторванными нитями марионеток, частично — живых и куда больше похожих на людей. Живопись была божественно точной в деталях, вольной — в композиции, но создавала эффект не страсти, взрывной, сдерживаемой невероятным усилием, а какой-то гадливости, будто ей влезли в душу и вытряхнули все содержимое наружу. Судя по отзывам, оставленным фанатами под практически вирусным постом — это чувство было лишь у нее одной.

Скрипя сердцем, и понимая то, что это один самых крутых фанартов по «Базовой фигуре» за все три сезона, она нажала клавишу с двумя стрелочками, и, желая побыстрее разобраться с этим, набрала сопровождающее ретвит сообщение.

"Вау… просто вау! Роль Морриган я на себя еще не примеряла.
PS. А можно мне как-то заполучить копию принта с автографом автора?"

Сайт, будто предупреждая ее о чем-то, завис дольше, чем обычно он делал при отправке сообщения, но все же не выплюнул сообщение об ошибке, и этому Романа тоже не придала значение. Кот сидел у нее на коленях, а второй зверь — непонятной породы и цвета из плюша и искусственного меха — рядом, на книжной полке. Все вместе они составляли неподражаемую троицу. Хозяйка квартиры — худая, костлявая женщина слегка за тридцать с намечающимися у губ и вокруг печальных глаз тончайшими мимическими морщинками, в голливудском бизнесе и шоу-реальности в ближайшем будущем грозящими потребовать первую инъекцию ботокса, ростом в пять с половиной футов, с тяжелой копной скорее небрежно, чем изящно, обрезанных крашеных в слегка неестественный оттенок рыжего волос, которые, впрочем, не мешало бы уже чуть-чуть подстричь; с легкой неряшливостью в домашней одежде, представлявшей собой замятую футболку невнятного цвета, из-за своего гигантского размера свисавшую с плеча и тонкие шелковые пижамные шорты в полоску. Ее компаньоны — аристократичный персидский кот, не элегантный, как какой-нибудь экзотический сфинкс или сиамец, но ухоженный и добротно кормленный, похожий скорее на белый снежный шар с яркими сапфирового цвета глазами, считавший внимание к себе своей королевской привилегией и огромная игрушка, с которой Романа не расставалась с детства и которая слышала больше девчачьих историй, чем любая подушка.

Общий вид — помятый и немного одутловатый, в сочетании с хаосом царившем в жилище-норе, а то представляло собой лишь треугольник обширной квартиры между спальней, кабинетом и кухней-столовой, в то время как все остальные комнаты были закрыты и даже не убирались толком, дали бы не особо лестное представление о ее карьере и финансовом положении. А между тем Романа была весьма хорошим журналистом, которого незаслуженно турнули за излишнее геройство, и весьма опытным главным сценаристом скандально известного сериала, и она вовсе не отошла от дел и не страдала от творческого кризиса.

Однако несправедливо было бы думать, будто Романа Вилсон гонялась за богатством. Она, как бывший герл-скаут, переживший не один и даже не два слета, нуждалась только в самом необходимом, и ее вполне устраивали комнатушки в неблагополучном районе, что она снимала еще совсем недавно, а на завтрак в то утро ей вполне хватило нескольких кружек крепко сваренного кофе без сахара, но с перцем, и одного чёрствого пончика с малиновым джемом. Но ее питомец обладал куда более тонким вкусом. Для него Романа открыла банку запеченной в соусе индейки, смешала ее с сырым яичным желтком и посыпала от доброты душевной все это прекрасным английским чеддером, натертым на крупной терке. Максимус, прежде чем попробовать кушанье, сунул в тарелку нос, принюхиваясь, как это делают знатоки, определяя букет редкого вина, но подношением остался доволен и теперь сыто урчал, когда его лениво и рассеянно почесывали за ухом.

Романа дочитала вкладку до рекламы и погрузилась в свои мысли, закрывая глаза и прислушиваясь к городу за окнами… Тот еще по большей части мирно спал, и лишь отчаянные суицидники уже устремились в офисы.

 — Ну ладно, солнце,  — сказала она в конце концов, прервав размышления. — Я приняла решение. Если все пройдет без эксцессов, одно из двух: или сегодня я не ночую дома, или сегодня у нас гости.

У Романы вошло в привычку обсуждать свои дела с котом. Это было лучше, чем разговаривать с самой собой, и ее слушатель, казалось, получал удовольствие от звука человеческого голоса, который действовал умиротворяюще.

Кот, издал пронзительное двусмысленное «мия-йау-у-у!», живо напомнившее женщине мартовские крики, когда его кастрированное мужское когда-то начало, пыталось доказать свою состоятельность.

 — Ну и что ты пытаешься мне этим сказать?  — спросила Романа. Получив непостижимый взгляд голубых глаз в ответ, она расправила затёкшие плечи и откинула голову назад, прежде чем продолжить, — Неужели ты уже взъелся на Рея просто потому, что у него есть собака? Пес этот, между прочим, твой тезка.

На самом деле с Реем все было проще и одновременно сложнее, чем могло показаться на первый взгляд… Какой-то надлом или тайна были в этом мужчине, с которым она познакомилась на исходе последней недели мая, а, именно, в ту бессонную ночь ежегодных гонок в пригороде, куда она выбиралась для поиска глотка свежего воздуха и вдохновения. Нового сюжета в этот раз на трибунах мисс Вилсон не нашла, хотя бы потому, что одна отчаянная особа затащила ее прямо на гоночный трек в роли пассажира-балласта, и скорость далеко за сотню миль в час на спидометре просто вышибла из Романы все оставшиеся мозги. Марисоль — случайная знакомая, имя которой в любом другом случае даже бы не запомнилось — с той же легкостью, что втянула ее в рисковое мероприятие, так небрежно оставила ее пытаться понять: как это все произошло и бороться с передозировкой адреналина. Такой раздраенной, с лихорадочно бьющимся сердцем, пытающейся привести себя в порядок миксом из Виски Сауэр и Пегу Клаб и при этом не надраться в хлам, Рей, тоже участвовавший в том заезде, и каким-то образом запомнивший ее лицо (как потом выяснилось это было профессиональным) и выловил.

Ну как выловил? Они сцепились языком прямо у барной стойки, не называя друг другу ни имен, ни паролей, но поднимая те вопросы, которые можно обсуждать только или с совершенными незнакомцами, или с людьми близкими донельзя. Кое-что из того, что он описывал, показалось женщине интересным, а кое-что походило на ребячество, но Романа с работой полиции знакомая исключительно из вторых, а то и третьих рук, боялась выдать свое невежество и просто слушала, хоть и старалась по мере возможности казаться достаточно подкованной. Пока незнакомец говорил, она наблюдала за его лицом. Оно неуловимо изменялось от красоты к уродству, лоб утесом нависал над глазами, нос хищный, а взгляд буравящий. Романе тогда подумалось, что он похож на стервятника, но едва это пришло ей в голову, он улыбнулся такой счастливой детской улыбкой, что она решила, что ей почудилось.

Она почти зачаровано смотрела, как он потер указательным пальцем кончик носа, будто тот внезапно зачесался, потом поскреб в затылке, как чешут за ухом у собаки — рассеянно и добродушно — или как чешет сам себя крупный, страшный на вид, но при этом добродушный пес — все это он делал не выпуская стакана с чем-то, что совсем не пахло алкоголем, из пальцев. Глаза его принимали то цвет серебряной стали, то становились почти бирюзовыми в неверном, тусклом свете сумерек, а их пристальный взгляд выводил ее из с таким трудом возвращенного равновесия: он как будто хотел увериться, что собеседница действительно слушала, не отвлекаясь, и хотел понять, как та реагирует на каждую из выдвинутых им даже не гипотез, но аксиом, будто для него это было архиважно.

Где-то в процессе долгой дискуссии они представились друг другу. Тогда по какому-то наитию она назвалась Анной, предполагая, что этого человека видит в первый и в последний раз в жизни, что они закончат свой диалог, который с утра она будет по крупицам извлекать из памяти и записывать из него факты, которые ей могут пригодиться (или не пригодиться, если консенсус с каналом не будет достигнут) в работе над «Базовой фигурой», и разойдутся каждый в свою сторону.

 — Пожалуй, мне пора… Еще придется искать такси в этой глуши. При всем желании я и трезвая вожу отвратно, а подшофе мне тем более не стоит садиться за руль,  — сказала она тогда, пытаясь нащупать телефон в заднем кармане джинсов,  — в городе, говорят, полно копов.

Но сбежать так просто ей не позволили. Новый знакомый вызвался лично подвести ее до дому, и отказываться Романа не стала, потому что несмотря на явно угадывавшийся в словах мужчины подтекст, не походил Рей на маньяка или насильника. И вот здесь тот выкинул совершенно непонятный фортель — оставил ее у дверей. Одну. Он, как истинный джентльмен проводил ее до самой квартиры, мимо решеток внутреннего двора, вверх на нужный этаж и, убедившись, что это конец маршрута, замер посреди тамбура с огромным окном из разноцветных стеклоблоков на всю стену: мощный и в то же время неловкий, уязвимый, свесив руки по бокам. Ему пришлось даже немного нагнуться, чтобы смотреть ей в лицо, а не на макушку.

 — Пока ты не ушла, можно тебя поцеловать?

Роману тогда поразило не очевидное желание это сделать, потому что зачем же было провожать, если он даже не надеялся и тем более не рассчитывал на предложение зайти «на чашку кофе», но робкая просьба о разрешении. В конце концов, она знала как выглядит, и что на ее кукольные черты лица мужчины ведутся, пока не натыкаются на паршивый характер, что ними спрятан, и ей внезапно стало безумно жаль этого мужчину, который выглядел, как гунн-завоеватель, а сам нерешительно просил того, что остальные считали делом чести себе присвоить.

Поддавшись порыву, она шагнула к нему, положила одну руку ему на плечо — твердое, жесткое, внушающее какую-то приземленную уверенность, а второй потянула его вниз за подбородок — ближе к себе… Черты лица у Рея вблизи расплылись, стали мутными и лишь глаза по-прежнему оставались яркими пятнами. Романе в тот миг показалось, что если она сможет точно определить оттенок искорок в их глубине, то сумеет отвести взгляд и разрушить это наваждение, но вместо этого она прижалась к узкой линии его рта своими губами. Прикосновение вышло каким-то робким и неуверенным, мужчина замер на секунду будто не веря, что это действительно происходит, но все же ответил на поцелуй, который сам просил.

В голове у нее пробежал тогда острый в своей банальности вопрос: «А он вообще когда-нибудь имел дело с женщинами?», но ответ на него даже не потребовался. Рей обхватил ее руками и чуть не оторвал от пола, целуя с самозабвенной страстью. И вся робость куда-то вмиг испарилась. Это было как глоток чего-то обжигающе крепкого для новичка, горячая волна ударила в затылок, жаром полыхнула в груди, колени подкосились. Ей захотелось отстраниться, чтобы еще раз заглянуть ему в глаза, но в этом желании не было страха. Романой скорее двигало удивление, что можно, оказывается, быть таким сложным и в то же время простым.

Она ждала, что все дальше двинется по до боли знакомому сценарию. За поцелуем последует щелчок запираемой двери, брошенные на полдороги вещи, судорожные поиски нужных вещей по карманам и тумбочкам, и ее опасливое и жадное согласие. А он вместо этого поцеловал ее еще раз и поставил на ноги, чтобы прижаться губами к ее сухому, заветренному лбу, придерживая голову своими широкими ладонями, чтобы она случайно не выбила ему зубы своей макушкой, решив дёрнуться. Это был такой нежный, домашний жест, что у Романы даже комок подкатил к горлу. Что это, отказ? К отказам она не привыкла.

— Я не хочу тебя торопить, — сказал он, — И себя тоже. Ты не согласишься встретиться со мной завтра вечером? Мы могли бы поужинать в одном здешнем заведении. Там недорого и не так шумно, как на этих безумных крысиных бегах.

И в эту минуту план Одиссея с Троянским конем сработал, если это, конечно, был какой-то коварный план, а не сверхъестественное чутье или стечение обстоятельств. Крепость, чьи стены пытались безуспешно взять штурмом многие, была завоевана без боя, она сама распахнула свои двери захватчикам. Не так уж многие в их возрасте, да вообще в любом возрасте заботились о том, чтобы не торопить события. Сам ритм мегаполиса кричал: «Быстрее, скорее, опаздываешь!», и тем более необычным была эта простота, эта вера в то, что завтра будет и будет день и после завтра, и что даже месяц ожидания ни на что не повлияет. Романа написала ему свой номер шариковой ручкой на ладони, и они поцеловались еще раз, затянув этот почти до неприличия долго поцелуй, от которого у нее что-то сжалось внутри, и Рей ушел, и ей еще долго мерещился чужой радостный, но в то же время сдерживаемый смех, что она слышала, когда мужчина начал спускаться вниз по лестнице.

На следующее утро он не позвонил, хотя обещал сразу это сделать, когда узнает будут ли там свободные столики и, если будут, то на какое время, и следом объяснить, как добраться до ресторана, так что к полудню эйфория стала понемногу покидать Роману, успевшую съездить в пригород и забрать свою псевдо-винтажную развалюху с парковки, и от нечего делать севшую читать длинную и занудную статью о спинномозговой пункции в надежде на то, что она сможет понять можно ли каким-то образом организовать человеку спинальный шок во время данной процедуры. От зубодробительного текста, предназначенного для специалистов узкого профиля, и количества бездумно выпитого кофе ее начало подташнивать.

За чтением она пришла к выводу, что Рей не стал спать с ней даже от нечего делать и все эти расшаркивания были лишь деликатным способом отвадить, при этом не нарываясь на скандал, и вовсе он не собирался вечером устраивать совместный ужин. Телефон зазвонил в районе шести вечера… и номер был незнакомым. Этим номером — личным, не рабочим, на который звонили все кому ни попадя, — Романа не разбрасывалась направо и налево, поэтому это мог быть один из двух: или Джим, опять спаливший свой телефон и решивший в очередной раз не восстанавливать сим-карту, или Рей. Это был Рей.

— Извини, не смог позвонить раньше, — сказал он, не вдаваясь в долгие объяснения и даже не пытаясь оправдываться, — Ты не передумала насчет сегодняшнего вечера? Если нет, то я заеду за тобой через час.

Обидеться и встать в позу она просто не сумела, и поэтому устроила за отведенный час в гардеробной настоящую Хиросиму, пытаясь найти вещи, которые не будут кричать что-либо. Наряд не должен быть говорить о том, что она отчаявшаяся, тот не должен был говорить о том, что она чего-то ждет (тут она руководствовалась советами Эль Вудс), и при этом из него еще не должен был вываливаться ярлычок дизайнера… таких вечерних платьев у нее практически не было.

Рей действительно вырос у домофона ровно через час, будто сидел в машине и следил за минутной стрелкой, и забрал ее от научных статей, вырезок криминальной хроники из газет на стене кабинета, выкрашенной графитной краской, и кота на их первое уже из череды случившихся свиданий. Они часто в последние две недели ужинали вместе, и их встречи проходили в оживленных беседах, которые заставляли Роману чувствовать себя на десяток лет моложе, но все же ни она, ни Рей пороги квартир друг друга так и не пересекали. В добавок, ей все никак не удавалось сказать ему, что в действительности Анна не ее настоящее имя, и что никто в мире, кроме него, не зовет ее так.

Романе точно следовало все рассказать, но к слову все не приходилось, и мисс Честность все больше увязала в своей собственной лжи, и именно поэтому, чтобы наконец, разрубить Гордиев узел, она попросила забрать ее от офиса телеканала сегодня вечером. Может, мужчина догадается сам и избавит ее от необходимости что-либо объяснять, как-никак Анна вполне могло быть вольным сокращением.

 — Вот увидишь, тебе понравится Рей,  — обратилась она коту, откладывая ноутбук и принимая волевое решение все же начать собираться на выход, —  Он хороший. И надежный, в отличие от всех тех, что околачивались с нами в последнее время.

Максимус нервно дернул ухом, когда его бережно и аккуратно переложили с колен в кресло, высоко задрал ногу и стал вылизывать свои прелести.

 — Не капризничай, — упрекнула кота Романа, – Ты прекрасно знаешь, что мне не шестнадцать и даже не двадцать шесть.

Ей бы следовало вспомнить, что к капризам ее кота нельзя относиться легкомысленно. Казалось, он обладал шестым чувством, помогавшим ему предвидеть опасные ситуации.

Покидая квартиру в настоящей армейской броне, поддетой под пиджак (а как еще можно было назвать бюстье с весьма ощутимыми металлическими костями, застроченными для поддержания формы в швы), Романа не могла избавиться от ощущения, будто она отправляется на захватывающее африканское сафари, хотя студия лежала лишь в половине города от ее нынешнего жилища. Светило солнце, дул мягкий июньский ветерок, и было настолько тепло, что Романа пренебрегла костюмными брюками и надела широкую, хотя и приличной, почти даже чопорной длины, юбку и сандалии. Чтобы не встречаться с машинами других людей, она свернула с главной дороги, и устремилась по узкими улочкам к набережной, приветливо махая рукой незнакомым людям, проезжавшим мимо. Постепенно напряжение, вызванное артом из твиттера и душевными метаниям из-за ситуации с Реем, покидало ее. В хорошем расположении духа Романа планировала, как проведёт следующее лето, когда ей не надо будет вкалывать как заведенной, в этом году радостей лета, как и в последние несколько лет работы над сериалом, ей было отказано. Она будет много читать нормальной литературы, а не жутких справочников, гулять по побережью, кататься на лодке, возможно, даже Рей будет все еще с ней… Быть может, от скуки она снова начнет писать в блог, или возьмет обязательство написать одну или две серии для какой-нибудь мыльной оперы или ситкома, у нее будет полная свобода действий, и это будет стимулировать достаточно высокий творческий накал.

Пока она с грустью думала о том, что скорее всего это все пустые мечты, и уже совсем скоро Рей поймет, что она в быту совершенно невыносима, а следовательно, его к следующему лету точно не будет рядом, на встречной полосе показалась машина, мчавшаяся с запрещенной скоростью. Романа с легкостью узнала этот выпендрежный кабриолет — он принадлежал Годвину Мерритту, молодому журналисту из окружной газеты. Романа иронично предположила (неверно, как выяснилось впоследствии), что Годвин спешит в редакцию, чтобы представить отчёт о чрезвычайно важных событиях, происшедших на пристани: кто-то поймал рыбину гигантских размеров. Полегче на поворотах, парень!

У мистера Мерритта, весьма симпатичного молодого человека, была теща, очень интересная женщина. Обычно она проводила лето в коттедже, который находился в полумиле от дома ее родителей, так что эту даму в детстве Романа видела не так уж и редко, хотя почти всегда мельком. Глэдис Уоррен преподавала домоводство в ближайшей школе, а теперь вела и кулинарный блог и, вопреки инстаграмности фотографий ее кухонных шедевров, умела прекрасно готовить. Романе вдруг пришло на ум, что, та жила одна, её муж вечно находился в отъезде, и никто никогда не вспоминал о нём, настолько, что мистер Уоррен в отдельные моменты казался и вовсе выдумкой.

Набережная и сворачивающая к пляжу грунтовка появилась неожиданно, и она устремилась вдоль последней, радуясь, что больше желающих встретиться с влажным воздухом и ветром не было. Романа ощутила перемену — дышалось легко и свободно, чувствовался необыкновенный прилив жизненных сил. Дорога виляла, пробегая мимо диких вишен в цвету, но уже облетающих, мимо стаек пальм; прыгала вверх и вниз по отлогим песчаным холмам, появившимся ещё черт знает когда, и теперь поросшими травой и кустарником. Мелкие волны накатывали на песчаный берег и соблазнительно плескались, будто приглашая искупаться. Мягкий ветерок ласково обдувал лицо через опущенное окно. Среди диких вишневых деревьев порхали маленькие жёлтые птички. В этом-то и заключались чары столицы штата — она была многоликой, но лиц своих никогда не теряла, через полмили, насладившись видом, Романа поймала боковой поворот и вернулась обратно на городские улицы, чтобы прекратить слоняться без дела и приехать на студию вовремя. Сегодня предстояло провести переговоры с коллегами: выяснить все же кто остается и в этот раз с ней, а кто предпочтет что-то новое, составить брейнштормом сетку сезона, точнее наложить на общую историю детективные линии единичных серий, и возможно, сделать что-то еще, если они, конечно, еще не разругаются в пух и прах и не сдохнут от усталости к тому времени.

 — Теперь осталось недолго,  — успокоила Романа себя.

Как выяснилось потом, всё оказалось не так просто. А вечер так и вовсе оказался полным крови и страха, потому что день, начавшийся с мертвого паука в лейке душа, едва не закончился мертвым сценаристом. Но пока женщина не знала, что ей предстояло пережить.

К тому времени, когда Романа добралась до студии, день окончательно вошел в свои права, пусть до официально назначенного времени встречи бригады сценаристов, которыми она заведовала, и оставалось еще время…

Сквозь раздвижные двери офисов, увешенных белыми жалюзи, мимо которых по коридорам Романа проплыла неспешным шагом было слышно, как кто-то низким женским голосом разговаривает по мобильному: «Привет, Роджер! Я слышала, что сегодня вечером ты смотришь за ребенком… Нет, а что?.. Кто?.. Ой, как ужасно!.. Как это случилось?.. Что теперь будет с семьей?.. У них же трое детей!.. Спасибо, что рассказал мне, Роджер, это действительно очень плохие новости.»

Через час с небольшим все черти ада собрались на планерку, и как обычно после подобных ситуаций, Романа вышла с длинного совещания на некрепких ногах, чувствуя себя не то выжатой, как лимон, не то изнасилованной, потому что ударившееся в психосоматику тело болело даже теми мышцами, о существовании которых она ведала, точнее ведала исключительно из анатомического атласа, но проблема усталости решалась достаточно просто — переключением на что-то другое. Она надеялась, что время, проведенное в приятной компании в месте где-нибудь с хорошим видом, избавит ее и от душевного дискомфорта, и от болей в спине и лодыжках.

Но вторая причина нетипичной измученности Романы была существеннее, чем моральное истощение, та была менее возвышенная, но зато жизненно важная: в переговорной сломался кондиционер. Термостат, установленный на шестьдесят градусов, показывал все восемьдесят три, а ей казалось, что здесь, в этой комнате, где шла бурная работа, были все сто тридцать. Она переключила термостат на самую низкую отметку в тридцать  —  безрезультатно, внутри коробки ничего даже не щелкнуло. Она ударила по ней со всей дури — такая примитивная техника обычно помогала со старыми паровыми радиаторами в Амстердаме, но, как и на «отопление без проблем», сведшее ее с мистером Нилом нос к носу, это действо не произвело никакого эффекта.

Если честно, то Романа, как городская жительница, считала, что электроприборы должны работать без всяких неполадок, и глупо раздражалась, когда что-либо ломалось. Она обычно жила или на квартирах или, когда того требовали обстоятельства, в отелях — там для решения подобной проблемы нужно было только уведомить управляющего, и неисправный кран тут же бы починили, а болтающуюся дверную ручку закрепили. Вот почему Романа не имела ни малейшего представления о том, что делать с кондиционером, когда администратор здания не брал трубку.

Когда она все же дозвонилась, выяснилось, что единственный аккpeдитованный специалист по холодильникам для людей уехал в туристский лагерь в Северную Канаду, а единственный штатный ремонтник, который мог бы починить кондиционер, лежал в больнице с грыжей, это означало, что сегодня починки не будет, и другая переговорная им тоже не годилась. Чисто физически не хватило бы мест.

– Возможно, там не горит одна лампочка, – сказал ей мужчина по телефону, определенно искренне желая помочь: вариться заживо на южной стороне здания в Калифорнии в середине лета было еще тем испытанием. – Ты не смотрела, горит она или нет?

Но все потуги оказались совершенно бесполезными.

– Я даже не знаю, где она и как выглядит,  — Романа в итоге сдалась, тяжело выдыхая в трубку, когда после уже сотого круга ощупывания белоснежной коробки не нашла никакого индикатора. Из-за неприятностей с температурным режимом они в итоге не обсудили и половину запланированного… Кусочки льда, притащенные из диспенсера, быстро закончились, не успев даже растаять, оставляя после себя холодные следы и букву «ч» на языке, и им пришлось свернуться, пока кто-нибудь и в самом деле не получил тепловой удар в этой яркой, полной стекла и хай-тек мебели комнаты, совершенно непригодной для комфортного существования, когда в ней умирала одна маленькая настенная коробочка.

Каждый ушел к себе — кто-то даже домой, творить в родных пенатах, где помогали даже стены, она же, связанная вечерними обязательствами. рухнула на стул у себя в кабинете. Это был один из тех древних офисных стульев с растрескавшейся кожаной подушкой и рядами латунных кнопок, что неровно вращаются на своих колесиках или запрокидываются назад — слишком далеко и неустойчиво. Стул ей этот достался в наследство от голливудского деда, если не от прадеда, занимавшего эти офисные квадраты до нее. Она воровато оглядела комнату и снова встала чтобы тихонько закрыть стеклянную дверь и перекрутить жалюзи, чтобы они скрывали ее от всех остальных. Ей даже казалось, что никто не станет возражать, какой бы ахинеей в действительности она бы не решила здесь заниматься. Она знала, что кто-то умудряется даже строить и рушить свою личную жизнь на крепких деревянных офисных столах, забывая, что камер наблюдения здесь напихано не меньше, чем в Форт Ноксе.

Романа сняла босоножки, решительно спускаясь с каблуков вниз на холодный пол и едва не застонала от счастья. Она склонилась над столом и вытащила пачку бумаг из одного ящика, доселе закрытого на ключ: пустые бланки банковских уведомлений, тетради с записями и зарисовками, несколько чистых листков для заметок. Она пролистала все и следом сунула пачку на место. В нескольких отделениях стола не осталось ничего, кроме пыли и скрепок — записи их этих ящиков она уже забрала домой. Теперь это было уже вопросом времени, когда она покинет этот офис и займет какой-то другой, или не займет, потому что уедет в Лос-Анджелес и займется чем-то действительно серьезным. Романа живо представила, как она разбирает все это, разглаживает листки, складывает по порядку и убирает в ряд коробок, а потом начисто, до блеска протирает стол.

И в остальных ящичках не нашлось ничего для нее интересного, кроме пыльного предмета в глубине одного из дальних — это оказалась пожелтевшая косточка — она узнала запах из далекого прошлого, как узнают приправы любимого лакомства детства, и бережно вернула ее на место. Быть может абрикос однажды прорастет прямо в недрах этой скалы: высокий, разлапистый, с перекрученным от бесконечных вращений в поисках солнца стволом, или так растут исключительно ивы да боярышник?

Два верхних выдвижных ящика были набиты зарисовками — обычные упражнения в изображении фигур, ни одна из которых нисколько не напоминала даму, что она видела сегодня на своем экране, здесь были квадраты и кубы, шары, крестики и расчирканные раскадровки для режиссеров, которые нельзя было как-то словами передать, — и старыми каталогами, в основном интерьерными, а также из художественных галерей, как если бы Романа действительно в этом разбиралась.

Нижний ящик открывался туго, будучи переполнен желтыми бланками, на которых Романа делала заметки к сериям («Наброски с прошлого раза, бдсм-отношения, 2 часа?»). Она докопалась до дна нижнего ящика и собиралась уже отвернуться от этих листов, перемешавшихся с фантиками от шоколадок и пустыми упаковками из-под печенья, когда ей на глаза попалась рукописная записка. Несколько строк на белой бумаге, сморщенной, словно ее скомкали, а потом постарались снова разгладить, написанные свободным почерком с высокими верхними петлями — здесь и там слово было перечеркнуто и на его место вписано другое.

Эта была записка с угрозами, скорее всего, присланная даже в конверте — Романа получала их в избытке после серии со священником, превратившим приют для мальчиков в логово педофилов, но обычно лишь вынув из конвертов, тут же пускала в шредер, но именно эту она даже не помнила.

"Грязная шалава, как можно так потерять стыд и совесть? Если ты продолжишь в том же духе, то скоро родные будут хоронить тебя."

Следующая строка была яростно перечеркнута, а дальше шел чистый лист. Она прислушалась к звукам за перегородкой. Сквозь закрытую дверь слышно было, как сосед слева двигал что-то, кажется, табурет по линолеуму, открывал и закрывал какие-то дверцы. Романа втрое сложила листок и опустила его внутренний карман сумки. Потом нагнулась и еще раз перебрала нижний ящик. Ничего — во всяком случае больше ни одной чужой записи от руки, а несколько конвертов с фан-почтой выглядели так, будто их никогда и не вскрывали.

В студенческие годы исключительно ради понтов Романа почитывала труды Эриха Фромма, который, замешивая в зловонном котле явно отравленного чем-то мозга, Карла Маркса с Зигмундом Фрейдом, описывал суть буржуазного миропорядка как переход бытия в обладание. Но в один вечер, склонившись над потрепанным, заляпанным чьими-то жирными руками томом из студенческой библиотеки тогда еще будущая журналистка Романа Вилсон, питающая нездоровую страсть к театру, куда она старалась выбираться хотя бы раз в месяц, а лучше — еще чаще, с кристальной ясностью осознала, что роковой шекспировский вопрос «быть или не быть» страшно устарел для нового современного мира, в котором ей по чистой случайности выпало родиться. В голове что-то громко щелкнуло и уже обратно вернуть привычное незнание перестало быть возможным.

Вопрос «быть или не быть» был высоким, выходящим за рамки того, что можно было ощутить и пощупать, он был трагичен тем, что человек сомневался в своих силах, подвергал сомнению свою готовность и возможность осуществить какую-то возложенную провидением на него миссию. Нынешний человек предпочитал лишь хлеб и зрелища, он не был готов брать в свои руки ответственность за ход истории перед лицом бытия. И если во времена Шекспира были избранные, мечущиеся, гордые, то Everyman века двадцать первого не хотел даже смотреть в ту сторону. Он был соблазнен бесконечными степенями свободы, урбанизацией, уровнем жизни среднего класса, представлявшего собой дом, обшитый сайдингом, и трех с половиной детей. И немецкий философ, и социолог (Романа не хотела даже знать почему все философы в основном были немцами) формулировал вопрос эпохи как «быть или иметь». Возможность не быть ушла за скобки, поскольку теперь человечество паслось на поле сугубо материальной определенности. В этой дилемме быть — значило стремиться изнутри вовне, значило отдавать, дарить, расточать, как светило, как божество, но на это никто уже не был способен.

На самом деле даже торжество «иметь» века двадцатого перестало быть актуальным. Инстаграм, социальные сети, новый практически полностью состоящий из интернета мир, мир полный пиксельной реальности отказывал человеку даже в этом «иметь», заменяя его «казаться». В подсунутом с ловкостью фокусника уровня Копперфилда или Гудини обычному человеку мираже речь шла уже даже не о присвоении и накоплении, но о картинке, о пыли, что пускают в глаза… о стремлении к чему-то, что постоянно меняется, и в итоге оказывалось, что человек поедает битое стекло визуальных имитаций: эталонные образы, имиджи, рекламные химеры… Тут обретали смысл даже бессмысленные в иных обстоятельствах сентенции вроде «жизнь прекрасна» или «жить хорошо» — ведь жизнь на самом деле превратилась в эрзац подлинной жизни, подделку, точно так же нуждающуюся в рекламе, как лак для волос, выдерживающий торнадо. Где-то здесь у нее проросли первые побеги депрессии, от которой не спало даже то, то в какой-то момент она сама стала определять то, что и как будут поедать другие.

Из мыслей о славной студенческой поре Роману выдернул завибрировавший телефон. Рей прислал уведомление о том, что он уже где-то поблизости, представлявшее собой не то смайлик, не то символ в виде дымящейся кружки.

-Выйду через центральную проходную,  — улетело ему в ответ через несколько секунд.

Романа почти разочарованно вернула босоножки на законное место на ногах, повторно залилась шипровыми духами из сумки, надеясь, что те перебьют запах пота, забрала пиджак со спинки рабочего кресла и выдвинулась прочь из человеческого улья, по коридорам, вниз по лестницам — к настоящей жизни, куда более скучной, чем сериал, что она создавала, но от этого куда более приятной.

Когда она вышла из дверей, Рея в поле зрения не было. Зато были охотники за автографами… Одни мазнули по ней рассеянным взглядом, не то не узнавая, не то понимая, что на них бежал неправильный зверь, но один устремился практически ей наперерез.

 — Миз Уилсон!  — незнакомец в желтых противотуманных очках промазал, как в произношении, так и в ударении, зачем-то бросив его на второй слог. И как бы Романа не хотела бы сохранить невозмутимое лицо — это у нее не получилось.  — Миз Уилсон! Вы написали, что хотите себе копию…

До нее не сразу дошло, о чем идет речь. Она просто заигрывала с фанатским сообществом, это был невинный флирт, который никто никогда не воспринимал всерьез. А если кто-то и приносил творчество, то на фестивали и конвенты, больше для того, чтобы сорвать хайп у себя в блогах и, может, самую малость засвидетельствовать почтение.

В мире существуют два типа людей — одни не помнят ничего, что связано с травматическим событиями, другие же помнят все с такой кристальной четкостью, что хочется застрелиться, только чтобы не помнить. К своему величайшему сожалению, Романа относилась ко второму типу. Мужчина развернул свежеотпечатанный постер формата A2, скрученный в трубочку и скрепленный желтой канцелярской резинкой. Ту самую картину, которую ранним утром она ретвитнула к себе. На обратной стороне была размашистый росчерк синим маркером.

 — Вы не откажете мне в чести подписать парочку копий для моих друзей?

 — Да, конечно. —  подвоха в словах мужчины она не почувствовала, снимая сумку с плеча, и надеясь, что черный перманентный маркер, что она носила для подобных случаев еще не высох окончательно… Где-то в этот момент она заметила Рея, отделившегося от тени на противоположной стороне дороги.

 — Не ищите, у меня есть!

Однако, вместо фломастера человек вынул из кармана нож, такой обычный карманный нож-бабочку, которым точат некоторые карандаши, раскрыл, рванулся. Охранник, зевавший на входе от жары, в ту же секунду бросился наперерез, но было уже поздно. Под ребрами полыхнуло красным цветком боли, раздался какой-то скрежет и Романа осела вниз, хватаясь за левый бок и не сразу понимая, что что-то липкое под пальцами была ее собственная кровь.

Как через глухую вату она слышала громкий голос Рея, видела, как тот с дикой грацией хищной птицы опередил праздного пончикопоедателя-на-посту, хотя был гораздо дальше, чем охранник, как схватил несостоявшегося убийцу за запястье, каким-то хитрым жестом выбивая у того нож, и заломил тому руки за спину.

 — Анна, Анна,  — доносящееся имя резало куда больнее, чем ощущалась рана. Приказы раздавались ледяным, холодным несмотря на весь ужас ситуации голосом,  — Постарайся нажимать на рану… Кто-нибудь может, черт вас раздери, позвонить 911?

Раной оказалась не глубокая, но крайне болезненная полоса разрезной кожи — нож напоролся на металлическую кость-спираль, вшитую в бюстье, и соскочил по касательной, скорее чиркнув, чем ранив. Это ее и спасло. Хирург, ее зашивавший под местной анестезией выверенными движениями старшей сестры не меньше пятерых бешеных братьев — странная девушка непонятного возраста с дредами всех оттенков фиолетового, собранных в пучок на голове — назвала ее родившейся в кольчуге и отпустила на все четыре стороны. Внутренние органы не повреждены, кровопотеря меньше даже донорской дозы — ложиться на больничную койку ей не надо. Роману все еще потряхивало, когда она твердо сказала Рею, сбагрившему пойманного преступника коллегам, что сначала участок и лишь потом домой… Жуткий день надо было завершить сразу, чтобы к нему больше не возвращаться и забыть, как страшный сон. И плевать, что одежда была окровавленной. В полиции, должно быть, видели вещи и похуже.

 — Только бы на налететь на Амелию,  — думала она про себя…  — Только бы на налететь на Амелию, ей такой подарочек явно придется не по вкусу.

Боги, к которым она взвывала, ее услышали.

Отредактировано Romana Wilson (2020-08-18 23:04:15)

+2

3

– Знаешь, кто наша потерпевшая? – вклинившийся голос беспардонно прервал беседу Джеймса с патрульным. Он повернул голову в сторону и увидел выросшего перед собой Фреда – высокого рыжего детектива, свалившегося в его отдел пару лет назад, как снег на голову. Судя по блеску в глазах и тому, как он заламывал пальцы, его информация тянула на как минимум десять баллов из десяти по шкале интереса.
– Нет, но чувствую, что сейчас узнаю, – со вздохом, – забирайте его в участок, засуньте в камеру и попробуйте поговорить, – хлопнул по плечу патрульного, а затем полноценно развернулся к Фреду. Когда они приехали на вызов, офицеры уже успели скрутить нападавшего – как говорится, кавалерия прибыла, но немного опоздала. Он безмолвно сидел на заднем кресле, закусывая обветренную нижнюю губу, хотя ещё какое–то время назад злобно рычал при аресте и пытался вырваться. Таким людям Рихтер не доверял и с уверенностью мог сказать только одно: у него явно с головой непорядок.
– Чёрт возьми, Джеймс, это же Романа Вилсон, – Фред с нескрываемым энтузиазмом приподнял брови в знак того, что ждёт восхищения, но ожидаемой реакции не последовало. Джеймс сделал непонимающее лицо и повернул голову под таким углом, чтобы собеседник доходчиво по одному только наклону понял – «я не знаю, кто это, хоть убей». Молодой детектив нетерпеливо вручил ему папку в руки составленный протокол. – Она написала сценарий для «Базовой фигуры»! Который на USA Network, ну, про копов, – Джеймс, бывало, слышал, что коллеги обсуждают разного рода телешоу, но сам редко присоединялся к дискуссиям если речь не заходила про какой–нибудь качественный вестерн или классику кинематографа. На сериалы у него не хватало времени, а любимый футбол, – единственное, что смотрел по кабельному – по накалу страстей дал бы фору любому телепроекту.
– Я не смотрю сериалы, Фред.
– Да знаю я, – они отошли в сторону, и черно–белая «Форд Краун Виктория», разгоняя прохожих коротким сигналом проблескового маячка, тронулась в направлении центрального участка. Рихтер скрестил руки на груди. – Ну, просто… Не каждый день на такое натыкаешься.
Тут нельзя было не согласиться: неудавшихся историй в стиле трагической гибели Леннона у Джеймс ещё на практике не попадалось. То, что сегодня удалось избежать трагедии, иначе чем чудом не назовешь. Романа Вилсон родилась в рубашке – или в корсете, что ближе к делу. Большинство людей после поножовщины заканчивали в реанимации, девушке же посчастливилось отделаться манипуляциями хирурга, насколько при этом вообще можно судить о счастье.
Джеймс достал пачку сигарет, извлёк одну и прикурил. Табак подействовал тонизирующее, позволяя сосредоточиться исключительно на мыслительных процессах и не отвлекаться на посторонние звуки, запахи и шумы. Он посмотрел на плакат, который всё ещё сжимал в руке, и скривил рот от накатившего ощущения отвращения. На него смотрела Романа Уилсон, только гиперболизированная в чьём-то воспалённом воображении. Это была умелая, но чересчур эротизированная работа, от которой отдавало каким–то нескрываемым уродством автора. Джеймс повстречал немало странных отклонений за свою работу, порой даже выходивших за привычные рамки странности. Люди, принадлежавшие к какому–либо фансервису, составляли особую касту. В большинстве случаев он натыкался на что–то нелепое или абсурдное – например, двух обдолбанных хоббитов, осознавших свою ориентацию в ночь на Хэллоуин. Случай Романы Вилсон отдавал жутким холодом, пронзавшим до мозговой подкорки, потому что чья–то больная фантазия, возведенная в маниакальный абсолют, едва ли не стоила ей жизни.
– Поезжай в больницу, поговори с врачом – узнай подробнее, что и как, а затем привози к нам. Надо разобраться с этим сегодня, если она в состоянии. Убеди её, что это необходимо, – к тому же, он совершенно не хотел, чтобы такое потрясение дало повод ещё одному из её фанатов повторить подвиг на адреналине. Кто знает, сколько воздыхателей с искажёнными и пошлыми мыслями скрывалось в рукоплескающей толпе.
Джеймс направился в участок, оставив позади любопытную публику и тлеющий в урне окурок. До департамента добрался он быстро, а потому в своих рассуждениях о том, как людям приходит в голову убивать из фанатичной любви – или всё–таки ненависти? – не успел прийти к выводу. Хлопнув дверью машины, набрал полную грудь пронизывающего вечернего воздуха и, чувствуя, как жжёт карман смятый вчетверо постер, взбежал по ступенькам вверх. Дежурный участка уже ждал его с готовыми документами.
– Итан Уолш. Чистый, как слеза младенца. Ни приводов, ни разводов, – Кёртис – сущий хранитель стойки информации и приёмной – протянул папку с вкладышем, где стояли свежие отпечатки. Краем глаза Рихтер заметил остатки чернил на его накрахмаленном воротнике и незаметно ухмыльнулся. – Сорок лет. Был женат, детей нет. Мелькал в базе – в Сан–Франциско в 2010–ом на него подавал некий мистер Гарлингтон за домогательства, – Джеймс присвистнул, – но обвинения не подтвердились. В остальном абсолютно порядочный американец, даже чересчур. Успели связаться с налоговой – он платит ровно день в день в одно и то же время, у работодателя тоже претензий нет. Фасует коробки в магазине – мне сказали, что он всегда заявляется чётко к восьми утра и никогда ещё мухи не обидел. Да и вообще бесценный сотрудник, делает выкладку товара лучше, чем кто-либо среди персонала.
– Хм. Обсессивно–компульсивное расстройство? – предположение, родившееся само собой.
– Возможно, но информации пока нет. Мы направили соответствующие запросы, будем проверять, состоит ли он на учёте в клинике – под этим именем или каким другим. В его вещах тоже пусто, таблеток нет, рецептов не нашли. Он сейчас в третьей допросной, – Кёртис сделал знак кому–то возле кофе–аппарата, чтобы его подменили, и повёл Рихтера по коридору. – Рикардо с ним мучается, ничего так и не вытянул. Тот приехал смирненький и сидит себе, как воды в рот набрал. Только пялится в одну точку, – они подошли вплотную к стеклу, за толщей которого можно было разглядеть типичную для любого полицейского участка картину – детектив разговаривает, а его собеседник хранит упорное молчание. Было в этом молчании что–то нездоровое, совершенно непохожее на то, когда татуированные мексиканцы отказываются выдавать подельников. – Даже адвоката не попросил.
– Поздновато для адвоката, – и хотя Джеймс знавал парочку защитников дьявола с подвешенным языком и способностью обратить гнев присяжных в нужное русло, вряд ли Итана Уолша могло что–то спасти после публичного нападения. Он хлопнул Кёртиса по плечу и двинулся внутрь допросной. В помещении свет был не такой яркий, как в холле, поэтому глаза с непривычки сдавило от приглушенного тона. Рихтер встал рядом с Рикардо, позволяя тому продолжить задавать вопросы, а сам окинул допрашиваемого внимательным взглядом. У него виднелась неряшливость в отношении к собственному здоровью, но проскакивала абсурдная на этом фоне аккуратность во внешности – второй подбородок касался отутюженного воротника, стриженные ногти желтели на кончиках, жидкие волосы держались зачесанными назад благодаря плотному слою геля. Он казался одновременно обычным и отталкивающим. Джеймс сощурил тёмные глаза, внимательно отслеживая мимику или любые дрожания пальцев. Но Итан Уолш оставался белым нечитаемым полотном. Как и заметил Кёртис, он в действительности упорно смотрел в одну точку, просверленную сквозь затылок детектива, и никак не реагировал на вопросы.
Рикардо затих и отклонился назад. По его вздоху Джеймс понимал, насколько он раздражён и раздосадован разговаривать со стеной, но вряд ли мог посочувствовать. Быть может, ещё удастся вскрыть этот мыльный пузырь. Рихтер потянулся в карман за постером и начал неторопливо его разворачивать.
– Мистер Уолш, Вы пытались убить человека. Ваше молчание Вам не поможет, этот поезд давно ушёл, – развернул лист пополам, – поэтому попытайтесь осознать следующее: с этого момента Ваша жизнь не будет прежней. Завтра, послезавтра, через месяц – Вы уже не сможете выйти на работу. Всё, что для Вас важно, уйдёт и превратится в хаос, – на этом Уолш бегло заметался взглядом, но тут же сморгнул собственное замешательство и вернулся к установленной точке. – Ваши привычки и порядок будут уничтожены. Ваша жизнь будет уничтожена. Если не хотите, чтобы охранники превратили заключение в сущий ад, начинайте отвечать на вопросы, – на стол небрежно опустился помятый постер. Уолш скосил на него глаза и плотно сжал губы. – Зачем Вы пытались убить Роману Вилсон?
Сначала был слышен только треск старой потолочной лампы, а затем он пропал за громким сопением. Налившийся пунцовыми красками Итан Уолш будто бы раздувался изнутри и никак не мог сдержать это нечто. Нервно заходили желваки, маленькие глаза вгрызлись в вульгарный портрет, переломанный линиями в точках сгиба. А потом допрашиваемый издал всхлип – самый настоящий, мать его, всхлип, который перерос в подобие рёва. Рикардо в удивлении поднял глаза на Джеймса, молча испрашивая, что делать с сорокалетним убийцей, сорвавшимся в плач, на что получил закономерный вздох:
– ... Звони профайлеру.
Рихтер развернулся к двери и машинальным движением руки прихватил с собой постер. Именно в этот момент тишина в комнате разбилась вдребезги. Итан Уолш, только что подбиравший сопли, с яростью рванул цепями до максимального натяжения и бросился на край стола, норовя вцепиться зубами Джеймсу в руку. Рихтер отскочил в сторону, а Рикардо, не меньше его опешивший от подобного всплеска эмоций, навалился сверху, обхватив шею.
– Ёбаный в рот, – Рихтер выдавил кнопку на стене, предназначенную как раз для подобных случаев, и бросился на выручку. Воздух вокруг задрожал от оживления – Рикардо не мог нащупать устойчивую опору из–за смещения центра тяжести, а Уолш под ним извивался, точно глист, только весивший целых шесть пудов. Чтобы уберечься от очередной попытки укуса, Рихтер бесцеремонно перенаправил Уолша по инерции лицом в стол, не сильно заботясь о чужой крови, моментально брызнувшей на гладкую металлическую поверхность. Когда дверь распахнулась настежь, пропуская отрезвляющий сквозняк внутрь, Итан Уолш поднял на делегацию офицеров ущербный взгляд, увенчанный разбитой бровью.
– Нихрена у вас допрос, – в проёме возник Фред с запущенной в волосы рукой. Подняв жёсткий вихор на голове, он отвёл руку в сторону и, точно допросная только что не была местом потасовки, ткнул большим пальцем себе за спину и безмятежно произнёс, – э… она… за моим столом. Помощь нужна?
Джеймс молча кивнул Рикардо, передавая ему в руки новоиспеченного помощника, и двинул прочь. Всю самую интересную часть с профайлером он оставил на коллег.
Всплеск естественного адреналина в крови спадал. В допросной случались вещи и более жуткие, вплоть до тяжёлых увечий, получаемых самими детективами, поэтому данный эпизод его нисколько не выбил из колеи. Скорее, Джеймс ожидал чего–то подобного. Итан Уолш абсолютно не походил на ментально здорового человека, а его животная агрессия стала тому лишним подтверждением. Картина в полицейском участке логично дополняла то, что произошло на проходной возле студии. Гораздо сильнее разум зудел от мысли, что именно послужило провокацией – упоминание её имени, сам рисунок или тот факт, что он попытался забрать его с собой?..
Рихтер ненадолго задержался возле кофейного автомата, позволив себе ещё пару минут прогнать через себя случившееся, а после наконец прекратил долгое ожидание девушки.
– Мисс Вилсон, как Вы себя чувствуете? – он возник сбоку в поле её периферии, протянул горячий бумажный стакан. – Чай с лимоном, – обошёл стол и опустился в кресло напротив. Сцепив руки в замок, Джеймс подался вперёд, устраивая колючий от щетины подбородок на двух больших пальцах. В воздухе на какое–то мгновение повисла деликатная пауза, учтиво подброшенная Романе для того, чтобы подготовиться к разговору, а Джеймсу – внешне изучить состояние девушки. – Сержант Рихтер, отдел расследования убийств. Простите, что пришлось так долго ждать, но нам лучше переговорить сейчас. Мы пытались пообщаться с человеком, который напал на Вас – Ваш друг быстро нагнал его и сумел скрутить. Это значительно облегчило нам работу и сохранило время на поимку. К сожалению, мистер Итан Уолш не сильно хочет с нами вести беседы, – он посмотрел на неё, выразительным взглядом выпрашивая ответа, даёт ли ей хоть что–то прозвучавшее имя. Когда пауза сменилась другой, убрал руки от лица на стол. – Скажите пожалуйста, Вы видели этого человека раньше в своём окружении? Знаю, у Вас целая толпа людей, которые желают получить автограф, но тем не менее. Может, он писал Вам в соцсетях, попадался на пробежке в парке или открывал дверь в такси?

Отредактировано James Richter (2021-01-24 15:34:27)

+1

4

- Не истери! Веди себя прилично! - Романа уперто повторяла про себя, пытаясь самовнушением отсечь ту часть работы головного мозга, что отвечала за эмоции. Что удивительно - почти получилось: где-то между ударной дозой обезболивающего, такой, что она не чувствовала сейчас в полной мере свое лицо, и закрывающейся за ней дверью полицейского участка в голове словно переключился какой-то тумблер и ужас пополам с осознаем, что смерть поцеловала ее в щеку, оказался погребен под коркой льда, до поры до времени, до очередного круга психотерапии, вот уж её врач сотню раз пожалеет, что связался с клиенткой из творческой богемы, домохозяйки жалуются на абьюз и выгорание, у них нет ПТСР от проехавших фанатов с ножами.  Пожалуй, все, что могло выдать истинное положение дел сейчас - мелко подрагивающие руки, но Романа умудрилась и их угомонить, сложив в замок на коленях. И за неимением лучшего, она принялась наблюдать: люди, занимающие своей работой, знающие свое дело всегда влияли на нее благосклонно. Человеческий муравейник полицейского участка гудел, но человека, приближающего к ней Романа засекла ещё до того как у того даже оформилась сама мысль подойти к ней. Мужчина тоже искал слова - это было видно по глазам, в них была интенция, а не пустой скользящий взгляд, и манера чеканить шаг - тяжёлая поступь человека мягкого, но обросшего многочисленными шипами из-за суровой реальности говорила о том, что именно он здесь главный, а если нет, то точно уважаемый специалист.
- Благодарю, - Романа кивнула в сторону тут же оставленного на ближайшую горизонтальную поверхность стакана. Не доверяла она сейчас своим руками и точно не хотела получить в качестве добавки к сегодняшним травмам ещё и ожоги.
- Как я себя чувствую? - почти недоуменно переспросила женщина, да, это был способ подвести разговор к нужному месту, но ей често не было что отвечать, сержанту Рихтеру явно не нужен был ее полный самоотчет, - Между рождественской индюшкой и Иисусом. Если верить апокрифам, то копьё Лонгина тоже воткнули куда-то в подреберье.
Еще совсем недавно, пару лет назад, если бы этот мужчина попытался ее убить - Романа бы позволила ему, потому что жить ей не хотелось - она зелезла на автостраду не с пустого места, и прыгать с нее решила тоже не из-за пустяка, просто выдохлась, просто не понимала где начинается она настоящая, а где было то, что она про себя выдумала, что создала как свою медийную персону, потому что наивной мечтательнице, которая хотела перевернуть мир, туфли от Гуччи и Пуллицеровскую премию, не расставляя приоритеты, убили и растерзали, а ее тело уже прогнило до неопознаваемых останков.
Романа провела ладонью по лицу, собираясь с мыслями: здесь уже требовалось напрягать память, потому что начались настоящие вопросы.
- Мне кажется, я его спровоцировала. Арт, который он принёс на подпись... В твиттере тот появился за последние сутки. Я каждое утро начинаю с разбора почты и соцсетей и записываю время верхнего поста, чтобы точно все отсмотреть. Вчера его не было. Я перепостила его к себе утром. Точную формулировку надо смотреть в сети, но... кто знал, что спрашивать принт опасно. Я не знаю - как вы сказали? Мистер Уолш? Мистер Уолш ли стоит за тем аккаунтом или нет, но там целая охапка контента годного для Onlyfans куда больше, чем для соцсетей. В толпе его не помню, но за мной особенно не бегают, банально не знают в лицо. Я... - Романа нырнула в свою сумку и вытащила телефон прежде чем уложить его на стол и подтолкнуть к мужчине.
- Я думаю, что аналитикам так будет проще. Если можно, то пускай снимут виртуальный слепок, или как это называется правильно. Я дам пароли от приложений. Там, конечно дофига лично-рабочего, но если бы нож пришёлся бы чуток в другое место, он бы все равно попал к вам. На голые фотки передёргивать официально разрешаю, а вот за слитые в сеть черновики сожру живём, а на оставшиеся кости натравлю юристов.
Романа сама слышала, что звучит она сейчас как отборная циничная сука, как один из персонажей "Базовой фигуры", но остановить себя она была совершенно не в силах. Тут было одно из двух: или чрезмерное количество яда или истерика, как-то так вышло, что сегодня она выбрала яд.
Но на самом деле она уже дошла до того этапа в жизни, когда перспектива того, что общественность узнает ее ник на Тамблере или ао3 пугала ее куда больше, чем перспектива, что в сети окажется что-то из ее домашнего порно. Она, конечно, не девушка с обложки плейбой, но зашеймить ее из-за внешнего вида нужно постараться.
- Ещё были письма, довольно много. Писали угрозы и присылали без обратного адреса на телестудию. Началось после серии с педофильским притоном под крышей церковного приюта. После релиза, так что, если это даже кто-то из "своих" - мозги у него есть в голове. Наши такие целыми десятитонными грузовиками получают, так уж повелось, что я даже не задумывалась, что это может быть всерьез.  Я это все пускала в шредер на конфетти. Ну народ, вы жгли диски с "Люцифером", а вот на днях бякнулись о "Ненасытную" еще до выхода. На дворе пятнадцатое, трейлер вышел четыре дня назад, и я уже видела петицию о фэтшейминге и...
Романа все время смотрела на активно кивающего сержанта, который всем своим видом показывал, что он не просто ее слушает, но и анализирует сказанное, но в то же время ее голова, всегда цепляющаяся за детали, кричала с громкостью сирены, предупреждающей о биологической атаке, что что-то не так, что-то выбивалось из картины и вот сейчас она поняла - красное подсыхающее пятно.
"У Вас кровь на запястье!"
А дальше включился автоматизм: она облизала подушечку большого пальца и рванула оттирать, не задумываясь, что это не те вещи, которые следует делать.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » Sea of Holes


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно