внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от скорпиуса малфоя [эппл флорес] Сегодняшний день просто одно сплошное недоразумение. Как все могло перевернуться с ног на голову за один месяц, все ожидания и надежды рухнули одним только... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » .without you


.without you

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

december 2019 | night | sacramento

https://i.imgur.com/XoBIp8p.gif

: kristof & aya :

+9

2

Кто?
Кто ты теперь, Айя?

Ногами по мостовой. Пятками по сточным лужам. Город смыкается порочным кругом, давит на глотку, забирая остатки кислорода; заставляет захлебываться, беспомощно тонуть в собственных воспоминаниях, слепо продвигаясь вперед, как будто у тебя был план, будто все шло по твоему чертовому плану, он ведь был у тебя когда-то, помнишь; ты считала, что все получится, думала, что способна обвести вокруг пальца собственную смерть, думала, сумеешь.

Куда?
Куда ты бежишь, Айя?

Быстрее, ты пытаешься идти еще быстрее, путаясь в собственных ногах и чувствуя ту вязкую дорожку крови, что замирает на шее скверной бурой змейкой. Ведешь по воздуху рукой вдогонку за маревом, что замирает на дрогнувших ресницах, заставляя остановиться на секунду, перехватить воздух губами, прохрипев вперед беззвучное “Кристоф”. Как часто ты произносила его имя? Как часто жалела о содеянном? 
Два шага вперед, навстречу наваждению; ладонью перехватить за плечо с призывом обернуться, посмотреть на тебя, взглянуть хотя бы на секунду. Это ведь он, это может быть он! Пальцами цепляешься крепче, из последних сил, как за хрупкую соломинку, брошенную в морской пучине, ничтожную надежду на спасение, которого ты не заслуживаешь. Марево обдает холодным взглядом, заставляя сделать шаг назад; марево кривится и трещит по швам, сплевывая в сторону звучное “отъебись”.

Айя.
Что ты делаешь здесь, Айя?

Шаг назад. Еще один, сталкиваясь со случайными прохожими. Пальцами перебирать их, как безликие карты в колоде, будто в попытке найти что-то действительно важное, будто он мог быть здесь, прямо перед твоим носом, мог быть совсем рядом, ведь он нужен тебе сейчас, он необходим, позарез. “Пожалуйста”, беззвучно просишь, чувствуя, как внутри что-то ломается, трещит, крошится, опадая к ногам ворохом стертых воспоминаний.

Айя.
Что ты сделала, Айя?

Ты не можешь больше отступать, не можешь пятиться назад, возвращаясь в ту тьму, из которой едва ли сумела выбраться. Твое тело просит о помощи, отслаиваясь по кускам и наполняя сточные воды багровой кровью. Тело умоляет спасти тебя, вопит, истекая, но ты молчишь, не способная больше произнести и слова, не желая обретать спасение. Хочешь уйти, делая шаг вперед и проваливаясь в оживленную улицу, дальше, как можно дальше от безразличных взглядов, от недоумения в глазах и искривленных губ от отвращения; скрыться там, где тебя не найдут, где не будут сковывать запястья, приставлять к глотке холодное лезвие стали; где не будет истязаний и каждодневной боли, не будет голоса у виска, что впивается в твое сознание хищной тварью; ты бежишь, стараешься настолько, насколько это возможно, шаг за шагом, прибавляя темп, кривясь от боли в чахнувшем теле, ты потеряла слишком много крови, потеряла слишком много времени, чтобы начинать бороться за свою жизнь, сейчас, в эту самую секунду, но ты движешься вперед, сталкиваясь с безликими личинами, спотыкаешься и падаешь, подминая под себя случайного прохожего; плевать; “Куда ты прешь!”, огрызается в спину, тебе плевать; пытаешься подняться, но боль в недрах живота разрядом поднимается к глотке, разъедая голосовые связки и заставляя вопить от отчаяния, вгрызаясь когтями в мокрый асфальт; боль застилает глаза мыльной пеленой, разрывает изнутри, бросая тебя к истокам своего нутра, заставляя кричать, чувствуя, как по щекам непроизвольно текут мокрые соленые дорожки; ты не хочешь терять его, не хочешь терять своего ребенка, но единственное, что ты можешь сейчас делать - это вопить, содрогаясь всем телом от желчи, что разъедает тебя изнутри. Рядом вспышки фотокамер, чьи-то голоса, кто-то вызывает скорую, еще один протягивает тебе руку помощи; плевать; тебе все еще плевать?

Я помогу.
Я помогу тебе, Айя
.”

Проваливаешься в невесомость, теряя контроль над своим телом. Ты не чувствуешь, как тебя поднимают на руки и несут в салон хорошо знакомой тебе машины. Не слышишь голоса, что произносит тебе “Не отключайся”. Не узнаешь в нем того, кто резал твое тело, кто пробивал до костей, впиваясь пальцами в подкорку, наматывая волосы на кулак и заставляя ползти за собой, как провинившуюся псину; не узнаёшь той темной личины, от которой так долго пыталась бежать, что в конечном счёте сама к нему постучалась. Ты не чувствуешь его прикосновения к макушке, не слышишь, как зовет на помощь, чувствуя, что теряет тебя; нет, он не готов потерять тебя так рано, не готов попрощаться с тобой, когда ты не видишь его лицо, не слышишь его голос. Слишком рано. Ты должна жить.

"Сюда! Живее!"
"У нее сильное кровотечение"
"Что случилось?"
"Она беременна. Моя жена беременна, вы понимаете?!"
"Мы сделаем все, что сможем"
"Спасите ее ребенка"
"Сэр, покиньте операционную"
"Спасите ее ребенка!"

Отредактировано Aya Robinson (2020-07-11 23:31:07)

+6

3

Телефонный звонок настойчиво разрывал тишину комнаты вместе с остатками нервных окончаний. Выбраться из оков сна оказалось намного сложнее, потому мужчина отчаянно противился и мысленно проклинал того, кто звонит в столь ранний час. Ранний ли? Ладонь находит мягкую подушку, шлепает по ней неуклюже, затем край одеяла отводит в сторону пытаясь остановить этот противный писк. Промычав что-то нечленораздельное, открывает медленно глаза, щурясь от солнечного света и сверкающей вспышками перед ними головной боли. Кривится и садится качаясь из стороны в сторону, поднеся руки к вискам и пытаясь остановить головокружение, что так сильно укачивает на ровной поверхности. Не сразу обращает внимание на комнату и место, где он вообще остался ночевать. Концентрируется на звуке и опускает взгляд с кровати, где на полу валялась одежда несуразным комком. Все еще поддерживая голову одной ладонью, будто та соскочит с плеч, выудил из кармана брюк трезвонящий телефон и снова обрушивается на подушку, позволяя её мягкости всецело  поглотить себя. Пальцем по сенсору, пока плоский экран не подсветился зеленым цветом по окантовке. Цифры не были знакомы, но Крис не обратил на это внимание.

     —Слушаю, - сонным, невнятным голосом отзывается, ощущая как в горле пересохло и голос больше похож на скрип двери с не смазанными петлями. На том конце провода повисло короткое молчание, а на фоне слышались голоса, будто человек был не один. И действительно, как потом оказалось.

     —Доброе утро, - послышался женский голос с приятным, не известным Кристофу, акцентом. Кажется, британским, но едва уловимым и всё же подчеркивающим речь. Мужчина на мгновение убирает смартфон от уха и смотрит на электронный циферблат. Семь часов утра. —Вас беспокоят из госпиталя имени Святого Патрика, - издалека начала врач, вынуждая внутренне напрячься. С отцом Михаилом же не могло случиться что-то плохое пока он отрубился после бурной ночи?

     —Да, что? – коротко отвечает потому как длинные фразы вообще, кажется, разучился формировать. Язык всё еще заплетается. Женщина приняла это как зов к продолжению говорить, потому не стала более медлить.

     —Вам знакома Хелен Смит? – Кристоф почувствовал как в мозгу зашевелились, наконец, извилины. Он старался вспомнить столь банальные имя и фамилию, что на этот мыслительный процесс ушло порядка пол минуты, отчего в телефонной трубке послышалось вопросительное «Алло?» и звонящий постучал пальцем по трубке, будто это помогло бы восстановить вдруг пропавшую связь. Связь, правда, пропала с мозгом у Кристофера, а не у сотового оператора. 

     —Нет… нет, мне не знакомы это имя и фамилия, чем я могу еще пом… - женщина перебила его, предпочитая не дослушивать ленный, явно сонный голос. Наверное она не хотела бы его винить за сон посреди рабочей недели, но ведь… мало ли?

     —Дело в том, что Ваш номер телефона был указан на фотографии с этой девушкой, где она стоит с мужчиной, вроде… священник что ли? – спрашивает в никуда, очевидно, разглядывая ближе фото. И вот тут теперь Крис распахивает глаза и подскакивает на кровати забыв напрочь о головной боли. Внутри натягивается струна неприятного предвкушения и одновременно накатившей легкости вперемешку с патологической радостью. Голос предательски дрогнул и показалось, что это просто сон. Слишком хороший сон для его мрачной обыденности.

     —Что с ней? – почти прикрикнул, не сумев сдержать волнение. Женщина поведала короткую историю о том, что она госпитализирована в больницу, но опекуна нет и лечение надо бы оплатить. Спросила, не знает ли он о её муже, который привёз девушку почти неделю назад, но больше так и не появившись на пороге отделения. С каждым словом к лицу Кристофера приливала кровь, а пальцы так крепко сжимали телефон, что казалось, будто он вот-вот разломится напополам. Сердце так громко билось о грудную клетку, что с каждым ударом остатки алкоголя просто растворялись, добавляя к реальности больше осознания.

     —Муж? Какое отделение? С чем госпитализировали? – вопросы посыпались один за другим, но женщина пояснила, что не может рассказывать об этом по телефону ввиду того, что это запрещено законодательством о каком-то там неразглашении диагнозов. Вроде врачебной тайны, что ли. —Это моя сестра, - брякнул первое, что пришло на ум. В этот момент дверь в комнату чуть приоткрылась и из проема выглядывало миловидное, явно заспанное женское личико. Крис на мгновение удивленно поднял брови и сделал виноватый вид, мол, неловко вышло и поднял указательный палец вверх с намеком подождать пару минут. Женщина кивнула и зашла, сев на край кровати. —Вернее, сводная, - вспомнил о темной коже Айи и понял, что на родных они точно не походят.

     —Как славно, если Вы прибудете к нам в течении дня с её и своими документами, мы сможем предоставить вам полную информацию о состоянии здоровья сестры. И было бы не плохо оплатить её страховку, иначе нам придется действовать через полицию, а их и так слишком много в последние дни, - вздохнула женщина в трубку, очевидно такое встречается у них чаще, чем следовало бы.

     —Договорились, скоро буду, - убирает телефон от уха трясущимися руками и пустым взглядом смотрит на женщину, что смиренно сидела на краю кровати сложив руки на коленях. Всегда аккуратно уложенные волосы сбиты в колтун, хотя, кажется, она старалась причесаться, а строгую одежду заменил пижамный костюм с принтом енота. Как мило.

     —Я Айю нашёл, - прогремел голос так, словно выносил приговор этой вздорной женщине, валяющейся на больничной койке где-то там. —Она в больнице, - лицо краснеющее от гнева еще минуту назад стало приобретать какой-то землянистый оттенок граничащий с бледностью. Нервно провел рукой по волосам, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Женщина понимающе улыбнулась. 

     —Это очень хорошая новость если с ней всё в порядке, исключая факт её там нахождения, - она встает и наливает в стакан воды, которые уже предусмотрительно ждали своего часа на прикроватной тумбочке. —Может хотя бы теперь ты перестанешь заваливаться ко мне домой так, словно живешь тут, Кристофер, - улыбается с некоторой заботой, оголяя морщинки в уголках неестественно темных глаз на фоне молочной кожи. Ей около сорока, она замужем и имеет двое детей. —Мой муж думает, что мы живем впятером, хотя, вроде, всё понимает, - передает стакан и мужчина припадает губами к живительной влаге, высасывая всю без остатка. Живот недовольно заурчал. —Пациенты иногда приходят ко мне, но за помощью, а не что бы выспаться после пьянства и драки в баре. Ты снова не пил таблетки, которые я назначила?

     —Пил, - виновато взглянул, поставил стакан на тумбу и откинул одеяло, наклоняясь над скинутой одеждой. Эта женщина – его врач-психиатр, которая уже как месяц пытается его лечить от обострения психических расстройств и навалившихся приступов вновь вернувшейся агрессии спровоцированных уходом Айи. Она знала всю их историю и искренне хотела помочь, став скорее подругой, чем доктором для него. —Опять куда-то влез... - вздохнул, подбирая ткань с пола и обращая внимание на сбитые костяшки с запекшейся кровью на синеющей коже. Кажется они и не заживали этот месяц.

     —Пил, запивая их виски? – знаючи подтрунивала. Ругаться смысла не было, это уже пройденный этап. —Иди в душ, я приготовлю завтрак. Не ехать же голодным, тошнить будет, - вздохнула и покинула комнату, оставив гостя наедине с собой. Минут десять ушло что бы принять холодный душ и приобрести более или менее сносный вид. Завтрак на ходу, собираясь. Быстро попрощавшись, вызвал такси до бара, где пил накануне и потому кинул свою машину на парковке. В бардачке предусмотрительно лежали лекарства от мигрени и похмелья, ибо и то, и другое являлись уже постоянными спутниками. В церкви он почти не появлялся и отец Михаил был крайне не доволен данным обстоятельством, раз за разом составляя лживые документы о его командировании в приходы по всему региону, где, якобы, нужен был священник. В целом его история постоянно проходила и священнослужители не задавали лишних вопросов. Надвигалось Рождество и навалилась куча дел по подготовке к такому празднику. 

Педаль в пол и шины со скрипом заскользили по влажному асфальту. Ночью выпал снег, но уже подтаял, оставляя слякоть в местах, куда добрались лучи солнца. Сначала заехал в отдел где столько времени пролежал паспорт Айи с его фамилией. Так не возникнет вопросов наверняка. Уже на пути к больнице головная боль сошла на нет, но вместо того чем ближе подъезжал к госпиталю, тем сильнее колотилось сердце. Он так отчаянно искал её всё это время, так сильно вновь и вновь напрягал своими проблемами знакомых, но никто так и не смог помочь. Её следы оборвались в том мотеле. Ни одной зацепки как и на чем она уехала. Одна была или нет, но теперь уж стало ясно – не одна. Вдруг муж какой-то нарисовался? Очень интересно. Это злило так сильно, что пальцы едва не продавливали руль до белеющих костяшек. Нужно сдерживать себя, но как? Сил на это уже не оставалось. Кристоф жил лишь благодаря тому, что мог выплеснуть эмоции на других, влезая в драку едва не каждый день. Ночевал где приходится, но с этим и проблем не было как таковых. 

Приемное отделение встретило Кристофера запахом антисептиков и специфическим ароматом стерилизационных перевязочных материалов. Людей было много, часть из них парамедики, другая часть – доктора в облачении белых халатов. Каждый был занят своим делом, разговаривали с больными и осматривали экстренных. Стараясь не обращать на всё это внимание, от чего кружилась голова, подошел к стойке регистрации и назвал данные Айи, которая стала внезапно Хелен Смит. Тонкие пальчики медсестры застучали по клавиатуре стационарного компьютера.

     —Вам необходимо пройти в гинекологическое отделение и там уже уточнить подробности, - добродушная медицинская сестра скромно улыбнулась, но в следующую секунду сконфуженно глянула, когда лицо Кристофа перекосилось. —Что-то не так? Вы хорошо себя чувствуете?

     —Да, простите, какое отделение? – Мор подумал, что ему показалось. —Гинекологическое? Это разве не отделение для женщин? – как будто Айя не была женщиной. Забавно прозвучал вопрос. Девушка поправила шапочку на голове, странно посмотрев на родственника больной. Кажется, она тоже теперь сбита с толку. Они несколько секунд пялились друг на друга.

     —Верно, - медленно кивнула, —Там предоставите документы и вас пропустят в стационарное крыло, но прежде нужно побеседовать с заведующей о возможности посетить родственницу, - ему быстро объяснили путь следования и Крис, словно в тумане, шёл до лифта, перебирая заплетающимися ногами. Желудок скручивало от неприятного предчувствия. Какого черта она может делать в таком специализированном отделении? Впрочем, на все его вопросы скоро было суждено услышать ответы. Лучше бы не знал их вовсе.

Открыв дверь в отделение, его встретила женщина средних лет и провела к стойке, приняв документы и зафиксировав что-то в своих бумагах. Счет на оплату страховки последовал следом и Крис, не смотря на цифры, картой оплатил затраты на лечение. Взгляд полоснул по графе «операция» и вопросительно посмотрел на женщину.

     —Какая ещё операция? – тихо спросил, убирая карту и документы в карман пальто.

     —Пройдите в кабинет заведующей, вам всё там объяснят, - медицинская сестра указала на широкую, обшитую белым пластиком, дверь. Через минуту он уже сидел в кресле напротив шикарного стола, усыпанного документами, а сзади женщины лет пятидесяти пяти, до потолка тянулись полки, создавая некоторое подобие шкафа. Она смотрела на него через очки-половинки и делала пометки в документе об оплаченной страховке, сравнивая данные обоих паспортов.

     —Итак, хорошо, этот вопрос решен, - протянула врач и отложила ручку в сторону, вернув всё Кристоферу. Сложив руки на столе, внимательно посмотрела на родственника их пациентки.

     —Говорите, что произошло? Мне нужно её увидеть, - сбивчиво проговорил мужчина. Не нужно было быть слишком догадливым что бы понять о его волнении, отчего нижняя губа так характерно подрагивала, а в ладонях он то и дело скручивал и раскручивал возвращенные документы. 

     —Семь дней назад её привёз муж. С его слов – она подверглась нападению в переулке, хотя полиция так и не добилась результатов в расследовании ввиду того, что пациентка отказывается что либо говорить на этот счёт, объясняя, что просто упала. Наше дело – лечить, потому с приемного отделения она отправилась прямиком в операционную. Было сильное внутриматочное кровотечение, а кожа на животе сплошь гематомы. Мы долго не могли стабилизировать состояние потому как присутствовал геморрагический шок. К сожалению ребенка спасти не удалось, - заключила врач. Крис забыл как дышать, пока темная пелена покрывала все перед глазами. Он моргнул. В грудной клетке растекался холодок, вытесняя беспокойство и замещая его на злость.

     —Ребенка? – переспросил. У него сегодня что-то со слухом? —Какого еще ребенка? – подается вперед будто это поможет расслышать другой ответ. Губы поджал, заскрежетав зубами.

     —Беременность 2-3 недели, к сожалению точно сказать не возможно так как были экстренные показания с угрозой жизни матери. Плод к моменту прибытия в госпиталь уже был мертв, мои соболезнования, это большая потеря для любой женщины, - казалось, врач действительно сожалеет. Однако Кристоферу от этого не легче. —Муж Хелен, как теперь погляжу, Айи, убыл сразу, оплатив страховку анонимно. Я уже не знаю где тут правда, но после его убытия нам пришлось переливать больше крови что бы стабилизировать состояние, потому потребовалось разыскать Вас. Мне не нравится когда начинаются судебные тяжбы пациентов и госпиталя. Если бы у неё была страховка, то не пришлось бы привлекать Вас, - пояснила врач. Но Кристофер едва её слушал, стеклянным взглядом смотря куда-то сквозь заведующую и мысленно подсчитывал сколько времени прошло после того, как они занимались сексом. Пятая неделя после их разрыва. Что-то не сходится. К горлу подступила тошнота.

     —Да, новости не самые лучшие. Вам подать воды? – женщина встала со стула и не дожидаясь ответа налила стакан. Еще несколько минут ушло на то, что бы внутренний мир Кристофера окончательно перевернулся с ног на голову. Казалось, что хуже некуда, хотя было куда. Эта женщина подло кинула его, ушла, прикрыв за собой дверь, растворилась, оставляя липкую темноту. Переживания и злость клубились, пульсировали, разрастались до размеров вселенной, выталкивая добрые чувства и убивая всю прелесть их любви. Любви ли? Разве любящий человек может найти силы уйти в никуда, обрекая другого на страдания? Глушил всё это алкоголем, таблетками, пытаясь забыться и стереть из памяти карие глаза и улыбку, запах кожи и курчавую копну волос. Неистово желал найти её, беспокоился, но она не желала всего этого. И как станет смотреть теперь в его глаза?

     —Ей сейчас необходим и физический, и эмоциональный покой. Наш психиатр и психолог в голос говорят о нестабильности состояния. Могут быть непредвиденные последствия, потому поддержка – это единственное, что поможет Айе, - предостерегла доктор, но Кристофер уже не слышал её, направляясь к выходу из кабинета. Только ли ей нужна поддержка? Сука.

Шаг за шагом до нужной палаты его агрессия набирала обороты. Убить её хотел, задушить, закончить эти страдания, которые она несёт за собой. Годы самообладания разбились о стену равнодушия, вернув всё на исходную. Больше не ощущает трепетности и эйфории, только всепоглощающая обида и желание добить эту женщину. Женщину, которая, очевидно, вынашивала не его ребенка. Теплилась надежда лишь в словах о том, что точно сказать срок не представлялось возможным, однако это тяготило еще больше потому, что до него она трахалась с другим. Разница в день, буквально. Или они там методы контрацепции используют? Да откуда, он, блядь, знает, если она решила сей факт от него утаить. Поджав хвост просто сбежала.
Ребенок.
Погиб в утробе, а мысль о том, что она снова ебалась с другим приводила в бешенство. Дверь мягко поддалась и открылась, пропуская нежданного гостя. Очень хотелось не увидеть её там, думать, что эта девушка просто похожа на Айю. Но нет, это была она. Даже не взглянула на того, кто вошел, оставаясь пялиться куда-то в сторону, будто там было что-то интересное. Небольшая палата, но на окне красуется огромный букет красивых, но одновременно отвратительных ему, цветов. Злость выплескивается через край, вот значит оно как. Всё у неё заебись было, пока он места себе не находил. Темная пелена падает на глаза и уже через секунду пальцы смыкаются на темной коже шеи, а Крис нависает тенью над девушкой, в глазах которой отражается узнавание и чернеет собственный силуэт. От нехватки перекрытого кислорода на них моментально навернулись слезы, а тонкие, холодные пальцы обвили запястье в протесте. Она сопротивлялась, но будто не хотя, просто инстинктивно.

     —Я убью тебя, - цедит на ухо, склоняясь как можно ниже. Ощущает теплое дыхание на колючей щеке, но ничего не чувствует. Совсем. Пустота. И Крис действительно бы задушил её сейчас, но вырвавшийся хрип из рта женщины приводит в некоторое осознание опасности его жеста, потому пальцы поспешно размыкаются под шумный вдох. —Охуенно тебе было, шлюха? – не отнимает ладонь, впиваясь пальцами теперь в щеки аккурат между рядами зубов, сминая некогда любимые губы. Губы, которые уже, как оказалось, целовал неоднократно другой. —Я простил тебе еблю с тем уродом, которого ты убила на арене. Действительно думаешь что я не знал? Видел всё. Видел, блядь, - он кривится, приблизив лицо почти вплотную к её и не позволял говорить. Шепчет тихо, но каждое слово как ножом. Кромсает их разрушенные отношения, режет всё то хорошее, что когда-то их делало единым целым. —Как ты губы кусала, кончая на этом ублюдке, принимая его в себя. Чей это ребенок был, а? – в серых глазах сверкнула влага ни то обиды, ни то от злости, которую он едва сдерживал. Единственный человек, ради которого Мор держался, вдруг перешел на другую сторону, став причиной его состояния. —Того жирдяя, мой или, - кинув на цветы. —Его? – пальцы сильнее сковывают женскую челюсть, через кожу втыкаясь между зубами, вынуждая её даже приподнять голову, отрывая ту от подушки только ради того, что бы швырнуть обратно, убирая пальцы. Выпрямился и… рассмеялся. Горько, с такой сквозящей болью истеричного смеха, смахивая слезы. Пальцами к векам, массируя. —Я змею пригрел на груди, - сокрушенно добавил через смех, будто обжигаясь отходя в сторону, приблизившись к окну. Смотрит на цветы, что так охотно тянулись к солнечным лучам в то время, как его собственный мир шагнул во тьму. И Крис не хотел возвращаться, здесь было спокойно – без фантазий, без мечты, без веры в лучшее будущее. Наверное бы он отказался от священного сана и ушёл из церкви ради их будущего с Айей. Думал об этом, размышлял, пока они гуляли по торговому центру и казались самыми обыкновенными людьми; пока танцевали под дождем и ощущали, как длань счастья накрывает их надеждой на светлую жизнь. Оба достаточно наглотались дерьма, но Айя отчаянно желала вернуться в сточную канаву. —Такова твоя жизнь, барахтаться в дерьме, - глухо произнес и сжал ладонью налившийся бутон алой розы, пока хрупкая колючая ножка не надломилась. В эту секунду в палату зашла медицинская сестра и попросила гостя выйти на пару минут для того, что бы сделать несколько уколов пациентке. Кивнув и не смотря на ту, что он называл женой, покинул помещение отправившись сообщить главному врачу о том, что если возможно, он хочет забрать её домой. Эта сука пожалеет что выжила в тот день, что не достаточно её избил очередной мудак. Преступник в подворотне? Крис нервно подавлял улыбку. Это либо проделки того урода, кому они хорошо так насолили, или кого-то ещё, о ком Кристофер мог лишь догадываться. Жизнь Айи была испещрена насилием и ласку воспринимала как нечто чуждое, не нужное даже.

Да будет так.

+7

4

Доигралась, девочка.
Ты доигралась.

Бегая за мотыльками в ночи, ты всегда забывала брать с собой фонарик. Выбегая под дождь на зов скулящего щенка, ты никогда не брала с собой дождевик. Отвечая на издевки малолеток, ты находила в себе смелость, чтобы ударить в ответ, когда их было больше и силы не были равны, ты всегда била, зная наперед, что проиграешь, но только так сможешь почувствовать этот прелый горький вкус жизни, только так почувствуешь себя живой. Ты умирала, будучи наедине с самой собой; умирала, когда была никому не нужным ребенком; умирала, спотыкаясь на прогнивших улицах, в барах и койке с безликими незнакомцами, ты умирала, каждым своим действием вбивая гвоздь в крышку собственного гроба; ты боялась чувствовать себя живой, боялась быть по-настоящему нужной, необходимой, важной для кого-то и сейчас, ты тоже боялась.

Ребенок.
Ты потеряла ребенка.

В детстве ты ненавидела игры в дочки-матери, не понимала, зачем возиться с куклой, когда можно поиграть во дворе в вышибалы; ты всегда возилась в грязи, всегда маралась и находила способ поставить пятно на только что выстиранную жилетку, у тебя была всего одна жилетка, в желтую клетку с выцветшей на солнце тканью, и она всегда была в чернилах, зеленке и черной саже; ты находила способ испачкаться, сперва по случайности, а со временем - намеренно, в немой протест своей женской натуре, не желая походить на тех девочек, которые ухаживают за страшными куклами, раскачивая их у себя в руках, не желая быть похожей на мать, что когда-то тебя предала, оставив у порога детского дома; не желая предавать самой. Ты считала, что все женщины такие - предательницы, себя ты исключением тоже не считала, и уже тогда, будучи лихим чумазым ребенком, ты понимала, что не способна быть матерью, не в этой жизни, не сейчас.

Ты потеряла его.
Слышишь?

Ты потеряла ребенка. Тело едва ли боролось за свою жизнь, оно отдало все твоему ребенку, тому, кто ютился у тебя под сердцем, кто рос внутри, надеясь, что сделал правильный выбор. Помнишь, как в детстве ты вертела старый журнал в руках, как вырывала листы, складывая из них причудливые фигурки, как прочитала там фразу, которая навсегда запечатлелась в твоей памяти. Мы не выбираем детей, это дети выбирают родителей, так ведь? Ты считала, что не способна быть годной матерью, считала, что никогда не станешь, но кто-то свыше посчитал иначе, кто-то свыше выбрал твое тело, выбрал его, как чертов сосуд; то тело, что бьется в водовороте кромешных событий; тело, что выходит в дождь без проклятого дождевика; тело, которое не беспокоится о собственной безопасности, твое ёбанное тело, тебя выбрали, тебе дали шанс, тебе, ТЕБЕ дали то, что ты не заслуживаешь, ТЕБЕ дали крепкий шанс на искупление, ТЕБЕ ДАЛИ ЭТОТ ЧЕРТОВ ШАНС!!!!!

Охуенно?
Тебе было охуенно, шлюха?

Губы раскрываются от нехватки кислорода, пальцы цепляются за глотку в попытке отвести ладонь, что сжимает. Глаза. Твои глаза едва ли различают силуэт перед собой, но ты прекрасно знаешь этот голос, ты помнишь его. Зрачками цепляешься за образ перед собой. Жадно, цепко, насколько это возможно сейчас. Пальцами от ладоней, дрожащими кончиками касаясь скул мужчины, осторожно, невесомо, пытаясь убедить себя, что это не сон, пытаясь прочувствовать его своей кожей, вернуть его светлый образ своей памяти. Хрипишь, ты хочешь произнести его имя, но он не дает, не хочет слышать его, не дает тебе лживой надежды и мимолетного шанса, перехватывая за челюсть и подтягивая ближе к себе. Шипит, осколками впиваясь в твое искореженное сознание. Шипит, что знает. Он все знает.

Думаешь, он не знал?
Ты правда думаешь, что не знал?

Камера в углу комнаты. Шелковые простыни. Красный бархат. Ты хорошо знала свою роль в этом спектакле, ты знала, что следует делать, чтобы выжить в тех грязных животных условиях, ты была марионеткой, была шлюхой, была на коленях; ты выжидала удобного момента, чтобы сбежать, тебе нужно было чем-то заплатить за свою жизнь и ты выбрала свое тело, размениваясь им как монетой. Ты хотела сказать ему, что это была ошибка, что не совершала это по своей воле, не хотела; в выборе - сдохнуть или выжить, ты предсказуемо выбрала второй вариант, желая выбраться из трущоб арены, чтобы вернуться к нему, вернуться к своему Кристофу.
Ты хотела быть только с ним. Тогда. А сейчас? Ты хочешь быть с ним, сейчас?
Замираешь, падая обратно на подушку. Замираешь, скованная тем вопросом, что бьет тебе под дых, выбивая весь воздух из легких.

Чей это ребенок?
Чей это был ребенок, скажи ему.
Скажи.
Скажи.
Скажи же!

Тебе долго ничего не говорили. Долго не хотели сообщать очевидное, и ты тешила себя надеждой, что все впорядке, что внутри тебя все еще есть живое существо, все еще растет еще одно сердце, но ты чувствовала неладное, чувствовала, что что-то не так, ты ощущала его пропажу, этого мелкого сгустка внутри своего чрева, ты ощущала, что его больше нет, ты понимала, что это конец, что потеряла его, ты потеряла своего ребенка.
Вашего ребенка. Вашего. Ты понимаешь это?
Осознаешь?

Ты не принимала в себя сперму гостей колизея, не принимала, будучи в заточении после своего побега. Внутри, ты всегда оставалась чистой, не желая принимать в себя гнилое семя тех тварей, с которыми коротала свои ночи. Ты отдала себя только одному человеку. Тому, кто плюет в тебя колкой фразой, кто не способен смотреть в твои глаза, не испытывая при этом горечь предательства. И ты молчишь.

Почему ты молчишь? Скажи ему.
Скажи ему, Айя!

Ты привыкла быть грязной. Привыкла возится в грязи и выбегать под дождь без дождевика, выкручивать глаза старым куклам и бить в челюсть обидчиков. Ты привыкла, что люди видят в тебе только худшее; привыкла соответствовать их черствым взглядам; ты поверила в то, что в этом вся твоя суть - быть по колено в дерьме, когда остальные боятся ступить наружу; испытав удачу, боятся преуспеть; боятся понять, что во тьме есть место свету. Тому сгустку, что ты упустила. Маленькому светлому сгустку, что ютился у тебя под сердцем. Чуть меньше месяца, начиная с уютной комнаты мотеля, когда тебе приснился тот теплый приятный сон, когда ты проснулась в объятиях любимого мужчины, когда поняла, что хочешь прожить с ним остаток своих дней, когда обрела свой дом в его сердце; тогда, тогда ты упустила его.

Такова твоя жизнь,
               барахтаться в дерьме.

Бездушный вердикт застревает комом в глотке, не давая прохода словам, не позволяя тебе окликнуть его, вернуть в свои объятия. Он уходит. Образ расплывается и ты слышишь уже знакомый голос медсестры. Тебе следует сделать уколы. Ты ведь хочешь жить дальше?

Зачем?
Зачем тебе жить дальше, Айя?

Пять минут рабства и желанная свобода. Ты не способна выбраться из палаты, пока она рядом, но ты способна ждать столько, сколько потребуется, вселить в нее ощущение того, что она хорошо сделала свою работу, что обработала твои раны и дала тебе необходимое лекарство.
Брехня.
Тебе не нужны ее лекарства, не нужны эти пилюли, которые продлевают твою жизнь. Тебе нужен воздух. Нужен простор. Нужно вернуть время вспять.

Ты сможешь.
Ты все сможешь.

Всегда могла. Ты была способна пережить события аварии, была способна прожить круги преисподней, уподобляясь алчным демонам, что там проживают, ты была способна встать со своей койки и выбраться из палаты, вдоль по коридору, перехватывая белый халат, что висел возле ординаторской, нажать на кнопку лифта и следом - отправиться как можно выше, туда, где нет затхлого воздуха медикаментов, где нет сожаления и печали, нет яда в таких любимых темно-серых глазах. Выше, туда, где наверняка ждет маленький сгусток, который потерял тебя в этом большом мире, что застыл на грани взрыва. Выше. Подальше от боли, что причинила своему мужчине. Дальше от необходимости сказать ему правду. Как можно дальше.

Здесь красиво.
Ты видишь, как здесь красиво?

На краю крыши, ладонями в стороны, ты стояла так однажды, когда Кристоф сказал, что не верит, что ты справишься со своим страхом; ты была ребенком и поддалась на провокацию, хотя точно знаешь, что он не желал это проверять, хотел только донести до твоего сведения, что на черепице место только птицам, которые вьют там свои гнезда. Ты выбралась тогда на крышу. Ты расправила крылья. И сказала ему, что птица.

Я птица, Кристоф”, шепотом в темноту перед собой; шепотом в звездное небо.
Смотри, я - птица”.

Отредактировано Aya Robinson (2020-07-12 23:41:39)

+5

5

Закрыв за собой дверь вздохнул полной грудью, переводя дыхание. Сердце колотилось в висках с такой бешеной скоростью, что от этого становилось тошно и кругом шла голова. Остатки алкоголя или волнение? Плевать. Не думал что они встретятся вот при таких обстоятельствах, когда даже через карамельную кожу угадывалась бледность. Взгляд карих глаз растерянный, едва концентрирующийся на твоем лице. Пытается сказать, но не давал потому как и слышать не хотел оправданий. Этот тембр голоса вдруг стал отвратительным, чужим, бьющим под самый дых. Эти губы которые твердили о любви и вместе с тем лгали, пуская яд по венам, а потом целовали другого. Эти черты лица некогда милый стали отвратны. Кривится, смахивая росу пота со лба и пальцами ведя по колючему подбородку, щекам. Еще один вздох, что бы следом пойти вдоль коридора и уточнить у дежурной медицинской сестры где можно найти главного врача. Кабинет его на пару этажей выше, но придется подождать из-за совещания, которое начнется с минуты на минуту. Пожал плечами и согласился, стягивая с плеч пальто и шарф, отправляя их на вешалку для посетителей.

     —Через два дня у неё запланирована выписка из стационара и рекомендовано долечивание амбулаторно, - пробубнила женщина, исчезая, сгорбившись за высокой стойкой и пробегая глазами по истории болезни, куда она уже вписывала выполненные назначенные процедуры. —Может, подождать день другой? – поднимает вопросительный взгляд блеклых, зеленых глаз. Кристоф поправляет бежевый свитер и отрицательно машет головой.

     —Нет, лучше дома. У нас есть семейный врач который сможет выполнять назначения, - попытался улыбнуться, но, кажется, получилось не искренне. Разворачивается и делает пару шагов в сторону лифта, как в самом конце коридора сверкнула знакомая курчавая макушка. Прищурился, рассматривая белоснежный халат и… босые ноги. Кажется он забыл как дышать. Куда оно собралась, так нервно тыкая на кнопку вызова лифта? Делает шаг в её сторону, еще один, третий, стараясь не бежать, но девушка исчезает за металлическими дверьми раньше, чем он успевает приблизиться. Голову запрокидывает, следя за электронным циферблатом который указывает на этаж. Не останавливается счёт, а глаза Кристофера с каждым тиком цифры увеличивались, округлялись. Осознание липким холодком проскользило вдоль хребта. Она не имеет право делать это. Не сейчас, дура. Срывается едва не прыжком в сторону, где располагалась лестница, которой пользовались, как правило, когда лифт или сломан, или для экстренной эвакуации людей в случае чрезвычайного происшествия. Перепрыгивает через несколько ступеней, бежит вверх так, что и забыл о головной боли которая снова начала о себе напоминать еще минуту назад. Воздух обжигает легкие, со скрипом проникая в них на последнем этаже. Казалось, они просто разорвутся на кусочки вдохни еще раз. Дверь на крышу, как и следовало ожидать, оставалась немного приоткрытой, пропуская морозный воздух в помещение. Выскакивает и щурится от яркого солнца, сразу обращая внимание на огромное пространство с начерченными линиями на ровной поверхности – место посадки вертолета. Захлебываясь воздухом, взглядом пробежал по лифтовым шахтам, заметив сверкнувший белоснежный халат за одной из них на противоположной стороне крыши. Не чувствуя ногами твердой поверхности рванул с места так быстро, как мог.

Внизу, там, далеко внизу тишину здесь разрывал вой сирен мимо проезжающих скорых, сигналили машины, толкаясь в утренних пробках в то время, как мир остановился в тот момент, когда теплая ладонь Кристофа ухватила холодные пальцы женщины. Айя стояла на парапете, расставив руки в стороны, пока сорочка и белый халат так художественно развевались под дуновением ветра. Часто проворачивала подобное в детстве, но Мор не думал что увидит подобное снова. Дернул на себя резко, что зубы клацнули от падения девушки на его собственную грудь. Один поворот и она осталась прижата к холодной стене лифтовой шахты. Пальцы свободной руки взметнулись вверх для того, что бы с шлепком опуститься на багровую от холодного воздуха кожу щеки. Лицо девушки по инерции отклонилось в сторону, но даже на этом ничего не закончилось. Вцепившись в подбородок так, как это было в палате, запрокинул голову, хорошенько приложив затылком к бетону.

     —Сука, жить надоело? – выплюнул в лицо с такой яростью, с такой желчью, что только сейчас почувствовал как сильно дрожит сам. Не от пронизывающего холода и ветра на крыше, нет. От страха, что снова её потеряет. Теперь уже навсегда. С лица отхлынула кровь, а губы вытянулись в бледную полосу. Ладонь запоздало защипало от пощечины. Ему самому было противно, но сейчас этот жест был последним, что его действительно волновало. —Я тебя спасал не для того, что бы ты прыгнула с крыши, дрянь, - уже кричит, но его голос уносит куда-то далеко, растворяясь маревом в пространстве вокруг них. —Зачем ты вернулась в мою жизнь? Зачем ты в тот день пришла к церкви? Зачем принимала мою помощь? Зачем позволила в тебя влюбиться? Почему. Ты. Ушла?! – это даже не крик, это вопль раненого зверя, серые глаза которого наполнились слезами скорбной горечи. Кристоф чувствовал отчетливый пульс под пальцами и он знал наверняка как его быстро остановить одним лишь движением руки. Держался, а хотел убить её. Впервые за всю жизнь он хотел убить по собственному желанию, а не потому что так решил командир. —Жизнь твоя ничтожна, да? Лучше сдохнуть? Так сдохни ты так, как сама этого заслужила. Как… как шлюха, тебе нравилось когда тебя держали и трахали, да? Ты потому меня променяла на другого? Ебал лучше? – прижимает её телом так неистово, что самому дурно становилось от этого. Он смотрел на неё, но не видел, не хотел видеть ничего, кроме этой знакомой темной пелены перед глазами. Сердце вдруг перестало колотиться в глотке, а движения - быть дерганными, становясь размеренными и, будто, продуманными наперед как если бы он заранее все спланировал. Прижимая собой девушку к стене, отпустил запястье и лицо на короткое мгновение, что бы губами впиться в её. Стремительно, отчаянно, дико даже, с силой проталкивая язык в рот. Айя точно не хотела подобного, потому старалась отклонить голову, но пальцы мужчины быстро нашли волосы, натянув кудри. На языке ощутилось что-то соленое. Кровь от удара по щеке или прикусила её при падении на него? Слёзы? Его или её? Да похуй. Вторая рука уже протиснулась между ними и расстёгивала ширинку джинс. Хотел её, хотел трахнуть, но не любить так, как прежде. Айя сама сделала из него животное, хотя ещё вчера он не мог подумать что всего себя сорвёт на ней. На той, которая была способна вылечить его, которая так успешно и виртуозно контролировала взрывные эмоции сейчас вдруг не справилась. Провалила это задание с треском, сделав в разы хуже. Желал причинить боль не только физически, но и унизить. Унизить так, как это сделала она, заставив захлебываться в отчаянии её побега. Вынудив его принимать наркотики и безмерно пить алкоголь, возвращаясь во время, когда он только уволился со службы. С одной лишь разницей – за этот месяц он так никого и не затащил в постель. Мерзко было смотреть на другое тело, ведь чужое не такое привлекательное с маленькой, аккуратной грудью и кожей цвета молочного шоколада. Другую он не хотел. Одна девочка, особо бойкая из всех, в баре пыталась под столом сделать минет за порошок, который они приобрели на свою компанию, но в итоге ничего не вышло. Благодарить ей пришлось по очереди всех остальных под взрывающую мозг музыку и полумрак помещения, который разрезался вспышками от лазерных проекторов. Ушла она, в общем довольная, получив добавки в сортире от знакомого. Ему всегда было мало одного минета, предпочитал заходить сзади. И вот теперь, когда, казалось бы, ситуация из ряда вон выходящая, он совершенно спокойно хватает Айю за ногу, поднимая и укладывая её на своё бедро и не позволяя даже на сантиметр отодвинуться в сторону. Сопротивляешься? Так держать, это еще больше пробуждает желание. Возможно завтра Крис уже ощутит тягу совести на своих плечах, но сейчас… он не способен здраво мыслить. Даже не заморачивается тем, что бы снять нижнее бельё, потому просто отводит его чуть в сторону, задрав прежде сорочку. Входит резко с такой силой, что самому на секунду стало дискомфортно от сухости. Пробивался до тех пор, пока не вошел полностью, своим ртом перекрывая звуки протеста. Толчок пробный, еще один, второй, тогда женское тело предательски начинает способствовать, облегчая скольжение.

     —Ну как, нравится? Вот так тебе нравится? – он не интересовался, зло, с издевкой шепча в покрасневшие губы от грубой ласки. Крис даже не целовал, скорее кусал, напирал, заставлял её раскрываться навстречу. Снова и снова повторял тихо этот вопрос, пока поступательно вторгался в измученное лоно. Волосы натягивает без жалости что бы следом отпустить и накрыть ладонью грудь с призывно торчащим бугорком из-под ткани. Ей не под силу обмануть своё тело, которое ещё помнило его. Толчок, еще один. Ну что, нравится?

+3

6

Айя.
Зачем ты здесь, Айя?

Холодный ветер бьет в лицо, заставляя слабо пошатнуться на самой кромке, ты прикрываешь глаза от слепящего солнца, не хочешь смотреть вниз, не хочешь слышать звуки проезжающих ниже машин, чувствовать сопротивление ветра, что тащит тебя назад, призывая сделать шаг в сторону, но никак не вперед; ты не хочешь быть на этой крыше, не хочешь снова видеть перед собой глаза Кристофа, что впиваются в тебя с ядовитой желчью, не хочешь видеть ничего, из того, что происходило в последний месяц; ты закрываешь глаза, сбегая от всех тяжелых воспоминаний и отчаянно пытаясь найти что-то светлое в той черноте, что пульсирует внутри, разъедая внутренние органы, подобно токсичным отходам, и сшивая заново, не давая так быстро умереть, заставляя сбивчиво дышать, инстинктивно хватаясь за свою жалкую жизнь. Ты была готова сделать это. Была готова скользнуть вперед, но ты задержалась, как тогда, помнишь?

Длинный коридор с мигающей лампой, безликие стены с выцветшей краской, одинокая дежурная за окном приемного отделения; ночная смена, когда приток пациентов меньше всего; ты не выходила из палаты уже несколько дней, тело все еще было слабым и с трудом шло на уступки; рядом с койкой стояла коляска, тебе неоднократно предлагали свою помощь, но ты всегда отвечала отказом, не желая проявлять слабину. Ты не спала несколько ночей подряд, разве что после пилюль, которые глотала под тщательным присмотром надзирателей, но даже во сне не находила отрады, возвращаясь к беспокойным образам пережитого прошлого. Каждый день был растянут в бесконечную цепь однотипных ритуалов, к тебе приходили люди в белых халатах, представлялись, спрашивали, как твое самочувствие, пытались вытащить из тебя хотя бы одно слово, но ты молчала, глядя перед собой, молчала, пытаясь заглушить ту острую пульсирующую боль, что билась внутри, в месте, где должно быть сердце; ты не чувствовала себя живой, больше не могла дышать без хрипа через глотку, не способна была говорить без слез, выступающих на глазах, двигаться, без предательской дрожи в коленях. Ты позволяла своему телу умирать, но процесс был слишком медленным, слишком растянут в водовороте бесконечных визитов пристальных медиков. Тогда ты решила попробовать.   

Ладонями скользить по колесам, толкая коляску вперед и мерно продвигаясь вдоль пустого коридора. Ты помнишь, как замерла напротив кнопки лифта, помнишь, как потянулась, чтобы нажать, но осеклась, услышав детский плач, громкий, рьяный, навзрыд. Требовательный, такой, что заставил тебя обернуться, заставил свернуть с выбранного пути. Продвигаясь через коридор с мерцающей лампой, переступая через боль в грудной клетке, ты снова почувствовала себя живой, снова услышала сердцебиение в барабанных перепонках, смогла вздохнуть полной грудью, здесь, в комнате пять на пять метров, обклеенной старыми обоями с ярким принтом; здесь, в комнате с десятью младенцами в пластмассовых резервуарах, что задыхались вместе с тобой, плакали, возмущённо теребя ногами по воздуху, пытаясь понять, что происходит, пытаясь осознать где они сейчас. Здесь, они были рядом с тобой, в одном шаге до непростительной ошибки. Здесь, они были так близко к тебе, что тональность их плача изменилась, стоило тебе сделать два шага вперед, навстречу этим маленький беззащитным созданиям, не имеющих своего имени, но уже имеющих собственную фамилию. Здесь, прямо здесь мог быть твой ребенок, разделяя возмущенные дифирамбы малышей, что болтали крохотными ручками, будто в попытке найти свою опору. Ты помнишь, как приблизилась к одному из них, помнишь, как поприветствовала его в этом мире, и ты хорошо запомнила момент, когда он перехватил твой палец своей крохотной мягкой ладонью, заставляя замереть и забывая дышать рядом с этим маленьким, но уже таким сильным существом.
Тогда ты улыбнулась. Ты впервые улыбнулась за месяц, пропитанный горечью утраты, за месяц побоев и унижений, за месяц в разлуке с Кристофером.

Что изменилось сейчас?
Зачем ты здесь, Айя?

Ты не можешь. Не можешь позволить ему узнать, не можешь сказать ему правду. Просто не способна обрушить на него всю ту боль, что испытываешь после потери ребенка, такую, что вопит внутри, что прожигает тебя, стоит только двинуться с места, что комом стоит в глотке, перекрывая доступ к кислороду, заставляя задыхаться в скорбном сожалении; ты слишком слаба, чтобы признать, что хотела от него ребенка; слишком слаба, чтобы сказать, что любишь; слаба чтобы быть с ним, чтобы просить у него надежду на искупление; ты не существуешь больше, не чувствуешь себя живой без того сгустка, что наполнял твое тело, который ютился под сердцем, нуждаясь в твоей поддержке, он был твоей маленькой отрадой, он мог стать целым миром для тебя, но ты была слишком слаба, чтобы позволить ему наполнить свою жизнь, была слишком эгоистична, чтобы дать ему шанс спасти себя, этому крохотному чуду, что когда-то был размером с фасолину в твоем чреве, ты не позволила ему спасти себя.

Ты убила его, так ведь?
Убила?

Раскрываешь губы, вдыхая холодный воздух. Чувствуешь, как по лицу текут соленые дорожки. Ты никогда так часто не плакала, как в последние дни. Твое тело терпело поражение много раз, но никогда не сотрясалось от горечи утраты, никогда так сильно не жгло, внутри.

Ты готова?
Ты не можешь быть готова.

Раскрываешь глаза, делая шаг вперед, но вместо того, чтобы обрушиться вниз, тебя бросает обратно, под свист ледяного ветра, пронизывающего сквозь тонкую ткань сорочки, ты соприкасаешься с телом позади себя, падая на грудную клетку, подобно крохотному мячику, что пытался найти там свою опору; пытаешься обернуться, пальцами цепляясь за ткань свитера, губами произносишь “оставь меня”, слепо отмахиваясь, но вместо того, чтобы быть услышанной, тебя бросают в сторону, к бетонной стене. Удар по лицу, заставляющий отшатнуться. Ты слишком слаба, чтобы сопротивляться. Бьешься спиной, задирая голову, ты знаешь кто это, знаешь этот голос, слишком хорошо знаешь эти глаза. “Оставь”, хрипишь, пока ладонь сжимает за скулы, вдавливая в колючую от холода стену, дрожишь в его тисках, не узнавая того Кристофера, которого ты любила, не желая верить в то, что это он, нет, это не может быть он. “Ос_тавь”, глотая буквы, произносишь. Хочешь отвернуться, сбежать, исчезнуть, но он не дает, держит крепко, слишком туго, до исступления сжимая и оставляя синяки на едва заживающей коже. Ты замираешь напротив, как покорная псина, принимая удар хозяина. На мгновение закрываешь глаза, отчаянно сбегая от реальности, пытаясь отыскать в памяти совершенно другой образ, тот, который ты полюбила, который ютился в твоем сердце роем теплых воспоминаний; на одно, единственное мгновение ты улыбаешься, находя его, нащупывая пальцами и сворачивая теплую ткань в комок, подтягивая мужчину ближе к себе, как будто тебе было мало, будто ты хотела продолжения истязаний и плотоядной боли, только вот напротив - ты хотела совершенно другого, того, чтобы снова ощутить его рядом, снова дышать с ним одним воздухом, слышать его биение сердца, его ровный голос, чувствовать его прикосновения, объятия, тепло, которое он источал раньше; ты хочешь видеть своего Кристофера, того, кто был с тобой в домике у озера, кто произносил клятву под сводами старой церкви, кто боролся на песках арены ради твоего спасения, кто пожертвовал бы всем, чтобы защитить; ты хочешь видеть его, хочешь чувствовать его, ощущать подушечками своих пальцев, хочешь чтобы он вернулся к тебе, чтобы позволил себя обнять, позволил произнести тебе всего одно слово, в котором ты чувствовала сейчас острую необходимость, которое срывается с губ, бесследно разбиваясь о гнев, застывший в глазах мужчины “Прос_ти”, хрипло, тихо, едва слышно, теряя последний слог в поцелуе, что прибивает обратно к стене, стремительно возвращая в горькую реальность. Не так. Задыхаясь и теряя воздух, ты пытаешься отстраниться назад, пытаешься сопротивляться, вжимаясь в стену за спиной, будто бы она могла позволить тебе просочиться, исчезнуть, оставив этот кошмар позади. Не так. Сбиваешь дыхание, пытаясь сопротивляться, чувствуя жар его дыхания, ладонь, скользнувшую на бедрах. Пожалуйста. Ты не успеваешь произнести, не успеваешь что-либо предпринять, когда он приподнимает тебя, чтобы вогнать свою плоть в искореженное от недавней потери лоно. Не успеваешь, сотрясаясь в его руках дробящей дрожью, раскрывая губы в немом беззвучном крике, позволяя слезам разъедать кожу, скатываясь по щекам и разбиваясь в ничтожном расстоянии меж двух сплетённых тел. Не успеваешь, пропуская удар сердца, один за другим, ощущая только острую душераздирающую боль внутри своего чрева, заставляющую выгнуться, вцепившись пальцами в плечи мужчины, будто в попытке найти в нем свою защиту. "Крис_тоф", впервые за долгое время ты произносишь его имя вслух; произносишь его с мольбой, соприкасаясь губами с его губами, выдыхая рвано от нехватки воздуха, прикрывая глаза от боли, дробящей сознание в мелкую крошку. Ты хочешь сказать ему многое, хочешь многое объяснить, но из губ вырывается только слабое "Пожалуйста", на одном дыхании, как будто только на это тебя может хватить, будто больше ни на что не была способна. Ладонью поднимаешься к его скулам, подушечками пальцев проводя по коже, стараясь быть максимально нежной на контрасте с рваными движениями мужчины. "Мне больно", шепчешь едва слышно, тяжело дыша и подаешься вперёд, накрывая его губы своими, "больно", беззвучно произносишь, впиваясь в его губы поцелуем, жадным, рваным, на пределе возможностей. Он хотел видеть в тебе шлюху, но ты не была ею. Ты все ещё оставалась его женщиной. Той, что нуждается сейчас в своем мужчине. Которая просит, умоляет
"п о м о г и".

Отредактировано Aya Robinson (2020-07-16 14:46:24)

+4

7

Не слушает. Нет, он не хочет слышать этого тоненького голоска, разрывающего набатом собственное имя. Кристоф. Как долго ты прятал себя в овечьей шкуре? Комфортно под этим глухим куполом не здорового похуизма ко всему окружающему и к себе в том числе, не говоря о Айе. Обижать женщину которую любишь это ниже твоего достоинства, но ты уже падал сейчас так низко, что не давал себе отчета в совершенных действиях. Тонкие пальцы впиваются в ткань плотного свитера и она просит, слезно просит остановиться, вещает, что больно. Остановился ты? Нет. Лишь сильнее напираешь до исступления, до самозабвения, даже не стараясь скинуть с себя пелену плотоядной злости на всё произошедшее. Возможно завтра он не сможет найти себе оправдания, но сейчас, в эту самую минуту, какой-то очень важный рычаг был сорван. Вырван. Выкорчеван. Его функция проста - должен был остановить твоё рвение к насилию, то, что раз за разом вырывалось тогда, когда держал в руках холодное, тяжелое оружие. Ты убивал пулей, теперь убиваешь действием единственное существо, которое было способно дарить покой. Хочешь доказать правоту, хочешь показать настоящую боль, что вмещает в себя не только физическое воздействие, но и эмоциональное. Унизить. Вот твоя истинная цель во всем этом представлении. Айя плюнула тебе в лицо, уйдя тихо, даже не попрощавшись с тем, кому говорила о любви под ликами святых.
Сбежала.
Бегут от разочарований, бегут от лжи и предательства, но от любви – нет. Голову чуть поднимаешь, когда мягкие подушечки пальцев одной руки касаются колючей скулы, заставляя посмотреть в темные, почти бездонные карие глаза за пеленой прозрачных слёз. Замедляешься, будто замешкавшись. Ком злости где-то глубоко внутри развязывается и кажется, ты вот-вот отшатнешься в ужасе от свершенного. Несколько секунд, несколько бесконечно долгих секунд взгляды останавливаются, выискивая в темных зрачках друг друга то, что никогда не озвучат губы. Просто чувствам вашим нет таких слов, что бы описать глубину кровоточащих ран. Весь этот ворох клубком змей извивается внутри, перекрывая глотку и заставляя жадно хватать воздух ртом. Ясный взгляд серых глаз вновь затуманивается, пока брови сходятся на переносице. Мужчина просто не подпускает раненные чувства ближе, не позволяет их подковырнуть как занозу, что так больно пульсирует под сердцем.

Больно. Девушка признается в этом тихо, едва слышно под гул завывающего ветра, который гуляет по крыше между лифтовыми шахтами. Он воет как волчица, потерявшая своих детенышей во мгле ночного, заснеженного леса. Ты тоже что-то сегодня потерял или… кого-то? Себя, может? Айя уверенно тянется чуть вперед и касается поцелуем, верно, ненавистных теперь ей губ. Сама. Как часто ты свершаешь этот жест с не любимым человеком? Это тешит самолюбие Кристофа самую малость, хотя одновременно с тем загоняет в рамки, вынуждая принять поражение. Но вам обоим следует быть честными – проигрыш был засчитан с обеих сторон в то утро, когда пьяная женщина разбила бутылку о стену церкви. Ты утонул в этом человеке даже не осознавая. А что теперь? Теперь хочешь быть спасенным, оставаясь лежать на дне бесконечно глубокого омута. Кристоф отвечает на поцелуй сначала неуверенно, но с каждым ударом сердца вновь набирает обороты, возвращая тот абсолютно животный ритм. Не нравится как уютно женщина завлекает тебя, действует нежностью против грубости, находит уязвимые места в скрупулёзно выстроенной стене за этот бесконечный, сука, месяц. В тот день, в домике у озера, тебе, Крис, не стоило вестись на магию харизмы той, что ты так жадно сейчас держал в колючих объятиях. Вторгаешься в лоно всё с большей силой, с большим напором даже независимо от того, что девичьему телу после операции подобное – запрещено. Ой, плевать. На задворках памяти всплывает мерзкая картина того дня, когда ты с экрана монитора смотрел на это прекрасное, не изувеченное гематомами лицо, что в призывном открытии рта извергала сладострастные стоны. Так ли ей было хорошо, как она показывала? Злишься сейчас всё больше, ведь тот момент отпечатался на внутренней стороне век и, кажется, станет преследовать до конца дней вас обоих.

Одна рука, что не держала ногу на своем бедре, поднимается вверх. Плавно, почти незаметно проскальзывает между шеей Айи и своей, припечатывая первую к стене, разорвав грубо поцелуй. Предплечье давит аккурат на область женского кадыка, вынуждая её чуть задрать подбородок вверх. Контролирует нажим, но сдерживает порыв прижать сильнее. —Кто тебе дал разрешение меня целовать? – утробно прорычал, словно Айя сделала что-то непростительно ужасное. Нет, фактически ничего такого, но Кристоф был уверен в том, что у нее едва ли остались к нему чувства. Были ли они в действительности тогда – вот вопрос, но сейчас – не ощущал их. Ведь он никогда не целовал ту, кого не любил и не желал что бы целовали его по той же причине. Если женщина рядом с ним играла роль шлюхи, то она и была на уровне пояса, не смея подниматься выше. —В тот день… - он склоняется ближе, ощущая теплое дыхание на своих щеках, которое растворяется в белёсом облачке, вырывающимся из рта. —В тот день ты убила меня. Ушла, оставив меня сдыхать, - шепотом, что бы следующие слова буквально выкрикнуть в лицо. —Я умер, Айя! – руку от шеи убирает резко, пальцами впиваясь в курчавую копну волос, которая, казалось, теперь стала непорядок длиннее. Ногу, что держал ранее, отпускает, одновременно делая неуклюжий шаг назад, покидая горячее, влажное лоно. Опора, которой он являлся, исчезла, заставив девушку пошатнуться, но едва ли она успела найти равновесие, как Кристофер буквально вынудил её осесть, даже упасть на четвереньки. Бросил, расслабив хватку на волосах. Злость клокотала внутри и могло показаться, будто что бы сейчас не сделала девушка – будет не верным, не правильным, ошибкой. Ни обнять, ни поцеловать, ни сказать теплых слов – он попросту не хотел слышать и видеть её чар, которыми она так умело оплела свою жертву. Тех черт, что пленили его, заставили быть покорным псом и болтать хвостом из стороны в сторону, радуясь её присутствию рядом. Поднимает её с пола, вновь потянув за волосы, до тех пор, пока личико не поравнялось уровнем с пахом. Унизить. Уничтожить. Убить её так, как сделала она. Ни жалости, ни сожаления. Безжизненный, пустой взгляд сверху не говорит ей, что делать, не диктует условия. Скорее предоставляет выбор отделаться малой кровью. Так что ты выберешь, Айя?

+4

8

Вот так.
Разве не так всё должно быть?

В поцелуе замирает весь мир, в этом протяжном, отчаянном поцелуе, что больше был похож на крик о помощи, вопль в открытые уста; здесь, в этом больном, выжатом на пределе возможностей, яростном исступлении замирает временная петля, дробясь на части, рассыпаясь в мелкую крошку, просачиваясь сквозь пальцы неуловимым сладким мгновением; ты хотела чтобы все так и было, хотела чувствовать его своими губами, ощущать его всем телом, касаться подушечками пальцев, покрывать мягкими поцелуями, от уголка губ до шеи, сладкими прикосновениями опускаясь вниз по коже, кончиком носа вести по выступающей вене, ласково тереться и едва ощутимо целовать, в жажде быть услышанной, в неописуемой жажде произнести такое необходимое сейчас “п р о с т и”. Хотела обнимать его, прижимаясь как можно крепче; хотела снова почувствовать его тепло, которым он когда-то так заботливо окружал тебя, защищая от всего чертового мира; хотела смотреть в его глаза, не видя там ненависти, не ощущая этой едкой желчи, что сочилась сейчас сквозь каждое его прикосновение, каждый удар внутри лона, каждый выдох в губы, лишенные права на сопротивление; хотела слышать его голос, тот голос, который служил оплотом спокойствия, который внушал уверенность в завтрашнем дне, голос, который ты так сильно любила, что держала его в своей памяти до этого самого момента, когда он рассекает тот любовный поцелуй, которым ты пыталась вернуть себе своего Кристофа, когда его ладонь сдавливает за глотку, вырывая остатки слабой надежды и рывком прижимая обратно к холодному бетону стены.

Кто?
Кто дал тебе право?

Замираешь, теряя дыхание.
Замираешь, цепляясь зрачками за тот призрачный образ, который так сильно хотела видеть напротив себя; за который так жадно держалась, не желая отпускать, не желая терять его навсегда. Пальцами скользишь по руке, что сдавливает; подушечками к запястью, слабо вжимаясь, неощутимо даже, теряя силы от каждого незначительного движения, ты пыталась быть максимально аккуратной, пыталась не доставлять ему хлопот, принимая удар за данность, осознавая вину и необходимость нести ответ за свои поступки; ты пыталась идти ему навстречу, пыталась показать, что принимаешь его боль, чувствуешь ее жар, что горячей волной разъедает то ничтожное пространство между вами, чувствуешь, как она впивается в тебя острыми тисками, стяжкой сдавливает, ядом просачиваясь сквозь кожу, заставляя задыхаться, выбивая остатки сухого воздуха из искореженных легких; ты чувствуешь это, зрачками дрожа, чувствуешь, рваными спазмами по всему телу, чувствуешь, рассекающей болью внизу живота, ты больше не существуешь для него, так ведь?

Не_существуешь.

Рваный вздох, едва только почувствовав как тиски разжались.
Рваный выдох, падая к его ногам.
Не хочешь больше видеть его. Не хочешь смотреть в его глаза. Чувствовать его своим телом. Ты всего этого НЕ ХОЧЕШЬ!
Склоняешься, перехватывая живот руками; скулишь, раздираемая в мелкие клочья внутренней животной болью; глаза закрываешь, пытаясь сбежать от горькой реальности, пытаясь скрыться, пытаясь покончить с этим; раз и навсегда.

Ты не существуешь больше.
Тебя нет.
Больше нет для него.

Он поднимает тебя, перехватывая за свалявшуюся копну. Поднимает резко, выравнивая на уровне паха. Не произнося и слова, он замирает, давая тебе право выбора, вгоняя в твой гроб последний гвоздь. Он хочет уничтожить тебя.
Навсегда.
Стирая в мелкую крошку все то, что было между вами.
Сжигая до тла все чувства, которые ютились в ваших сердцах.
Выжигая остатки здравого смысла.
Он уничтожает тебя. В этом скользком мгновении, когда ты замираешь напротив мужчины, слабо держась на коленях, едва чувствуя себя в своем теле, он выбивает остатки чувств, унижая.

Кто ты?
Кто ты теперь?

Женщина без счастливого будущего, от которого отреклась, сбежав тем утром из мотеля. 
Женщина без ребенка, которого лишилась, содрогаясь кровоточащим телом на холодном полу ванной комнаты. 
Женщина без своего мужчины, который когда-то сумел полюбить, но не желающий допускать это снова.

Больше никто.
Ты никто. Без привязки к физической оболочке.
Ты никто. Без фамилии в три любовных буквы, которую очернила.
Никто. Без имени больше и шанса на успех. Ты - пустота в серых глазах, что смотрят на тебя сверху вниз. Ты - безжизненность на губах, стянутых напряженными нитями. Ты - образ, что тает перед глазами, растворяясь в колючем воздухе.

Больше_никто.
                Пальцами скользя по холодной поверхности мерзлой крыши.
                                Никто.
                                                Перехватывая ржавый гвоздь, острием наружу.
                                                                Ни_кто.
                                                                                Рывком к шее, глаза прикрывая.

Ты ему не нужна, значит он отпустит тебя. Он должен отпустить.

+4

9

Конечно, он мог предугадать то, что Айя выберет третий вариант из двух представленных. Вся развернувшаяся картина была максимально омерзительной для обоих сторон, хотя агрессором тут скорее выступал сам Кристоф. Он мог оправдывать свои действия бесконечно долго, смотря на собственные ладони на костяшках которых всё еще красовались белесые шрамы с того самого дня, как он бил стену в мотеле. Помнит ту боль так, словно это было вчера. Не физическую даже, душевную, когда терпение трещало по швам и в итоге разорвалось как старая ткань. Сейчас грудную клетку сковывало злостью в попытке что-то доказать и себе, и этой женщине, рухнувшей на холодный, бетонный пол к ногам. Кисти рук тряслись, но Крис продолжал стоять, пока нелепо задранный подол сорочки оголял плавное бедро и ягодицу, сплошь покрытую синяками. Во что она так вляпалась, попав под череду опускающихся ударов на тело, когда даже на смуглой коже можно было разглядеть гематомы? И главное кто мог так сделать? Хотя… этот человек был не лучше самого Кристофа, а может даже и чуточку лучше, если не прибегал к сексуальным истязаниям.

Видел дрожь, содрогающую всё тончайшее тело волнами, что перекатывались одна за другой, смывая мечты и надежды на совместное будущее. Даже ощущал её ладонью, на пальцы которой оставались намотаны волосы. Ради этого ты за вас боролся, Кристоф, что бы спустя месяц просто изнасиловать любимую женщину? Нет, точно не для того приходилось корректировать свой нрав, каждый день вступая в схватку с собственным состоянием. Так сложно контролировать эмоции, которые в этот момент, в эту минуту просто выплескивались через край. Хриплый вздох вырывается наружу вместе с белым облачком пара, скрывая за собой фигурку у собственных ног. Женщина не спешила идти на поводу его животных желаний, заключая твердую плоть, покрытую прожилками крови, в ореол горячих губ. Уже этим она отличалась от тех, кого он принимал за шлюх. Как он вообще мог подумать о ней такое? Айя – его выбор, и этот крест ему нести до конца дней. Жаль, правда, что сделала она выбор не в пользу друга детства. Максимально жалкий конец их истории - теперь не друзья, но и не любовники.

Они всё проебали.

То, что девушка рыскала ладонями по бетону, Мор не заметил. Бледные пальцы нашли своё спасение в ржавом гвозде, который, к сожалению, оставался острым достаточно, что бы распороть кожу шеи. Вот каков её ответ – не готова мириться с таким отношением к себе. Всё еще гордая, но при этом променявшая тело на минутные увлечения. Арена, побег к мужчине, а чем же она занималась раньше? Дурак, поверил ей, полюбил не как пацан из приюта, а как мужчина, которому вообще нельзя было испытывать влечение к женщине. Вы оба отвратительны на своём начале, так имеешь ли ты право судить, когда сам погряз в грехах? Одно движение, одна секунда могла решить многое, если бы даже за пеленой собственных оскорбленных чувств Кристоф не уловил в карих глазах ликование немой победы. Ладонь, схватившая гвоздь, взметнулась вверх, словно проверяя насколько у любовника сохранились рефлексы и инстинкты. Если откровенно – проверкой это не было, это был точный план вскрыть себе артерию, закончив всё именно тут. Случилось бы это или же нет – проверять сам мужчина точно не хотел, едва успевая повернуть ногу, согнув ту в колене и отвести рывком в сторону, аккурат ударив по запястью. Острие гвоздя, однако, всё же полоснуло по тонкой коже, оставляя за собой нитевидную полосу, мгновенно пустившую кровь. Немного не рассчитал траекторию движения, задел девушку кленом в область подбородка, стукнув. На несколько мгновений, можно считать что выигрышных, заставил её растеряться. Голова по инерции отклонилась, но кисть вопреки всему упорно держала металлическое оружие. Было бы более правильно воткнуть его ему в ногу, однако… Причиняя Кристоферу боль с завидной регулярностью, не смогла причинить физическую. Жалела? Возможно.

Однако развернувшаяся картина привела в чувство, которое он потерял, опять же, из-за её попытки скинуться с крыши. Дурная женщина, но точно знающая как поступить будет правильно, если так вообще можно назвать попытку вскрыть себе артерию. Сердце будто снова забилось, возвращая липкую реальность из небытия всплеска эмоций. Всё это – исход любви граничащей с адекватностью восприятия и чувством собственничества. Есть несколько секунд что бы не допустить второй попытки, потому Кристоф выпускает из ладони курчавые волосы, застегивает наспех штаны и садится перед Айей, упираясь коленями в холодный бетон. Перехватывает руку женщины так, что бы большим пальцем надавить на основание кисти и заставить тем самым разжаться пальцы. Звон металлического гвоздя символизирует о достигнутой цели, пока вторая рука перехватывает другое запястье. Притягивает девушку к себе рывком, буквально забрасывая в объятия. Дискомфорт в паху был меньшим из наказаний по сравнению с тем, как хорошо Айе прилетело с коленки по челюсти.

     —Айя, Айя… - шепчет тихо имя под гул ветра, отпуская тонкие запястья из крепкой хватки и пропуская свои руки под девичьими. Прижимает промерзлое тельце к груди, поглаживая как-то по-отечески вдоль хребта, а второй прижавшись к затылку, утопая пальцами в волосах. В голове мелькали сотни мыслей, но Крис не мог ничего сказать, укладывая женское личико себе на плечо. Отклонился назад что бы сесть, а ноги вытянуть по обе стороны от девушки, начав, буквально, баюкать ту словно маленького ребенка, что расшиб себе локти. —Я искал тебя, - хрипло начал говорить на ухо. —Я так долго искал тебя, что уже сам не знаю где реальность, а где вымысел. Эти кошмары, они преследуют меня и кажется, будто я сейчас проснусь. Я не хочу, - он не позволял девушке вывернуться, держа крепко настолько, насколько мог. —Просыпаться не хочу, и отпускать тебя не хочу, но я устал. Устал бежать за тобой. На арене я понимаю, ты поступала так, что бы выжить. Иногда приходится платить за свой выбор и цена не всегда соответствует затраченным усилиям. Но ты повторила всё по кругу, снова оставив меня ровно через день, - голос дрожал ни то от злости, ни то от холодного воздуха, который, наконец, стал пробираться под свитер, напоминая о времени года. —Такова была благодарность. Да и... не подпускай меня больше к себе, я не тот человек, с кем можно построить счастливое будущее. У меня есть много секретов от тебя, - один из которых это неумение контролировать негативные эмоции, что девушка, не зная, видела уже дважды – в церкви и, частично, на арене. Об этом, конечно же, Кристоф говорить не стал. —А ты имеешь право хранить свои от меня. Давай я помогу тебе? – он кротко выуживает руки и, ухватившись за личико девушки, поровнял его со своим, заглядывая в глаза в десятке сантиметров от собственных. Сначала укусил, а теперь пытается кормить с руки. Наивный, это мало что изменит. —Если ты хочешь, я помогу тебе жить нормальной жизнью. У тебя будет место, которое ты сможешь назвать домом, найдешь работу и хотя бы постараешься не выживать и всего лишь существовать, а жить. Айя, жить, понимаешь? – большие пальцы обеих ладоней скользнули по влажным щекам, растирая пролитые слёзы. Она ведь всего лишь женщина, Кристоф. Взял её силой, воспользовавшись преимуществом, хотя не имел права судить и выносить приговор.

Приезжать.
Не.
Должен.
Был.

Стоило отпустить, попрощаться, оставить наконец эту раненую душу, но почему внутри жалобно когтями скребет ответственность? Ощущение, что не сходятся части этого грёбанного пазла. —Ты достаточно настрадалась. И мне хватит. Сил нет больше, - он говорил искренне. Душа настолько сильно кровоточила, что терпение сошло на нет. Оставит её, уедет в другой штат, избавит от своего присутствия. Этот вариант казался единственным верным. С глаз долой из сердца вон. —Тот Кристоф, которого ты помнишь, больше нет. Слышишь? Не ищи его во мне, – говорил будто с ребенком, мягко и тихо, пока одна ладонь соскальзывала вниз и придавливала кровоточащую рану на шее. Благо порез был поверхностным. —Просто прими мою помощь и давай вместе отпустим призраков прошлого?

+4

10

Слишком слаба.
Ты слишком слаба сейчас.

Рука дрогнула, отброшенная сопротивлением со стороны. Рука дрогнула, но не упустила шанс повторить свою отчаянную попытку. Ты всегда была настойчивой, всегда бежала впереди всех, в жажде доказать, что способна быть первой, способна превозмочь боль, способна справиться с любой неприятностью, что била под дых, выбивая весь воздух из легких, ты всегда была способна дать отпор, подняться с колен и доказать всему миру, что тебя не склонить, не унизить, не уничтожить, ты была способна на это, сгибаясь над бильярдным столом в гостиной продажного копа, была способна, перехватывая рукоять ствола в подвале старого здания, была способна, впиваясь когтями в глазницы хрипящего тела под собой, проникая максимально глубоко, рыча подобно зверю и пресекая его попытки к сопротивлению; ты была способна довести любое дело до конца, за что бы ты не бралась и что бы ни стояло на кону; всегда, ты всегда шла до этого чертового конца.

Нет”.
Хрипишь едва слышно. Хрипишь, чувствуя кровь, вязкой пленкой скопившуюся во рту. Тело скулит, разрывая едва затянувшиеся швы. Скулит, но тянет ладонь вверх, тянет туда, где все еще бьется эта ненавистная жилка, все еще пульсирует жизнь, заставляя сердце биться и гонять кровь по истощенному организму. Ты не заслужила этого. Не заслужила эту чертову жизнь, не заслужила быть счастливой, быть рядом с этим мужчиной, быть единственной, кто способен подарить ему ребенка, быть этой женщиной, простой и светлой, настоящей, такой, какую он заслуживает, какую видел в тебе, когда делал тебе предложение, когда обвенчал под сводами старой церкви, когда связал вас невидимой несокрушимой связью; ты не способна быть ею, дарить ему радость, заботу, любовь, все те чувства, от которых ты отреклась в момент вашей первой разлуки, еще под кронами старого древа напротив приюта, уже тогда ты понимала, что не подаришь их никому, кроме этого мальчишки с серыми глазами, на костяшках которого все еще не затянулись свежие раны от недавней стычки; ты просто не способна… не способна быть его женой, быть его женщиной, сестрой, другом, кем-угодно! Ты НЕ СПОСОБНА!
Кричишь, сопротивляясь.
Кричишь, пытаясь вывернуться, чтобы разодрать собственную глотку когтями, впиться в тонкий порез на шее, завершая то, что было начато. Покончив со всем этим, с болью, со страданием, сожалением, всей своей чертовой жизнью. Одним движением завершив этот порочный круг, вычеркнув себя из уравнения, навсегда освободив Кристофа от привязки к самой себе. 
Вопишь ему в грудную клетку, сгибаясь всем телом в его крепких объятиях, вопишь, что хочешь уйти, чтобы отпустил, чтобы не трогал больше. Ты не слышишь собственный голос, не слышишь “Оставь меня!!!”, крича на пределе возможностей, когтями впиваясь в его кожу через толстый свитер, телом пытаясь вырваться из тисков и с каждой секундой теряя все больше сил и энергии к сопротивлению, теряя саму себя в этих объятиях, ты не осознаешь, в какой именно момент твое тело дало сбой, отказываясь бороться за право покончить с собой, не чувствуешь, как оно ослабло, оседая в руках Кристофа, как голова опускается на его плечо, а ладони ослабляют хватку, едва ли не выпуская его из рук, но все еще оставаясь прибитыми к его телу, как будто не желая терять эту слабую, но такую необходимую сейчас, любимую связь.
Ты слышишь его. Слышишь, как он говорит тебе слова, которые ты не хотела слышать всего секунду назад, а сейчас впитываешь каждое с жадностью возведенной до животного абсолюта. Телом дрожишь, едва ли контролируя его, едва ли ощущая себя внутри этой тесной телесной оболочки. Ты отпускаешь попытки к сопротивлению, отпускаешь свою жажду к смерти, концентрируясь сейчас только на голосе, что исходил чуть выше твоей макушки, тот голос, что когда-то рассказывал тебе смешные истории, про рыцарей и принцесс, про чудовищ и пиратов, про путешествия, которые навсегда изменили ход вымышленной истории, ты помнишь их, помнишь, как сидела вместе с ним на бортике окна, что находилось на чердаке старого приюта, как раскачивала ногами, мурлыча под нос какую-то незатейливую мелодию, а он перехватывал тебя, прижимая к себе покрепче, как будто боясь, что ты будешь слишком неосторожна, уже тогда отмечая твою небрежность к вопросу собственной безопасности. Ты помнишь, как прижималась к нему, слушая его ровный голос и мерное сердцебиение. Ровно так, как сейчас, головой к плечу, глаза прикрывая. Он всегда знал, как успокоить тебя. Всегда знал, как найти подход. Он был твоим лучшим другом тогда, а сейчас… сейчас он..?
Не_уходи”, рвано, тихо, едва слышно произносишь, содрогаясь всем телом. Ты не хочешь его терять. Не хочешь больше разлук. Забывая о своей жажде покончить с жизнью, ты обретаешь новую веру, обретаешь ее, заключенная в теплые объятия мужчины, которого любишь, к которому прижимаешься так сильно, как была сейчас способна, так плотно, как могла, пытаясь быть с ним, в этом знобящем, холодном мгновении, пропитанным горечью утраты и потерей поражений, ты пыталась впитать в себя его запах, пыталась запомнить - его, каждую деталь, каждую мелочь, что сшивала эту секунду таким трепетным и важным, таким необходимым сейчас для вас обоих единением.
Останься”. Не можешь без него, не можешь без голоса, что убаюкивает, не можешь без его прикосновений, без поддержки, без этой заботы в каждом слове. Не хочешь жить без него, слабо хватаясь побледневшими пальцами за ткань свитера. Не хочешь больше разлуки, не хочешь терять для него смысл, повторно превращаясь в ничтожество, которым себя считала. “Пожалуйста”, шепчешь, теряя связь с реальностью и проваливаясь в липкую, скользкую тьму подсознания, туда, где снежные хлопья кружат вокруг ваших лиц, где он смотрит на тебя с трепетом и заботой, где говорит, что ты похожа на шоколадное мороженное и подхватывает на руки, занося обратно в теплые стены деревянного домика. Туда, где родилась любовь, которую ты с таким успехом очернила.

Помнишь?
Ты ведь... помнишь?

Отредактировано Aya Robinson (2020-08-02 21:53:25)

+4

11

Попытки вырваться из крепких тисков его объятий не увенчались успехом, а потому девушка скоро обмякла, что сам Кристоф принял как откровенную капитуляцию. Да, силы были не равны, хотя он чувствовал себя разбитым после короткого сна, приправленным вспышкой неконтролируемой агрессии. Сейчас свершенный факт своими тягучими бесформенными ладонями тянулся к осознанию действительности, концентрируя в мозгу яркие картинки произошедшего. Кривится от этого, гримасничает, но продолжает баюкать женщину словно маленькое дитя. Та голову уложит на плечо и будет шептать бессвязно на ухо, моля о том, что бы не уходил. Как странно. Она просит не оставлять её каждый раз, когда собирается улизнуть из-под его взора, бросить, как надоевшую игрушку. Крис так отчаянно спешил объять её непоседливую натуру, так искренне пытался создать хотя бы видимость островка спокойствия, где они будут вместе, что сам забыл, каково это – быть мужчиной. Бежал за ней по пятам понимая, что на каждый его шаг она делает два. Вздохнул, решил, наконец, отпустить. Всё, что он так кропотливо строил все прошедшие года было готово разрушиться в один момент, будто песочный замок, не оставив ничего взамен. Держалось шаткое положение Кристофера лишь благодаря отцу Михаилу, которому уже и не расскажешь всего того, что случилось. Не виделись с ним месяц, но Мор был уверен – он всё еще числится священником в церкви, иначе бы его уже поставили в известность о лишении священного сана. Отплатит ли он когда-нибудь этому старику, который самозабвенно даёт сотый второй шанс потерянному когда-то юнцу? Нет, никогда.   

     —Я тут, рядом, - тихо прошептал, склонив голову и ладонью провёл по бархату щеки, что испещрен был влажными дорожками солёных слёз. Не думал он что вот так вот заставит плакать свою женщину. Силой взял и остановился не потому, что сам захотел и принял в оборот собственные эмоции, а потому что Айя предприняла радикальные меры остановить беспощадный натиск. Прекратил бы он в ином случае? Нет.

Ослабил хватку когда девушка расслабилась, едва не начав сползать из-за потерянной вдруг опоры. Подхватил аккуратно и тряхнул. —Айя? – ответа, конечно, не последовало. Взгляд перекочевал на волну мурашек, скользнувших по открытому участку шеи. Ругнулся тихо под нос, начав сетовать на свою беспечность и то, как отвратно себя повёл, подставив девушку под холодный, зимний ветер. Перекинув тонкую руку через свою шею, подхватил женщину на руки и поспешил к лифту. Яркий циферблат мерно отсчитывал цифры до подземной парковки и благо что никто не зашёл иначе бы картина вызвала много лишних вопросов. Кристоф буквально воровал девушку из больницы и ему даже не было стыдно.

Автомобиль приветливо пикнул сигнализацией. Уложив Айю на заднее сидение, нелепо попятился назад, выскальзывая наружу. Люди сновали туда сюда, но никто не обращал на него внимание. Хлопнув по карманам ладонями, цокнул языком, вспомнив, что документы и телефон остались в пальто в отделении стационара. Несколько десятков секунд Мор взвешивал – стоит ли возвращаться или черт с ними? Если их остановят, то у полицейских будет ещё больше вопросов и тогда Айю он точно скоро не довезёт. Страх оставлять её в больнице был страшнее всего прочего, потому как если она пропадет из его поля зрения, то сможет закончить то, что дважды не удалось на крыше. Закрыв дверь, поспешно поднялся в отделение. Оставив там добровольный отказ от дальнейшего лечения, попросил подготовить в ближайшие дни выписку, а затем, прихватив пальто, отправился в лифт. Всё заняло не больше пятнадцати минут, а перед глазами уже плыли картинки, как Айя выбивает окна в автомобиле и сбегает. Нервно поведя плечом, бросает взгляд на брелок сигнализации, который всё ещё даже не запищал. Добравшись до машины, сделал пару звонков, прикидывая план дальнейших действий на ходу. Усевшись за водительское, обернулся и выдохнул с облегчением. Никто никуда не удрал. Протянув руку, ухватился за женское запястье, нащупывая пульс. Он мерно бился под кожей, едва ощутимо напоминая, как мерзко Кристоф мог поступить с этим хрупким созданием. Совесть начала своё дело – грызть. И у неё хорошо получалось. —Прости меня, - подводит руку к губам, мягко целуя. —Я всё исправлю, - тихо пообещал, пока внутри сердце разрывалось на части. Оно так часто делало это с тех пор, как Айя появилась в его жизни, что, казалось, выглядит уродливо сплошь покрытое шрамами. Было желание опустить руки, бросить это всё, оставить, как есть, но почему то Кристоф направляет машину из темной парковки, врезаясь в поток проснувшегося города.

Добравшись скоро до отеля, поднял девушку в номер сославшись на то, что его женщина слишком пьяна, что бы ходить ногами, скинул ту на кровать максимально аккуратно. К тому моменту следом приехал доктор из частной клиники, который за отдельную плату гарантирует анонимность. К своим церковникам обращаться нельзя было, ведь по официальным данным он вообще в другом штате курирует небольшой приход. Осмотр не занял много времени и уже через десять минут Айя лежала на кровати, подключенная к капельнице. Бутылочка осталась подвешена к спинке кровати, пока жидкость мерно капала в колбе, наполняя вены целительным раствором.

     —Небольшое постоперационное кровотечение спровоцированное физической нагрузкой, - уклончиво сказал доктор, собирая в забавную сумку вскрытые ампулы и использованные шприцы. Кристоф отвернулся к зашторенному окну и бросил взгляд на ладонь, на которой все еще багровело подсохшее алое пятно. Он понял это ещё тогда, когда нёс её в номер. —Капельница закончится через пару часов, а после того следует соблюдать физический и половой покой, - доктор лет пятидесяти многозначительно посмотрел на мужчину.

     —Почему она без сознания? – глухо поинтересовался, сложив руки на груди. Вот сейчас было немного стыдно, потому как врач и так понял, что спровоцировало кровотечение. К тому же Кристофер был вынужден рассказать предысторию состояния жены. Поверил ли он в легенду, что эти двое состоят в браке? Едва ли, но кого это волнует?

     —Последствия наркоза и слабость после операции. Она стабильна, потому просто воспринимайте это как глубокий сон. Ночью или к утру она пробудится. На тумбе таблетки обезболивающие оставил, пить по одной три раза в день за тридцать минут до еды пока болевой синдром будет сохраняться. В её возрасте девушки быстро справляются с этим.

     —Она потеряла ребенка до того, как поступила в больницу, - зачем-то повторил Кристофер, будто это было каким-то важным замечанием. Врач наверняка решил, что это он бил её, потому как яркие гематомы на теле сложно утаить. Запустив ладонь в волосы, провел по ним нервно и спросил на выдохе. —Она сможет иметь детей? – сердце неприятно тянуло от этого вопроса, но его это действительно интересовало. Не хотелось стать причиной того, что она не сможет быть в будущем матерью. Таковой Айю достаточно сложно представить, однако стать ею или нет будет лично её выбор и не факт, что в этой цепочке Мор будет непосредственным участником. Внутри крепло решение закончить всё это и поставить точку, ведь они оба слишком ядовиты друг для друга.

     —Да, очевидно срок был слишком мал и подобное вмешательство практически не может повлиять на дальнейшее планирование беременности, но перед тем следует сходить к врачу во избежание непредвиденных последствий, - Крис тяжело вздохнул, но одновременно с тем ощутил лёгкость. Так рьяно защищал её от напастей, а сам едва ли таковой не стал для Айи. Какая ирония. Врач скоро покинул комнату, оставив в полумраке двух несостоявшихся любовников. Грудную клетку всё ещё сковывало болезненными тисками, но он не мог ничего сделать до тех пор, пока девушка не пробудится. Постояв еще минут десять, задернул штору так, что бы и луча света не проникало вовнутрь, а затем удалился в душ. Хотелось смыть этот день, смыть липкое чувство вины вместе с кровью на ладонях.

Остаток дня до вечера он обзванивал агентства по недвижимости, подобрав уютный домик для Айи, решив, что пол года ей хватит на то, что бы встать на ноги. Крис был всё ещё не уверен что она захочет там жить, но раз он не смог ей дать счастливой семьи, то сможет обеспечить минимальную базу для начала новой жизни. Всё ещё ощущая ответственность даже через горечь предательства смотрел, как девушка тихонько посапывает и думал, любовь ли это, или же гипертрофированная забота о девочке из приюта?

Капельница скоро отправилась в мусорное ведро, а он сел перед ней, подтянув женскую холодную ладонь к губам. На запястье виднелись свежие кровоподтеки – его работа. Закрыл глаза на несколько секунд. Внезапно для себя он не злился больше ни на её уход, ни на измены, ни на свое поведение как апогей всего их общения. Пусто вдруг стало. Будто изъяли какую-то важную деталь, цель, веру даже. Веру в то, что он сможет быть с ней. Пододвинув стул, Крис просидел так еще некоторое время под сопение девушки, смотря на неё, а затем принялся стягивать врачебный, спертый халат вместе с больничной рубахой. Девушка в ответ лишь недовольно кряхтела, причмокивая губами, но не пробуждаясь. Ввиду отсутствия сменной одежды, Мор просто укутал женщину в одеяло и заботливо убрал курчавые пряди со лба, тыльной стороной ладони, проведя пальцами по щеке. В тишине комнаты слишком громко заиграла забавная, стандартная мелодия, вынудив Кристофера оторваться от созерцания и ответить на звонок. Голос отца Михаила был спокоен, но в нем чувствовались нотки напряжения. Он коротко объяснил, что Кристоферу нужно вернуться к работе, которой перед рождеством слишком много, что бы тот прохлаждался. Отодвинув стул, мужчина отошел в противоположную сторону комнаты, устроившись в кресле.

     —На это Рождество я хотел бы уехать из Сакраменто, - тихо начал говорить. —Подальше. В Оклахому или Канзас, хотя штат Аризона тоже сойдет, - лениво протянул, пока в трубке висело томное молчание.

     —Ты решил все свои вопросы касательно подруги детства? – аккуратно начал старик зная, что это особенно больная тема, на которой его подопечный в край свихнулся.

     —Да, нужно убраться отсюда, пока совсем себя не потерял. Снова приступ был, - выдохнул, будто это было что-то давно забытое старое. Проблема не в том, что он не смог себя контролировать, а в том, что подобное теперь оказалось направлено в сторону любимого человека. А такое, увы, впервые. Пугает, сильно пугает, что повторится и малой кровью обойтись не получится. —Пока я дел не натворил, отправь меня туда. В самую маленькую церквушку на отшибе штата. Где связи нет, в общем… Ну ты понял.

     —Так радикально, надеюсь ты не пожалеешь о своем выборе. Вернуться будет не просто без веской причины, понимаешь? – в голосе отца не слышалось радости. Всё же он был более спокоен, когда Крис находится в городе, а не барахтается где-то там, на периферии.

     —В данном случае, - Крис кинул короткий взгляд на девушку. —Это меньшее из зол, а потому возвращаться я не намерен.

     —Ты сбегаешь, - прозвучало как приговор, отчего Мор скривился. Больно и правдиво.

     —Да, я лишний на этом празднике жизни.

     —Когда ты покинул приют, ты решил что будешь лишний в её жизни, и вон что вышло. Сейчас ты настроен идти по той же тропинке, - старик осуждал, будто между ними не стоял священный сан и церковь. Хотя, возможно, тот не догадывался о глубине отношений этих двоих.

     —Пути господа неисповедимы, - ещё пара коротких фраз и Кристоф отключает вызов, пообещав приехать завтра и сразу приступить к работе. С этими мыслями он, собственно, и провалился в дремоту от усталости, что накатила за прошедший день.

Отредактировано Kristof Mor (2020-08-11 02:19:48)

+5

12

Больно.
Тебе ведь больно сейчас?

Кромешная тьма обволакивает, любовно скользя по нагому телу. Тьма скользит вперед, протягивая свои липкие щупальца, касаясь лодыжек шершавым языком, ведет им по коже, поднимаясь вверх, с жадностью впиваясь в кровоточащие раны. Тьма баюкает тебя, подобно тому, как отец заключает в свои теплые объятия дитя, попавшее в скверную передрягу; шепчет, повторяя один и тот же вопрос, тихий, едва слышный, такой, что вибрирует в воздухе, заставляя губы сотрясаться, вторя ему - голосу внутри твоего подсознания. Он здесь, рядом, ближе, чем ты можешь представить. Он тянется к тебе, соприкасаясь с горячей кожей, обвивает по запястьям, вгрызаясь в сочные пульсирующие вены; ведет носом по воздуху, с жадностью зверя впитывая твой запах, склоняясь к самому виску, чтобы спросить тебя, чтобы прошипеть всего один вопрос.

Скучала?
Ты скучала по нему?

Тьма давит, поднимая над землей. Впивается, заставляя кричать от боли. Тело бросает к стене, той самой, которую ты хорошо запомнила. Дом на десятой авеню, двухэтажный, с высокими потолками, три спальни, две уборных, гостевая с раскладным диваном, кухня, столовая, бассейн, барбекю по выходным, детский смех, споры близнецов, солнце слепящее глаза, "давай с нами!", вода разъедает карандашный рисунок, "давай, Айя!', уговаривают, не унимаясь, едва ли не в унисон, мальчик и девочка, подростки, оба в веснушках и не желающие принимать отказ, дети своих родителей; "Давай, Айя!", новые брызги, заставляющие с концами отвлечься от рисунка, поднять голову, когда на мокрый лист упала высокая тонкая тень; "Прости настырность моих детей, но…", голос понижается до заговорщицкого шепота, "не составишь ли им компанию в этом безудержном веселье?", ты смотришь на него, улыбаясь, когда его ладонь мягко перехватывает с твоих колен альбом, где был запечатлен легкий карандашный рисунок, глазами пытливо ведёшь по его лицу, останавливаясь на тонких губах и замечаешь там улыбку, вежливую, но требовательную, не терпящей возражений. "Только если вы присоединитесь, мистер Барнс", улыбаешься ему в ответ, жмурясь от солнечных лучей, бьющих в глаза через его темный силуэт. Всегда "мистер", всегда на "вы", соблюдая такие старомодные, но необходимые правила, чтобы оставаться на позиции гувернантки в особняке местного героя. Лицо с обложки, порядочный семьянин, коп с золотой медалью, столько масок и ни одной тонкой трещины; идеальная ложь, сотканная кропотливым трудом; идеальный убийца, что с интересом изучает своего будущего преемника, наклоняясь чуть ближе и перехватывая карандаш, он смотрит прямо в твои глаза, не боясь поскользнуться в той тьме, что ты источала, ведь сам являлся ее источником. Ты исправно играешь свою роль, тешась, как ребенок, что пытается обыграть собственного отца, импровизируешь, изучая и провоцируя, желая раскусить его гнилое нутро, не замечая такой очевидной ловушки под собственными ногами. Ловушки, которая захлопнулась вместе с оглушительным хлопком двери в темном безжизненном коридоре. Вместе с рычанием пса, что готов исполнять волю своего хозяина. Вместе с его фигурой у дверного косяка, его голоса, что разоблачает, как аферистку, воровку, убийцу.

Помнишь?
Ты хорошо помнишь?

Недостаточно быстрая, чтобы сбежать или просто в тебе было недостаточно желания?
Удавка на шею, пересекая доступ к кислороду. "Ты ещё не поняла", голос соприкасается с кожей, пульсирует в выступающей вене, заставляя биться, брыкаться, звереть от нехватки воздуха, "но скоро поймёшь". Подкошеное тело бросает в гостиную, здесь бильярд, в который ты однажды пыталась его переиграть. Девочка, которая провоцировала зверя. Девочка, которая не привыкла принимать отказы. Девочка, слишком рано запятнавшая свои руки кровью; которой всего лишь нужен был сильный наставник, стена и чертова опора. Которая нуждалась в защите, спасении, семье. Не найдя их в собственном окружении, ты нашла все это во тьме, в том голосе, что глубоко засел в подкорку, с жадностью вытесняя все светлые воспоминания и заменяя их собой.

Сейчас.
Что ты чувствуешь сейчас?

Перехватывая за загривок, рывком подводит тебя к зеркалу. Шипишь, находя в себе силы к сопротивлению, брыкаешься, пытаясь выбраться из его перехвата. Он хочет, чтобы ты стояла смирно, пальцами сжимает за скулы, направляя взгляд на отражение, пульсирующее на грани реальности, склоняется к виску, вновь вопрошая: “Скучала?”.

Хрипишь в его тисках. Хрипишь, пытаясь вырваться. Объятая его призрачным образом, ты хрипишь, не до конца осознавая, что способна дать отпор, что все это нереально, лишь темные сгустки воспоминаний, марево, которое стремительно берет верх над искореженным сознанием, ты бьешься в судорогах, бьешься, пытаясь лишиться его, пытаясь скрыться, сбежать, забыть этот темный образ, а на деле только подпитывая его, давая повод остаться, пустить корни еще глубже, въедаясь подобно смертоносной холере, просачиваясь глубоко в сознание и находя тот якорь, который позволит остаться здесь навсегда.

Смотри.
Что ты видишь?

Бутылка о стену, осколки в земле, несколько священников, монашка, беззвучная просьба остаться, шаг вперед, тебя подхватывают за руку, говорят, что все будет хорошо, что это можно исправить, _тебя_ можно исправить; небольшая комната в серых тонах, голые стены, распятие над кроватью, тебе оставляют одежду, дают время привести себя в порядок, ожидая на утренней мессе, ты даже не киваешь, ничего не произносишь, не благодаришь, хотя следовало бы; ты просто остаешься одна в серой комнате, одна в этом беззащитном коконе, не способная справиться со своими демонами в одиночку, ты делаешь несколько шагов вперед и останавливаешься напротив зеркала, с ненавистью всматриваясь в собственное отражение, срывая с себя все побрякушки, смывая с себя макияж, срывая одежду - все то, что мешало тебе дышать, ты вопишь, впиваясь когтями в собственную кожу, ненавидя себя, не принимая себя такой, не желая быть чертовой убийцей, не желая походить на него - того, кто сжимает в тисках, того, кто пальцами впивается в глотку, кто шепчет у виска “Смотри”. Он хочет, чтобы ты вспомнила, хочет, чтобы ты пережила каждое мгновение, проведенное рядом с Кристофом, здесь, на пороге храма, когда ты пыталась сбежать, он перехватил тебя за руку, окровавленную от битого стекла, он сжал тебя крепко, нависая хищной тенью и цедя сквозь зубы каждое слово, он обвинял тебя в неуважении, бездарности, дерзости с которой ты явилась к порогу его церкви; помнишь, как он повел тебя к зданию, где было твое временное пристанище, как велел собираться, чтобы отвезти тебя подальше от своего дома, который ты уже дважды с таким успехом успела осквернить, помнишь, как не послушалась его, начав вести свою игру, решив проверить священника на слабость, но с грохотом проиграла, когда он перешел в наступление, вместо привычной грубости проявив к тебе заботу, отдающую приятным теплом, таким, что сбивало тебя с толку, таким, что начало вытеснять все темные воспоминания, что дало надежду на спасение. Помнишь его, играющим с детьми из приюта, помнишь, как сжимал в своих объятиях на первом этаже корпуса, как шептал на ухо, что искал, как просил прощения, что задержался, что так поздно тебя нашел, как называл тебя по имени, пробуя его на вкус, тепло, ласково, любовно, так, как никто не произносил твое имя вслух, с толикой заботы и нежностью, которую ты считала, что не заслуживаешь.

Помнишь.
Ты хорошо помнишь момент, который изменил твою жизнь. Помнишь, как осознала свои чувства к Кристофу, еще задолго до поцелуя в снежную вьюгу, до игры в правду и действие, до путешествия к домику в лесу, до нападения в церкви, до прогулки у озера и парка аттракционов, до трепетного воссоединения в приюте, до того, как узнала его настоящее имя, для тебя все началось куда раньше, в тот самый момент, когда ты осталась наедине со священником в комнате с серыми стенами, в момент, когда почувствовала его тепло и оно нашло отклик внутри твоего сердца, в этот момент все изменилось, _ты изменилась. 

Кто?
Кто дал тебе право?

Ровная гладь зеркала покрывается рябью, трещит по швам, взрываясь острыми осколками и замещая ласковые воспоминания пережитой болью. Из теплых стен приюта тебя бросает обратно в зеленый газон бильярдного стола, здесь лопнувшая переносица и удавка на шее, здесь тебя нагибают, пахом плотно прилегая сзади, резко тянут к себе, чтобы поднялась, и бросают в сторону, чтобы на этот раз ты оказалась прижатой к лифтовой шахте на крыше больницы, чтобы пальцами впиться в твои скулы, сжимая до побледнения, чтобы ядовито прошипеть тебе в лицо: “Кто дал тебе право?”, раздвигая ноги и вторгаясь в поврежденное лоно, заставляя кричать от боли, выть от беспомощности, рыдать в мольбе отпустить.

Он такой же, слышишь?
Такой же.

Образы двух мужчин, которых ты упорно держишь в своем сознании. Образы трещат по швам, покрываясь бьющей рябью и смешиваясь в этом приторном, отвратном мгновении, заставляя впиваться в тело своего захватчика когтями, истошно выть, отчаянно сопротивляясь. Головой вертишь, отворачиваясь, он перехватывает за скулы, возвращая взгляд на себя. Ему всегда было важно, чтобы ты смотрела в его глаза, так ведь? Было важно видеть твою боль, видеть твою беспомощность, смирение, которое вырывалось в ответном стоне. Ему важно контролировать тебя, здесь, когда твои ноги подкашиваются и ты пытаешься бежать, он перехватывает тебя за волосы и тянет вверх, поднимая на колени. Так и должно быть, ты должна стоять перед ним на коленях. Как тогда, в гостиной в доме на десятой авеню, ты должна быть его послушной девочкой, истекающей кровью, упорной, хорошей девочкой, которая знает цену своей жизни, и настойчиво зарывает себя в яму поглубже, давая отпор даже тогда, когда силы бьют на исходе. Ты должна быть его.

Нет”, хрипишь в цепкой тьме, пальцами впиваясь в ладонь, что сжимает. Толчок вверх, резко поднимая, ладонью к глотке, прижимая обратно к лифтовой шахте. “Ты еще не поняла”, шипит в лицо, склоняясь к губам, образами, что двоились мелкой рябью, голосом, что смешивался в скверном скрежете, “но иначе ты любить не умеешь”, безэмоциональным, ровным тоном выбивая весь воздух из легких и выбрасывая из своих тисков обратно в липкую, холодную тьму подсознания. Туда, где тебя рвут на куски, где ты бьешься в судорогах, где воешь от боли, что когтями вгрызается в твое тело, дрожью прошибает насквозь, разрядом по истощенному телу, заставляя очнуться, раскрыв глаза и резко поднявшись на кровати, задыхаясь от нехватки воздуха, ты не сразу осознаешь, что не одна здесь, что тебя сжимают в своих объятиях, пытаются унять твою боль, помочь, подставляя свое плечо для поддержки; и ты впиваешься в него, с жадностью хватаясь, как за единственный оплот надежды в своем искореженном сознании, ты перехватываешь его, плотно прижимаясь, щекой к плечу, губами к шее, пальцами сжимая сильнее, не позволяя отдаляться от себя, не желая оставаться наедине с собственными кошмарами.

Рядом.
Он ведь... все еще рядом.

Отредактировано Aya Robinson (2020-08-15 23:44:36)

+3

13

Сознание скользило где-то на границе между сном и реальностью, сопровождаемое вспышками лиц и событий, которые Кристофу едва были знакомы. Из всего этого хаоса он цеплялся за смутный образ Айи, расплывающийся в стороны, будто смотрел на неё сквозь рябь отражения в воде. Её губы что-то шептали, а выражение лица было если не умоляющим, то просящим. Склоняешься ближе, стараясь разобрать слова, но вместо этого до слуха доходило лишь невнятное бормотание, потому из всех сил концентрируешь взгляд на губах, пытаясь читать ним. Несколько коротких мгновений пялясь друг на друга, ощущаешь, как собственного предплечья коснулись прохладные подушечки пальцев. Айя цепляется за руку, но отчего то ты делаешь шаг назад и отрицательно киваешь головой, вдруг разворачиваясь спиной. В душе крепнет желание не оборачиваться, не видеть этого лица с темными гематомами на коже и разбитой губой, но одновременно с тем груз какой-то патологической ответственности давит сильнее с каждым шагом. Из этого мрака просачивается твёрдое «нет» тонким голоском, полным какого-то душераздирающего отчаяния, следом за которым последовала крепкая хватка на запястье.

Кристоф открыл глаза и не сразу понял где находится. Комната погружена в темноту, а из чуть приоткрытого окна веял прохладный ветерок, пробирающийся под футболку. Стоило надеть свитер, но сон подобрался так незаметно, что даже сам Крис этого не ожидал. Казалось, будто он всё еще осязал эти цепкие пальцы на коже руки. Впервые за долгое время ему не снились отрезки прошлого, а то, что видел сейчас, скорее переживание о собственном запланированном уходе. Ощущение, что он предает не только Айю, но и себя, не давало покоя. Время подумать ещё было и скидывать его со счетов не стоило. Моргнув, коснулся пальцами век, отгоняя дрёму, когда услышал движение где-то за широкой спинкой мягкого кресла. Оказался у кровати мужчина быстрее, чем сердце пропустило удар, путаясь в собственных ногах. День выдался напряженным и Кристофер вдруг для себя осознал как сильно скучает по монотонным, похожим один на другой, дням в церкви. В этих стенах была своя атмосфера, пропитанная шепотом прихожан, потрескиванием воска свечей и воздухом, наполненным ароматом ладана.

     —Айя, - хрипло пробормотал, после дремоты потеряв силу голоса. Склонился над девушкой, аккуратно приседая на край кровати, где она скомкала одеяло, подмяв под себя. В темноте Крис едва мог разглядеть что-то, но темный силуэт явно выделялся на светлых простынях нежно-кремового цвета. Он наклонился вперед, подхватив и подтянув девушку за плечи, что бы она проснулась, но к удивлению самого мужчины, Айя инстинктивно подалась навстречу, уютно нырнув в его объятия. От этого жеста ему стало от себя на порядок омерзительней после прошедшего дня. Как бы сильно не хотелось оставаться всегда рядом, это лишь добавляло уверенности оставить женщину в покое. Он задушит её своей ревностной любовью учитывая тот простой факт, что она не особо стремилась находиться с ним рядом. —Я здесь, слышишь? Всё хорошо, - шептал тихо на ухо, подогнув под себя ногу и усаживаясь удобней, пока в руках, словно дитя, баюкал женщину. Поддерживая одной рукой за обнаженную спину, другой дотянулся до одеяла, накинув ткань на тонкую линию плеч. Горячее дыхание резко обжигало собственную шею, в которую Айя уткнулась носом. Беспокойство о том, что у неё начался жар, настойчиво нервировало мужчину, цепляя его обостренное чувство ответственности. Отклонившись, пальцами аккуратно убрал влажные пряди, прилипшие к покрытым испариной вискам. —Ты справишься, всё будет нормально, - продолжал ворковать полушепотом. Имел ли он право обещать благоприятный исход? Нет, наверное. Айя больше не сможет в тебе найти успокоение, сковырнув старую рану, напоминая, кто ты на самом деле. Не друг больше, но и не любовник. Ты скорее еще одно горькое напоминание того, каким животным может стать мужчина по отношению к более хрупкому созданию. Как бы сильно Айя не старалась быть сильной, она всё еще женщина, а её положение сейчас лишний раз подчеркивало этот простой факт. Точеное тельце вынужденно напряглось в объятиях, а девушка зажмурилась, очевидно, отгоняя от себя сон. Врач предупреждал, что многие пациенты достаточно тяжело это переживают, хотя Кристофер и утаил, что причиной состояния Айи скорее всего стал он сам. Выдохнув с толикой сожаления, повернулся в пол оборота, свободной рукой набрав из графина четверть стакана воды. —Пей, доктор говорил что после инъекций может наблюдаться жажда да и вообще рекомендовал больше пить из-за кровопотери, - заботливо поднёс емкость к губам, предоставляя девушке право выбора.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » .without you


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC