внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от лис суарес Неловко – и это еще мягко сказано – чувствует себя Лис в чужом доме; с чужим мужчиной. Девочка понимает, что ничего страшного не делает, в конце концов, она просто сидит на диване и... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
lola

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » palo alto


palo alto

Сообщений 1 страница 20 из 27

1

SPECIAL PLACE | JUNE | 2018

muhammed & diego
https://64.media.tumblr.com/762756d7fdb68f480fa8a68573543de1/tumblr_of26e4cmFK1qitfr2o3_400.gifhttps://64.media.tumblr.com/e94cc2083f685508956775bc5c5e6b21/tumblr_of26e4cmFK1qitfr2o2_400.gif

In every city some seek love, some look for trouble, others look for both

Отредактировано Diego Méndez (2020-07-22 15:05:25)

0

2

Ситуация такая: я исчез для всех почти на неделю, а сегодня к девяти вечера с трудом держался на ногах. И дело было не в усталости, а в том, что я пиздец как обдолбался. Ушел в наркотический трип и не вернулся. Глотал все подряд. Нетипичные сочетания - неописуемые приходы. Каждый новый наркотик цеплялся за остатки предыдущего, синтезировался и накрывал с такой силой, что я практически не помнил, где был и что делал все эти дни. Вроде, я даже дома не ночевал. Телефон давно разрядился, но чудом не был потерян. Я даже не знаю, что конкретно я праздновал, но такое последнее время случалось все чаще. И главное, что я понял - это не попадаться никому из семьи на глаза. Особенно, Фели. Она больше всего расстраивается.

Человеческая память устроена таким образом, что иногда ее возможности просто необъяснимы. Каким-то чудом я вспомнил, что сегодня вечером Муха поет и играет блюз. Я даже вспомнил во сколько, но, увы, только не где именно. Примерно в это время я как раз осознал, что у меня разрядился мобильный. Очевидно, много дней тому назад.
- Куда едем? - спрашивает таксист.
- Давайте пока просто по городу, а я попытаюсь вспомнить?
- Не знаете адрес?
- Не знаю место. Но узнаю, если увижу.
Водила хмыкает. Ему не привыкать. Я думаю, что он думает, что все дело в пятнице-развратнице. Но он вообще-то знает, что сегодня четверг. Вот с такими разными знаниями мы отправляемся на поиски моей памяти. Всю дорогу я что-то бурчу себе под нос и вглядываюсь в заведения, вытянувшиеся как по струнке на центральных улицах города. Неоновые вывески, разноцветные огоньки - то были божественно прекрасны, то чуть ли не вызывали приступы эпилепсии. В какой-то момент я, видимо, задремал. Водитель благородно продолжал меня возить кругами. Выглядел я неплохо. Можно было надеяться на оплату, а если нет, то просто сдать копам, учитывая мое состояние.
- Что должно произойти в том месте, куда вам нужно?
- Там выступает мой приятель Мухаммед.
- Это может быть ресторан с восточной кухней, вроде "Ливан Хаус"?
- Нет, Муха не террорист, - усмехаюсь я. - Он марокканец.
- Это многое объясняет, - соглашается со мной таксист. - Он поет, играет на музыкальном инструменте или читает стэнд-ап?
- Играет. И поет. Блюз.
- Тогда… Вы приехали.
Смотрю и не верю своим глазам. То самое место. Пару недель назад мы проходили с Мухой мимо него и он сказал, что будет здесь выступать. Мысленно целую ручки находчивому таксисту, осыпаю его кэшем и вываливаюсь из тачки. Немного подпираю столб, а затем какого-то китайца в очереди за билетами. Не понимаю, как он это мне позволил. Прямиком из кассы отправляюсь в туалет, где девушки припудривали нос снаружи, а я внутри, заперевшись в кабинке. Кокаин быстро пришел на помощь. Он взял всю мою размазанность и собрал ее в единое целое, которое позволяло мне не просто шевелиться, но даже бурно реагировать на внешние раздражители, а таковых оказалось много.

Согласно купленному билету я оказался за столиком на четверых, стремя приличными людьми средних лет. Арабчика не было видно, зато на сцене выступал какой-то дедок с очень задумчивым видом. Не могу сказать, что я втянулся, но немного подергивал головой в такт. Надеюсь, что не перебарщивал. В антракте я разговорился со своими соседями по столику. Женщина спросила не тот ли я Диего Мендес, который выставлялся зимой в SFMOMA. Я решил, что сейчас не в лучшей форме для общения с фанатами или критиками моего творчества, поэтому любезно соврал, что мы просто с ним тезки.
- А вы так похожи. Видела с ним интервью на ютубе.
- Тот Диего тоже мексиканец?
- Нет, он испанец.
- Но вот, видите. Просто тезки.
У меня с трудом повернулся язык назвать себя мексиканцем. Прямо хотелось сплюнуть на пол, но я смог удержаться.

Наконец, на сцене появился Муха. И мое тело, а вместе с ним и голосовые связки вышли из-под контроля. Я стал прихлопывать, улюлюкать, вынуждая арабчика обратить на меня внимание, а заодно и всех остальных. Но мой организм оказался мне совершенно неподвластен. Я заткнулся, но не перестал дрыгаться, лишь когда Мухаммед начал петь. Это было красиво. Мне даже хотелось подпевать, но к счастью всех, я не знал слов. На второй песне у меня пошла кровь из носа, причем прямо в бокал с белым вином. Ебанный кокаин. Я вытирался салфетками, сидел с запрокинутой головой, а затем все-таки свалил в туалет, сшибая по дороги стулья. Все это было слишком громко для блюза и его ценителей.

+3

3

Неделя. Целая грёбаная неделя, в течение которой этот чёртов кудрявый испанский кретин не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Да, конечно, Мухаммед знал, что все вроде как взрослые люди, что никто никому не обязан ни в чём отчитываться, что у каждого могут быть дела, о которых не хочется рассказывать. Вот только во всём этом была одна проблема, насчёт которой он почему-то совсем не сомневался: Диего был не из тех, кто внезапно, например, улетает в командировку в Японию или не менее внезапно принимается за выполнение секретного задания под прикрытием, если с ним что-то и случалось внезапно, то обычно это было какое-нибудь откуда ни возьмись свалившееся дерьмо, весёлое, нелепое или очень даже опасное. Мухаммед, отличавшейся гораздо большей ответственностью, чем хотел бы признать, каждый раз начинал тайно дёргаться, пытался дозвониться и надеялся, что опасное дерьмо снова как-нибудь пройдёт мимо.
В этот раз всё было один в один по этому сценарию, Муха уже отнервничал своё и последние пару дней просто глухо злился, время от времени фантазируя, каких люлей ввалит Диего, когда тот наконец объявится. Кроме того, под конец этой дурной недели у него появился ещё один повод для нервов: самым подлым образом стали заканчиваться деньги, и на карте уже отлично было видно дно. Одним словом, было самое время зарабатывать, и приглашение от старомодного заведения "Ривер Фоллс", которое как будто выскочило из фильмов времён нуара, было очень кстати. Мухаммед уже однажды у них выступал: хорошая техника, отличный звук, честно - и вполне неплохо - платят, а клиенты, как ни странно, приходят не только пожрать, но и послушать, в общем, один из тех редких случаев, когда не грех помучить и себя, и свою акустику ради блюза. Конечно, ничего дикого, ничего слишком "чёрного", но всё-таки, настоящий блюз и силы на него идут тоже как на самый настоящий.
Работа была вторым и последним после учёбы делом, к которому Муха относился со всей ответственностью и прямо-таки звериной серьёзностью, так что в "Ривер Фоллс" он появился часа за два до своего выхода, мило поулыбался администратору и всем официантам, получил относительно уединённое место, чтобы привести себя в порядок и настроиться. И вот теперь до выхода минут десять, не больше, на сцене всё ещё хрипло мурлычет какой-то немолодой, но без вопросов талантливый чувак, а свет на его лице бликует так, что он кажется ребёнком от тайной связи Луи Армстронга и Долли Партон. Муха вслушивается в его голос, прикидывая, с чего лучше начать сразу после него, задумчиво щурится, в который уже раз слегка подтягивает колки. Он собран и сосредоточен, как будто через минуту ему выходить на сцену Карнеги-Холла, и его немного забавляет собственная серьёзность. А потом время подходит.
В зале мягкий полумрак, свет выставлен так, что кажется, будто небольшая сцена и вовсе тонет в темноте. Мухаммед улыбается клиентам мягкой, немного рассеянной улыбкой, говорит какую-то приветственную ерунду и тут кое-что замечает. Это "кое-что" сидит за столиком по близости от сцены, безумно сверкает глазами и даже при таком свете совершенно очевидно, что обдолбано оно просто в хлам.
- Твою мать!.. - шипит Муха сквозь зубы, спохватывается, что это может быть слышно в микрофон, улыбается снова, а потом с прежней улыбкой обещает своим слушателям песню "Долгая дорога на дальний юг" и начинает петь.
Пока звучит первая песня, становится ясно, что сегодня в "Ривер Фоллсе" будут не только скромные песни под гитару, но и самый настоящий перформанс: не сходя со своего места на сцене, Муха наблюдает, как Диего пляшет прямо за столом, улюлюкает прямо за столом, взмахивает руками прямо за столом. Одним словом, это долгое, красочное, а главное громкое шоу "Прямо за столом", от которого клиенты явно в шоке и которое у Мухи нет ни малейшей возможность прервать, не прервав одновременно с этим и своё выступление, так что остаётся только дико сверкать глазами в надежде, что Ди уймётся. Дурацкой, конечно, надежде. Когда на второй песне он срывается с места и с грохотом уносится в сторону туалетов, Мухаммед испытывает смесь облегчения и беспокойства за обдолбанного кретина. После пятой песни он уступает место роскошной каджунской красотке с её болотным блюзом, оставляет в тихом углу гитару и мчится к туалетам.
Дверь Муха распахивает так, что она со стуком отлетает об стену и тут же захлопывается у него за спиной.
- Ди, твою мать!.. - он не то орёт, не то рычит сквозь зубы. - Что это был за нахрен?! - Муха встрёпан и от злости даже дышит тяжело. - Что ты творишь?! Какого хера ты обдолбанный в хлам на моей грёбаной работе?! Ты же... - он неопределённо взмахивает рукой. - Да... глаза же  целиком чёрные! - желание вломить Диего вдруг становится таким сильным, что Муха скрещивает руки на груди, чтобы этого не сделать.

+2

4

Капли крови на белой рубашке. Так дико и так одновременно прекрасно. Инсталляция, которая выгодно гармонирует с моим смуглым телом. И бордовая дорожка над верхней губой - застывшая струйка крови, которая пролилась так внезапно, будто бы внутри опрокинули бокал красного вина. Я смотрел на себя в зеркало и не мог оторваться. Такое четкое изображение, такие яркие краски, но я не принимал экстази. Неужели можно добиться подобного эффекта, смешав кокс с чем-нибудь еще?
Умываю лицо холодной водой. Тру нос. Он снова начинает кровоточить. Есть вот с этим кокаином неприятная херня. В туалете появляется какой-то поклонник блюза. Смотрит на меня неодобрительно, вероятно, это его стул я задел, пробираясь к выходу. Изображаю для него надменное лицо. Хорошо, что он быстро сваливает, вновь оставляя меня в одиночестве. Вытираю кровь бумажным полотенцем и думаю про Муху. Парень ведь невероятно талантлив - учится в меде, свободно (хоть и забавно) говорит по-английски, играет на гитаре и поет. Нет, арабчик и раньше устраивал мне небольшие домашние концерты, и его голос всегда пронизывал меня до эрекции или же мурашек, но вот сегодня, на сцене, он смотрелся просто сногсшибательно. Весь такой из себя тоненький, но уверенный в себе. И ведь эта привередливая публика слушала его, затаив дыхание. Я не любитель блюза, зато огромный любитель Мухи. Нужно было купить ему букет и еще бумажный пакет с ручками-канатиками. Такие часто дарят фанаты. И мне всегда интересно, что они кладут вовнутрь. Никто ведь никогда не достает и не показывает их содержимое прямо на сцене. А жаль. Воистину любопытно. Я бы положил Мухаммеду в пакетик упаковку самых дорогих гандонов, коробку конфет с коньяком, свою обнаженную фотку и стильную расческу для волос. Вероятно, ему бы понравилось. Вообще-то я немного завидовал людям, которые могли расчесать свои волосы и выглядеть при этом восхитительно. Вот если причесать мои кудри, то я превращусь в пушистый одуван и меня, возможно, сразу же унесет куда-нибудь ветром. Гандоны тоже ведь полезный подарок, особенно, если они дорогие. Можно блеснуть роскошью и поднять себе цену в лице полового партнера. Надеть такой гандон - это все равно, что угостить половиной бокала хорошего вина. Стоят они примерно одинаково. Хотя, конечно, последний месяц мы трахаемся с Мухой без резинки. Но я ведь не единственный его партнер. Будет перед кем пыль в глаза пустить. Удивительно, но какие только мысли не посещают меня под кайфом. Кстати, удивительно, но двери туалетных кабинок дышат. Никогда этого раньше не замечал. Таращусь на них. Белые ламинированные двери делают вдох. А потом выдох. А потом вдох. Я дышу и смотрю, как дышат двери. Выдох. Вдох. Я делаю вдох, когда двери делают вдох. Я делаю выдох. Шкаф тоже. Я синхронизирую свое дыхание с дыханием шкафа.
Внезапно рядом со мной возникает Муха и начинает орать. Он почему-то очень напряжен, хотя на сцене был, наоборот, расслаблен. Стоит и машет руками прямо перед моим лицом. Арабы так часто делают. Я видел это в фильмах и в жизни тоже видел.
- А что случилось? - недоумеваю я, пытаясь увернуться от рук Мухи, вернее, протиснуться между ними, чтобы поцеловать его в злой рот. Быть нахмуренным арабчику тоже очень идет. Брови так кажутся еще толще, а глаза еще выразительней. В целом, по нему сейчас сильнее заметно, что он араб, нежели француз. Мне даже так больше нравится. Идея для следующего траха - разозлить Мухаммеда и трахнуть его арабскую сущность. Потому что когда он француз, то ведет себя как котик. Мне это тоже по душе, но я не против контрастов. - Ты говорил - приходи на мое выступление. И вот я пришел, а ты злой, как эти ваши там джинны, причем все вместе взятые.
Даю Мухе рассмотреть мои глаза. Зачем в них искать то, что он итак прекрасно знает. Не он ли еще совсем недавно по вечерам ужинал наркотиками прямо из моих рук. И вроде, как не кривился. Все ему нравилось. - Черные. Увидел в них что-то новое? Может быть то, чего не знал прежде? - делаю шаг вперед, сокращая между нами расстояние. - Ты напряжен. Взволнован выступлением? Хочешь расслабиться? - достаю из кармана маленький пакетик с белым порошком. Осталось совсем немного. Высыпаю его на подушечки указательного и средних пальцев. Подношу к носу Мухи. - Все хорошо, ладно? Я это я, а ты Муха - мой вечно влажный мальчик.

+3

5

Капли крови на белой рубашке. Красное и белое. И смуглая кожа Ди, кожа того оттенка, который при любом освещении кажется золотистым, будто подсвечен изнутри, и к такой коже тянет прикоснуться губами, пройтись по ней языком, пробуя на вкус и запоминая её. Отчего-то Муха уверен, что этот вкус был бы солоноватым, запомнился бы надолго, и он бы ещё чувствовал его перед сном, лёжа в постели и пытаясь рассмотреть калифорнийское небо в своё узкое окно.
Ди красивый, упоительно красивый, Муха давно это знает, узнал в самую первую ночь, когда они встретились в доме Кэла Лившица, а потом, не останавливаясь, до самого утра говорили и трахались, трахались и говорили и снова в обратном порядке. Вот только сейчас эта красота какая-то не такая, как всегда, в ней есть что-то болезненное, как будто надорванное изнутри, и глядя на кровь - красное на белом - всматриваясь в по-сумасшедшему чёрные глаза, Муха вдруг впервые видит, как наркотики словно заслоняют, подавляют в Ди всё остальное. Сейчас Муха не видит пустынного джинна, пришедшего за его душой, зато почти физически чувствует, как Ди источает наркотический дурман, и от этого делается тревожно, как если идёшь по берегу и вдруг понимаешь, что ещё один шаг - и ступишь в зыбучие пески.
- Ди, нет! - Муха взмахивает руками и беспорядочно отмахивается от попыток Диего его поцеловать. - Да нет же! - он отступает к стене. - Я злой, как тысяча джиннов, потому что ты обдолбанный, как... как торчок в свой самый последний день, мать твою! Ты хоть видел, что у тебя кровь?! Откуда она?! - стоило только это сказать, вернее, выкрикнуть, как Мухаммед вдруг отчётливо понимает: вовсе не только страх перед каким-то там зыбучим песком заставляет его орать на весь сортир, есть вещь куда важнее - страх за Диего.
Наверное, давно надо было пугаться, и он просто медленно соображает, но раньше это так не работало. Может, Мухаммед просто сам был слишком занят, пробуя всё новые наркотики с рук Диего, может, не видел его раньше вот таким, но сейчас всё казалось слишком ярким, слишком разительным, как будто кокаин просто заместил собой Ди, явился сюда в человеческом облике, улыбается и говорит, говорит, щедро, как всегда, предлагает поделиться кайфом. И напоминает, как оно у них всегда было и что Мухе на самом деле давно известно. От этого так и продирает холодом по позвоночнику, и Мухаммед вздрагивает.
- Увидел, что эти чёрные глаза напрочь в расфокусе. Прежде как-то не замечал, - глуховато рычит Муха сквозь зубы и сам не замечает, как снова повышает голос: - Ты, мать твою, пропал на неделю! Я тебе весь грёбаный телефон оборвал, думал, ты сдох от передоза или тебя, не знаю, на органы продали! - Муха отбрасывает назад упавшие на лицо волосы. - Потому что мне не похер, что с тобой, я... Нет, я не хочу расслабляться! - он с силой отталкивает руку с белым порошком, который обычно уже с жадностью вдыхал бы или неспешно слизывал, чтобы втереть в дёсны. - Ты это ты, и мне не плевать, - вдруг выдыхает Муха тише и злее и, схватив Диего за грудки, тянет его к себе. - У тебя, знаешь ли, наглый, настырный и очень доёбистый влажный мальчик, - Мухаммед усмехается и по-волчьи вздёргивает верхнюю губу.
Чёртов "влажный мальчик": он бы хотел сейчас просто быть зол до звёзд из глаз на эти слова, но вместо этого отчётливо чувствует, как в ответ на них начинает невесть откуда накатывать возбуждение, и тело пробирает жаром и странной дрожью. И подаётся ещё ближе к Ди, которого так и прожигает сейчас взглядом.

+2

6

Му-хам-мед. Имя у него как у террориста и глаза сейчас такие злые - поблескивают. Взгляд пронизывает и нанизывает. От зрачка к зрачку, будто лазером. Хочет Муха, чтобы эта ночь, которая во мне и вокруг меня отступила. А я впервые чувствую потребность поговорить о ней - о моей зависимости, поглотившей меня полностью. Я ведь не делю себя на прежнего и настоящего. И точно не на будущего. Глупо отрицать будто бы у меня оно есть. Я - Диего, а он - мой влажный мальчик. И я надеюсь, что так будет долго. Изменить что-то никто из нас не в силах. Я лишь хочу, чтобы Мухаммед меня принял. Таким безответственным и таким настоящим.
- Давай жить так, как никто никогда не жил? Грешно. Отважно.
Я пытаюсь удержать его руки. Приблизить своё лицо, но он меня избегает. Я понимаю почему. Сейчас смотреть на меня - все равно, что на краю бездны стоять. Но ничего другого я не могу ему пообещать. Пару лет назад я взял и отказался от любых обещаний самому себе. Другие тоже не должны стать исключениями. Я бы принимал настоящие наркотики самого детства, если знал об их существовании. Мне так было сложно с собой. Не мог с собой справиться. Дело даже не в гиперактивности. Я будто бы родился с недостающим очень важным звеном, отвечающим за самоконтроль. Без него люди чаще всего гибнут. Или же страдают, не находя себе место. Мысли в моей голове толкаются и отпихивают друг друга, пытаясь выяснить, какая из них самая главная.
Мой первый наркотик - риталин. Я начал принимать его в возрасте четырёх лет. Слабый психостимулятор для коррекции синдрома дефицита внимания. В некоторых странах он запрещён, в виду того, что есть риск затем переключиться на более сильные вещества. В моём случае, я просто нашёл способ, как помочь себе уже в более взрослой жизни. Я хочу рассказать об этом Мухе, потому что, как мне кажется, он сможет понять. Хочу, но не сейчас. Его злость передается мне по каким-то невиданным радио волнам. В этот момент я не думаю, что арабчик может просто за меня беспокоиться, поэтому воспринимаю его агрессию как должное. Я пропал. Я нашкодил. Я разочаровал.
- Да, пошел ты! - злюсь я, когда Муха в очередной раз отталкивает мою руку. Белый порошок рассыпается, падает на мои черные брюки. Мне не жаль их. Мне жаль себя. - Это кровь из моего носа, - подношу скромные остатки кокса ко рту и втираю их в десна. - Кокаин превращает слизистую в требуху. Ты же будущий доктор. Неужели не знал? Посмотрел на меня и вдруг осознанность проснулась?
Отступаю от Мухи и поворачиваюсь обратно к зеркалу. Мои зрачки и вправду размером с глазное яблоко. Выглядит пугающе. Наклоняю голову и из носа снова начинает течь кровь. Смываю ее в раковину под напором холодной воды. Не хочу больше смотреть на арабчика. Сразу же начинаю закипать.
- Ты как моя, Ма. Если я не беру трубку, то значит обязательно умер. Но ты в меня веришь, по ходу, еще меньше, раз считаешь, что все, что я могу - так это сдохнуть от передоза. Конечно, я перековеркал чужие слова, чтобы защитить свое дурацкое поведение. - Тебе стоило бы расслабиться, потому что ты ведешь себя, как придурок. Отчитываешь меня. Что я должен сказать тебе, что больше так никогда не буду? - ударяю ладонями по бортикам раковины. - Буду, блядь! Еще как буду! Если ты такой настырный, то ведь сможешь и дальше продолжать терпеть меня?
Даже под кайфом я понимаю, что не хочу завязывать с Мухой. Тупо прогонять его, когда мне так приятно чувствовать его рядом. Не только голым, но и одетым, смеющимся, играющим на гитаре, валяющимся на ковре в гостиной, рассказывающим свои арабские байки… Но я точно знаю, что не стану меняться не для кого-либо. Не брошу наркотики и не перестану пропадать.
- Ладно, я пойду. Отличный был концерт, Муха, - целую его в лоб. Успеваю это сделать, пока он снова меня не оттолкнул.

+3

7

Будто что-то надламывается. Будто ночь, наполнившая глаза Диего, ты, что чернее новолуний в Касабланке, вдруг потемнела ещё сильнее, а потом вдруг дрогнула и пошла трещинами. Можно ли разглядеть хоть какую-то эмоцию в этом обезумевшем взгляде? Можно ли верить тому, что увидишь? Можно ли позволить себе испытать какие-то чувства из-за увиденного? Мухаммед готов трижды ответить "да", а ещё готов чем угодно клясться, что видит за этой чернотой боль, знакомую, близкую и в то же время так непохожую на ту, что привычно испытывать ему самому.
Одним быстрым движением подавшись ближе, Муха обнимает лицо Диего ладонями, гладит большими пальцами скулы, еле ощутимо касается ресниц:
- Мы так и живём, хабиби, - подзабытое слово само срывается с губ, в голосе неожиданно прорывается горечь. - Мы ведь так и живём, - совсем тихо, почти полушёпотом. - И ещё - безоглядно.
Ни одного дня рядом с Диего Муха не жалел об этой безоглядности, он пил её жадно, как воду после долгого дневного перехода через пустыню. Не пожалел бы, наверное, и сейчас, если бы не эта странная тьма, которая сейчас наполняла Ди, выплёскивалась из него, которую он источал и которой дышал. Странные это чувства вызывало - смутную смесь страха, желчной злости и глухой боли, поселившейся глубоко под сердцем. На секунду Мухаммеду показалось, что у него получится, что он найдёт нужные слова, сможет их произнести так, чтобы не вышло искажённо или легковесно, но времени не хватает: Диего вспыхивает, взрывается, и всё вокруг меняется за долю секунды.
- Да он тебя самого в требуху превращает, не только слизистую! - мгновенно вскинувшись, рычит в ответ Муха. - Тебя как будто в стиральной машине прокрутили! - он нервно усмехается. - И не надо никакой грёбаной осознанности, чтобы это увидеть, мать твою! - может, надо бы остановиться? Выбрать другие слова, поаккуратнее, помягче, такие, которые не будут провоцировать? Если и надо, Муха уже не может этого сделать, он уже сорвался, теперь его только ветром несёт, и нет ничего невозможнее, чем на самого себя накинуть узду. Он отзывается глухим коротким рычанием на вид крови, которую Диего смывает в раковину, несколько секунд смотрит на неё, потом взмахивает руками, разом угрожающе и бессильно: - Да при чём тут это?! Я не отчитываю тебя, я не хочу, чтобы ты вот так сдох, потому что дорожу тобой, кретином! - никогда Мухе не составляло труда говорить о своих чувствах, а в таком запале слова и вовсе вылетают так, будто решили опережать друг друга. - Понимаешь ты это? Дорожу! Ты даже не представляешь себе, насколько я в тебя верю! И что думаю насчёт того, что ты можешь! Не путай мои слова! - слишком много крика, слишком много злости и смешивающейся с ней горечи, от которой спазмом перехватывает горло. Слишком горит голова, как будто разом подскочила температура. Муха тяжело, с хрипом переводит дыхание, это не помогает, и он продолжает задыхаться, а потом вдруг будто налетает на какое-то препятствие и беззвучно ахает: - Терпеть тебя?.. Ди, я...
Наверное, он совсем не ждал этого. Не ждал последней фразы и этого поцелуя в лоб, который вдруг кажется разом таким ласковым и таким безнадёжным. Его трясёт от всей адской смеси, которая сейчас клокочет внутри, а спазм вдруг сжимается сильнее от мысли, что сейчас Ди сначала отстранится ещё больше, а потом и в самом деле выйдет за двери, уйдёт, снова исчезнет. Что всё это случится именно после этих криков друг на друга, и он, Муха, останется здесь, а в обнимку с Ди навстречу влажной калифорнийской ночи уйдёт их общий весёлый друг кокаин. Самое естественное развитие событий. То самое развитие событий, которого так не хочется.
- Ди, подожди! - Муха порывисто подаётся за ним. - Не уходи, - обнимает за плечи, тянет к себе. - Не надо. Поедем ко мне. Я один сегодня. И я по тебе скучал. Даже несмотря на всё, что орал тут сейчас, - это не улыбка, скорее уж, невесёлая усмешка, но что есть, а крика в горле внезапно совсем не стало.

+2

8

Я благодарен Мухе за каждое сказанное слово. Даже за то, в котором он называет меня "кретином". Конечно, я не скажу ему об этом. Так я устроен. Буду гнуть свою линию дальше, но внутри меня вдруг становится очень тепло. Сложно разом описать это чувство. Мне повезло в жизни. Ведь рядом со мной были те люди, которым был важен именно я, а не только мои представления и "конкурсы". У меня была большая семья, которая, не смотря на все нюансы, поддерживала меня и дарила свою любовь. Возможно, я не был самым благодарным сыном и братом, но я старался. Правда. Как мог. А теперь еще мне достался этот чудесный арабский мальчик, которого я подцепил на дурацкой вечеринке Кэла Лившица. Марокканское золото, которое таяло в моих руках. Нас разделяют чужие постели, мой образ жизни, его учеба, но объединяет огромный дивный мир, который находится внутри каждого из нас. Видимо, в Мухе действительно много терпения, а во мне неотразимости, раз он обнимает меня за плечи и просит не уходить. Все клокочет: внутри и снаружи. Мне дурно от наркотиков и прекрасно от рук Мухаммеда. Меня мутит и меня вставляет одновременно.
- Нет. Поехали ко мне. Я хочу домой.
В начале весны родители отдали мне дом, который строился пару лет для кого-то из детей нашего многочисленного семейства. Он мне нравился, хотя и был воистину большим для одного человека. Все отделочные работы в нем были завершены, и теперь дом потихоньку наполнялся мебелью. По началу я пытался что-то выбирать сам, но мой энтузиазм быстро закончился, в итоге теперь этим занимается дизайн-бюро, а Па оплачивает многонулевые счета за их услуги. Не мебелью же из Икея его обставлять. Самостоятельно я обустроил себе только спальню и мастерскую. Последняя бесконечно радовала мой глаз. Переезд состоялся менее месяца назад. Никакого новоселья еще не было. Большая часть комнат пустовала. Кухню вообще собрали только на прошлой неделе. Состоятельные люди обычно не живут посреди ремонта, но не то чтобы у меня был большой выбор. Отношения с Ма в последнее время были просто ужасными. Па же выполнял свою работу платежного терминала, не слишком распыляясь на ведение задушевных бесед с сыном. Я знал, что если отбросить мой непонятный образ жизни, тяжелый характер и всем известную наркотическую зависимость, то родители мной все равно гордились. Возможно, не так как Марко - его стандартов никому не достичь, но тем не менее. Им льстило, что мои работы выставляются в знаменитых музеях современного искусства и критики находят их интересными. Было о чем поговорить на светских приемах. Ведь, что значит жить и постоянно взаимодействовать с Диего Мендесом никто из вне не знал. Эта сторона была спрятана за ширмой, и ее мои родители несли, как свой вечный тяжкий крест.

Подпирая собой фонарный столб напротив "Ривер Фоллс", я жду, своего марокканского друга, когда тот закончит собирать свои инструменты и умчит нас отсюда. Мимо меня проходит какая-то шумная компания. Видят пятна крови на рубашке - начинают доебываться. Вроде, дружелюбно, но бесят неимоверно. Посылаю их нахер. Они посылают меня в ответ.
- Торчок! - орет кто-то из них.
Мне плевать. Ищу в кармане сигареты, достаю айфон, он выскальзывает из рук и падает на асфальт. Не спешу за ним наклоняться. Закуриваю и смотрю, как из дверей заведения на меня надвигается Муха. Вижу его как будто в замедленном режиме. Вот идет он, а вот его волосы. Он вперед - они назад. Занятно.
- Сможешь вызвать такси? - спокойно спрашиваю я. - У меня телефон разрядился. Киваю на асфальт. Он лежит там экраном вниз. - Может еще и разбился, - констатирую факт и равнодушно пожимаю плечами.

+3

9

Диего не вырывается. Не пытается уйти, не пытается прогнать, даже, кажется, не напрягается у него в руках, и Мухе этого вполне достаточно. Вот они вдвоём: вот Ди, а вот он, и что бы ни случилось перед этим моментом, чего бы они друг другу ни наговорили, ничто их сейчас не разделяет, не заставляет смотреть друг на друга как на чужих или прятаться на прозрачными непробиваемыми стёклами, бросая сквозь них настороженные, опасливые взгляды. Между ними с первой встречи не было границ, и Муха испытывает почти физическое наслаждение, чувствуя, что и сейчас их нет, и всё так же можно ощущать Ди кожей, каждым дюймом, каждой малейшей долей своего существа. Это больше кокаина и лучше любого отсутствия ссор, о котором многие так отчаянно мечтают, это удивительно много, так много, как, наверное, и желать нельзя. Муха слышит голос Диего, кивает и крепче прижимает его к себе.
- Хорошо. Конечно, - очень тихо отзывается он, касаясь губами уха Диего. - Поехали домой. Ты только подожди меня снаружи пять минут, я заберу гитару и сразу выйду, - напоследок он почему-то ещё раз крепко сжимает объятия, будто боится, что иначе Ди сбежит, и выходит из туалета.
Ребята из клуба посматривают на него без осуждения - здесь ко всем иногда приходят и обычно это не респектабельные господа - но с явным любопытством. Мухаммед улыбается рассеянно и немного загадочно, в несколько слов напускает туману, потому как совершенно не хочет сейчас никому ни о чём рассказывать, встречается за сценой с арт-директором, который сыплет благодарностями и комплиментами и обещает напоследок сольник, "если всё пойдёт хорошо", а потом обещает лучше следить за посетителями, чтобы "подобное не повторилось". Мухаммед рассыпается в ответных благодарностях, а затем с ангельской улыбкой заверяет, что "буйный гость" его нисколько не сбил и не побеспокоил, и, по его мнению, нет никакой необходимости ужесточать правила заведения.
Когда наконец удаётся отделаться от всех желающих с ним пообщаться, гитару Муха убирает в футляр с той нежностью, с которой люди обычно укладывают в коляску младенца. Рассеянно думает о сегодняшнем успехе и почти сразу мысленно перескакивает на приход Ди. Ловит себя на том, что не помнит, когда в последний раз был с ним, ни на грош не будучи обдолбанным, а сразу вслед за этим на том, что сегодня совсем не против остаться трезвым или почти трезвым. И посмотреть, что будет, хоть от этой мысли почему-то не по себе. Здесь он обрывает собственные размышления - иногда и страшно, и не нужно слишком долго думать - закидывает на плечо футляр с гитарой и идёт на поиски Ди, который должен его ждать.

И действительно ждёт. Стоит на краю тротуара в своей заляпанной кровью рубашке, работает опорой для фонарного столба, выглядит совершенно умордованным и, как договаривались, ждёт. Зачем-то роется в карманах, торжественно роняет на землю айфон и даже не думает за ним наклоняться, только смотрит прямо перед собой, кажется, на самого Муху совершенно остекленевшими глазами.
Муха в несколько широких шагов оказывается рядом, одним длинным движением нагибается за пострадавшей техникой, мельком смотрит на длинную трещину на экране и протягивает айфон Ди.
- Не уверен, что он уцелел, но держи, - он прислоняется плечом к тому же фонарному столбу. - Сейчас вызову. Только я не знаю, где ты живёшь, помнишь? - Муха чуть улыбается. - Здорово, если ты записал или помнишь адрес, а то поедем по смутным ассоциациям, - улыбка становится чуть шире, длинные пальцы скользят по экрану, потом Муха прячет смартфон и прислоняется к Ди плечом. - Всё, сейчас будет, - он рассеянно щурится на вывеску "Ривер Фоллс", а потом вдруг прибавляет: - Спасибо, что пришёл сегодня послушать, - не глядя на Ди, Муха берёт его за руку, сплетается с ним пальцами и так и стоит, когда такси тормозит в паре шагов от них.

+2

10

Муха возвращает мне оброненный на асфальт телефон. На экране здоровенная трещина. Не знаю можно ли будет его полечить. Он был почти новым, и я даже немного привязался к нему, хотя и не был хорошим хозяином. Отставим лирику. Называю арабчику адрес своего дома. Даже немного волнительно. Я туда ещё толком никого не водил. Да и все наши прошлые разы мы либо вырубались прямо на вечеринках, либо ехали к Мухе. Мне не хотелось, чтобы мой дом испугал его своей фундаментальностью или же выдал во мне мажора, которым я в душе естественно не являлся. Но жить красиво мне нравилось, хотя я никогда не выебывался и не кичился этим.
Муха берет меня за руку. Его горячие пальцы переплетаются с моими. Прижимаю арабчика к себе, а он меня к столбу и так и стоим в ожидании такси. Я целую его в губы. Они мягкие и немного вишнёвые на вкус.

Мы почти на разговариваем в такси. Я печально смотрю в окно глазами смертельно обреченного больного. Мне и вправду немного грустно. Частично потому что отпустило, частично потому что очень устал быть собой. Рядом Муха, не выпускающий мою руку из своей. Он такой красивый и такой понимающий. В пору пустить слезу умиления, но вместо этого я просто поворачиваюсь к нему и молча улыбаюсь - крепко сжимаю его длинные пальцы. А затем укладываю свою кудрявую голову к нему на тонкое плечико, предварительно поцеловав чуть ниже уха, в место, где берет начало яремная вена.
И, возможно, я вырубился. Потому что Муха мне говорит, что мы приехали. Смотрю сонным взглядом на него, пытаясь понять, что от меня требуется. Осознаю, покидаю такси. Не заостряя внимание ни на одну из деталей, веду своего марокканского гостя через внутренний двор и его благоустроенный ландшафт.

- Постарайся не заблудиться, - усмехаюсь я, давая Мухе осмотреться. Дом утопает в полутьме. Я люблю такое освещение. Мне кажется, что я как кот, который видит в темноте лучше, чем при свете дня. Направляюсь через несколько гостиных на встречу к кухне. Винный холодильник забит вином Anselmo Méndez Vinho Verde. Откупориваю одну из бутылок и протягиваю арабчику, проделываю тоже самое с другой, но уже для себя. Будем хлестать из горла. Делаю глоток и сразу же понимаю какой именно сорт и год урожая я пью. Семейный бизнес. И каждый в нем дегустатор.
- Это мой Па, - говорю и тычу пальцем на марку производителя. - Ансельмо. Не знаю, зачем я хвастаюсь. Скорей всего, просто оправдываюсь перед Мухой из-за размеров дома и всей этой дорогущей мебели в нем. - А как зовут твоего? Мы ведь не разговаривали о семье, кроме того раза, когда соревновались количеством братьев  и сестер, пока я трахал своего марокканского любовника.
- Хочешь покурить? У меня закладка прямо в верхнем ящике кухонного острова, причем уже свернутая в жирненький косячок. Достаю и, недолго думая, закуриваю. Свободной рукой пытаюсь справиться с пуговицами заляпанной кровью белой рубашки. Наконец, у меня это получается. Подхожу к Мухе, чтобы тот помог ее с меня снять, а заодно пустить ему паровозик в рот.
- Не отказывайся, - строго смотрю на арабчика, порицая его позицию трезвости ума. - Это улетная травка. Очень расслабляющая. Приходится прижаться к его губам, вынуждая открыть их, чтобы впустить такой знакомый дым марихуаны. Мы так делали десяток раз. - Да, что с тобой?! - злюсь я, швыряясь рулоном бумажного полотенца куда-то вдаль. - Ну, как хочешь! Упускаешь кайф! Отступаю назад, делая пару глубоких тяжек. Смотрю на Муху своими угольными глазами. Любуюсь им. Этого мальчика создала природа, выточила его, как вода стеклышко. Кожа у него такая гладкая - хочется трогать ее, ласкать, бесконечно касаться. При этом его душа - вот что самое чудесное. Именно ее я чувствую в каждом манящем изгибе, пробую на язык, перебираю, зарываясь в длинных волосах.

+2

11

Поцелуй кажется сладковатым, терпким и почему-то одновременно немного солёным на вкус. Когда они его разрывают, Муха слегка пробует губы языком и думает, что этот вкус точно запомнится, как и множество других, которые за эти месяцы оставлял ему Диего. Вечер понемногу сгущается, а вместе с ним гуще и будто бы темнее становится усталость, которая касается его висков, слегка сжимает грудь, давит на плечи, и это немного тяжело, но до странности приятно, и хочется одновременно слушать это ощущение и чувствовать тепло и близость Ди.
Стоит им только оказаться в такси, как усталость отступает, а близости становится больше. Муха по-прежнему не разжимает пальцы, время от времени скользит немного рассеянным взглядом по противоположному окну, всматриваясь в отражение Диего. Чувствует его присутствие не только рукой, плечом, коленом, но и будто бы всем существом, словно Ди у него под кожей или даже глубже, внутри. И достаточно встретить его молчаливую улыбку, чтобы увериться: это действительно так, это на редкость глубокое проникновение, а сопротивляться ему совсем не хочется. Муха чуть жмурится, почувствовав лёгкий поцелуй, подаётся ещё ближе и теснее, чтобы подставить плечо, и так замирает: ему тихо и немного грустно, за окнами совсем темно, и всё вместе это создаёт странное, хрупкое чувство покоя.
Стоит труда вернуться в реальность, когда машина наконец тормозит у нужного дома, но Муха всё-таки заставляет себя встряхнуться и разбудить Ди, а потом первым выбирается из такси. Здесь тихо, есть внутренний двор, дом прямо-таки тонет в полумраке, и это неожиданно сильно перекликается с ночной Касабланкой, такой, какой она бывает, когда медленно и неохотно отходит от дневной жары. Муха не чувствует ностальгии, но ощущает смутное чувство узнавания и не может удержаться: крутит головой по сторонам в попытках разглядеть отличия и сходства и понять, может ли вообще быть хоть что-то общее между Калифорнией и Марокко.
- Не заблужусь! - негромко смеясь, отзывается он и скользит пальцами по стенам: включилась старая привычка, по которой, чтобы узнать что-то - или кого-то - нужно прикоснуться, попробовать на ощупь. - А если заблужусь, то ты же меня спасёшь, да? - он снова смеётся, но по интонации понятно, что нисколько не сомневается в своём спутнике.
Дом большой, богатый и даже в полумраке чувствуется, что роскошный. Больше и роскошнее, чем тот, что Муха оставил в Касабланке, и он усмехается себе под нос при мысли о том, какой завистью изошла бы чета Мансури, если бы всё это увидела, и скольких сил ей стоило бы эту зависть скрыть. Приятно думать, что они никогда не переступят здешний порог.
Муха принимает из рук Ди, благодарно улыбается и, сделав несколько больших глотков, блаженно прикрывает глаза: здесь не холодно, но тепло, которое от вина расходится по всему телу, всё равно кажется до неприличия приятным. Ещё один глоток, Муха облизывает губы, продлевая сладость на языке, и смотрит на этикету - и самом деле, "Ансельмо Мендес". Кажется, они раньше не говорили о семейном виноделии? Или говорили и надо просто меньше курить, чтобы всякие такие вещи о любовнике не выветривались из головы?
Муха улыбается, снова прикладывается к бутылке:
- "Ансельмо" - красивое имя. И охренительный винодел, я сто лет такого не пил, - он бы с удовольствием отвесил ещё пару комплиментов семейству Мендесов, но, как назло, звучит упоминание о его собственном отце, и это неожиданно. Так неожиданно, что на несколько секунд Муха заметно мрачнеет, потом опять пьёт и наконец откликается: - Хасан. Его зовут господин Хасан Мансури. Ему нравится быть господином и строить красивые дома в Касабланке. И иногда в Марракеше, - он хрипловато смеётся, смех тонет в новых глотках вина, и приходится помедлить прежде, чем поднять на Ди глаза: Муха слишком уж не уверен сейчас, что в них можно увидеть.
Вот только с Ди нельзя медлить: секунда - он говорит с тобой о семье, вторая - спрашивает о твоей, третья - стоит к тебе почти вплотную в окровавленной рубашке и с косяком на изготовку. От рубашки Муха его избавляет, а вот от косяка и паровозика технично пытается увернуться.
- Ди, нет! Не хочу! - он всё-таки вдыхает немного дыма из губ в губы, потом немного откидывается назад, чувствуя, как привычное марево, совсем лёгкое в этот раз, смешивается с винными парами в голове. - Не хочу сегодня, - Муха беззвучно усмехается, провожая взглядом бумажный рулон, а потом снова смотрит Ди в лицо: - У меня сегодня другой кайф: хочу побыть с тобой и быть трезвым. Ну, - он гладит ладонью бутылку, - наверное, допью. А так - трезвым, - губы Мухи улыбаются, но смотрит он серьёзно. Смотрит, не отрываясь, и как-то сами собой всплывают мысли о пустынных джиннах, те самые, которыми он делился с Ди в самую первую встречу. - У тебя глаза чёрные, - негромко произносит он то, что сказал в самом начале сегодняшнего вечера. - Как уголь. Хотя больше похожи на обсидиан. Я бы много их рисовал, если бы умел, - всё сегодня происходит как-то само собой, вот и эти слова тоже звучат именно так - неожиданно и естественно.

+2

12

Когда Муха говорит о своем отце, в его голосе слышится заметный холодок. Господин. Так не отзываются об отцах, которых любишь святой беззаветной любовью, прививаемой нам родителями с самого детства. Имя у него тоже строгое. Интересно, похож ли Муха на него внешне? От кого ему достались такие интересные черты лица? Принадлежат ли они отцу или все же больше матери? Я прикладываюсь к вину снова и снова, чтобы выветрить из себя осадок от чужих слов. Мои отношения с родителями были сложными не потому что Ма и Па были какими-то не такими, наоборот, они были отличными. Тут, скорее, дело было полностью во мне. Если бы я делал зарубку каждый раз, когда кто-то из моего окружения говорил мне что-то вроде: "С тобой слишком сложно" или "Все! Я больше не вывожу", то уже рухнуло бы ни одно дерево. Я так часто это слышал, что уже начал принимать, как само собой разумеющееся. Больно было всякий раз, но наркотики помогали не чувствовать себя сломленным. К тому же, я полностью осознавал свою вину. Люди быстро сходились со мной, покупаюсь на обманчивое чувство легкости, которое испарялось как только наше общение становилось более частым. Отношения весьма быстро заводили в тупик. Любые, даже дружеские.
- Это разве реально быть со мной трезвым? - усмехаюсь я, продолжая смотреть на арабчика с вызовом своими "угольными" глазами, как тот выразился. - Мы очень сильно рискуем, - втягиваю в себя тлеющий косяк. У меня где-то был нормальный вапорайзер специально под это дело, чтобы не курить, как старообрядец. Он и траву подогревает до нужного градуса, не позволяя ей прогорать слишком быстро. Вот только я его потерял какое-то время назад в этом доме. Неприятно будет, если кто-то типо мой сестрички Фелисити его найдет. Может быть она, кстати, скоро ко мне переедет. Дому нужна хозяйка, а мне любимая сестренка, которая так умело перебирает мои кудряшки своими тонкими пальчиками.
- А у тебя глаза хитрые. Что там у тебя на уме, Мухаммед? На каком языке ты думаешь? - спрашиваю я, усаживаясь на кухонный остров и распахивая перед арабчиком свои объятья. Маню его к себе руками и взглядом. И еще, возможно, голым торсом, в пленительность которого я искренне верю. И когда Муха подходит, то принимаюсь за его футболку. Тяну за ее края, вынуждаю поднять руки. Мне так легче дышится. Люблю, когда на нем мало одежды. Мы должны быть на равных. Моя рубашка минус его. Обнимаю его бедрами и приподнимаю острый подбородок тыльной стороной своей ладони. Откладываю косяк в сторону, чтобы заняться такими бесстыдными вишневыми губами. Мой язык почти сразу же жадно вторгается в его жаркий рот. Губы ласкают, зубы прикусывают. Все заняты делом, пока моя рука скользит по его шероховатой спине. Эти шрамы уже знакомы и изучены, но я так и не осмелился спросить об их происхождении. Мне кажется, что с Мухой, однажды, случилось что-то страшное и потому мой вопрос тут же воскресит воспоминания об этом. И ведь никому тогда не будет хорошо. Однако, чем дольше мы знакомы, тем меньше у меня остается возможностей отсрочить этот момент истины.
- У меня есть бассейн, - говорю прямо в губы. Рука уже, тем временем, скользнула по пояснице вниз и забралась под джинсы. - Хочешь поплавать? - сжимаю его ягодицу. - Голышом?
Признаться, мне хочется разложить Муху прямо сейчас и трахнуть вот на этом самом кухонном островке, но я трезво оцениваю свои возможности, которые благодаря всему принятому, смотрят ровно на полшестого. Да и сил у меня в целом, не так много. Я реально больше недели проебывался, обдалбывался и тусил. К тому же, трава меня окончательно разморила.
- Пошли, покажешь мне свой марокканский баттерфляй.
Спрыгиваю с островка и понимаю, что едва чувствую под собой ноги. Меня заносит, но мне удается во время за что-то ухватиться. Тяну Муху за собой еще через пару комнат, пока мы не оказываемся на возвышающейся над ландшафтом открытой веранде с инфинити бассейном.
- Снимай с себя и с меня все, - прошу я, избавляясь от обуви, наступив поочередно на задники.

+2

13

Может ли дым опьянять? Мухаммед не сомневается в том, что может, если срывается с губ Ди, и сейчас, хотя сам он не сделал ни одной затяжки, ему всё равно немного туманит голову, ведёт, затягивает в густой дымный водоворот, из которого потом наверняка не захочется выныривать. Обычно он бы нырнул в него с головой, но сегодняшний вечер на обычные мало похож, и на вопрос Ди, реально ли оставаться с ним трезвым, настойчиво хочется ответить утвердительно.
- Разве реально? - негромким, хрипловатым эхом переспрашивает Муха, молчит секунду, а потом неопределённо пожимает плечами: - Не знаю. Мы, кажется, ни разу не проверяли. Но рискнуть я точно согласен, - по его губам мелькает и мгновенно будто растворяется неясная, смутная улыбка.
Самое трудное в их встречах всегда - держаться от Ди хоть на каком-то расстоянии, и если желание от души затянуться косяком Муха решительно подавил, тут он с искушением не спорит: легко, одним движением подаётся ближе, оказывается между рук Диего, между его бёдер, касается кончиками пальцев голой груди, внимательно, требовательно заглядывает в угольные глаза, отчётливо различая огонь под этим углём. Они ведь и правда никогда не были вместе трезвыми, и сейчас Муха как будто рассматривает любовника впервые, впервые вглядывается в чёрные глаза, в изогнутые губы, всегда готовые улыбнуться и похожие на дугу лука. Пытается разгадать, то же ли самое видит, что привык видеть в алкогольном и наркотическом дурмане. Признаётся себе, что различает намного больше, вот только пока не может ни рассмотреть во всех деталях, ни назвать по имени. А потом тянется ещё ближе, выскальзывает из футболки, слушаясь ловких рук, и снова негромко смеётся:
- Я всегда думаю на смеси языков, Ди, теперь даже сразу на трёх, - Муха мягко скользит пальцами по губам любовника. - И на каждом - о тебе. Ты у меня на уме, - рука обводит линию челюсти и невесомо ложится на плечо Ди, которое кажется сейчас почти горячим.
Сопротивление всё же касается только наркотиков, во всём остальном Мухе привычно и удивительно легко слушаться любовника. Он слушается, когда Ди тянет его к себе ближе за подбородок. Слушается, почувствовав прикосновение его губ и приоткрывая свои навстречу. Слушается - и уже через несколько секунд отзывается таким жадным, нетерпеливым желанием, как будто только этой секунды и ждал, чтобы его показать. Муха целует Ди жарко, требовательно, почти грубо, как если бы хищно утолял голод, тихо стонет ему в губы, когда поцелуй становится больше похож на укус - и в тоже время нежно прижимает его к себе, беспорядочно поглаживает подрагивающей ладонью по лицу, по спутанным волосам, по плечам. И сам невольно вздрагивает под его руками, а потом негромко вскрикивает, когда рука Ди проскальзывает ему в джинсы.
- Хочу, - Муха отстраняется, чуть задыхаясь. Его глаза немного затуманены, по губам блуждает улыбка. - И именно голышом. Тем более, что марокканский баттерфляй - действительно баттерфляй, - он усмехается и мгновенно подаётся к Ди, когда того ведёт. - Пойдём. Наверное, в воде ты сейчас устойчивее.
Дом, в той части, через которую они идут, так же тонет в полумраке, как и все остальные комнаты, и Мухе приходит в голову, что это само по себе похоже на странный световой бассейн. А потом любые мысли исчезают: Муха выходит на веранду и невольно замирает при виде открывшейся картины. Ему кажется, что всё это одновременно уютно и немного нереально, что полумрак и вода полностью владеют этим местом, и он, наверное, был бы счастлив, если бы целиком в них растворился.
Обернувшись на голос Ди, он улыбается, потом сбрасывает с ног лоферы, одним движением выскальзывает из джинсов и делает несколько медленных шагов к любовнику. Проводит ладонями по его плечам, груди, животу, а потом опускается на колени, смотрит снизу вверх и, справившись с молнией, стягивает вниз джинсы Ди.
- Мне нравится, когда на тебе ничего нет, - тихо выдыхает Муха, оглаживая ладонями ягодицы, живот, бёдра Ди. Несколько секунд он медлит, по-прежнему стоя на коленях, а потом поднимается на ноги, так, чтобы при этом всем телом скользнуть по телу любовника. - Пойдём в воду, - Муха цепляет его руку пальцами, а потом отстраняется и первым спускается в бассейн. - Знаешь, мне часто кажется, что я должен жить в воде, - он улыбается Ди, глядя на него вполоборота, поводит плечами. - Совсем в воде. Я бы в ней немного растворялся, впитывал её, плавал, научился бы в кого-нибудь водного превращаться, - он коротко смеётся. - И приплывал бы с тобой разговаривать, - Муха мягким движением подплывает к краю бассейна и смотрит на Ди, мягко и непривычно внимательно.

+2

14

Муха думает обо мне. Почему? И как часто? Его слова эхом раздаются в моей голове, ударяясь о черепную коробку. Голова болит. Мигрень или побочка от огромного количества наркотиков, которые я в себя употребляю. Я вижу Муху таким, каким он есть, и удивляюсь, что он заслоняет мне всю остальную Вселенную. Я даю ему так мало, а он так щедро исполняет мои желания.
Не подчиняться, даже ему - он должен быть мне необходим лишь до тех пор, пока и он, и я располагаем абсолютной свободой. Например, его отъезд не должен вызывать у меня грусти. Моя душа обитает в его теле, когда ей требуется короткий отдых. И его тело всегда принимает ее с большой радостью, так как никто другой вокруг. Есть особый вид обладания Мухой - обладание им в его отсутствии.

И, конечно же, я тоже замираю, когда замирает он. Взгляд Мухи на уровне моего паха. Сам собой разумеющийся жест, но это не делает его менее пикантным. У нас с ним близость дальше содержимого наших трусов. И я это чувствую. Поэтому считаю арабчика прежде всего своим другом, а затем любовником. Как мы знаем, с первыми у меня напряженка. И? Его ладони оглаживают мои ягодицы, живот, бедра, проскальзывая мимо гениталий и, тем самым, бесконечно дразня. Тело - некое странное животное, которое сопровождает нас повсюду со своими насущными потребностями. Очень часто оно удовлетворяет свое любопытство или потребности, воспользовавшись моей рассеянностью. Это вроде того, как толкнуться вперед, на встречу губам Мухаммеда. Немного неуместный, но такой манящий жест. Но мой марокканский баттерфляй оказывается проворней - ускользает от меня в голубоватой воде. Его фигурка становится еще более хрупкой под освещением бассейна. Воздух больше не плавится. Вечерами калифорнийское лето более сносное, чем испанское и куда более, чем мадридское. Лето в Мадриде  - это когда мозг плавится одновременно с асфальтом.

Я сажусь на бортик бассейна. Пятая точка тут же ощущает приятную прохладу. За ней следуют ноги. Легонько болтаю ими, любуясь тем, как радуется воде арабский дельфин. То, что у одного - просто ямочка на щеке или родинка в уголке губ, у Мухаммеда - восхитительная деталь, совершенно преображающее его лицо во время улыбки. И интонация его - особая, неуловимая. Слушаешь его и думаешь, что ничего на свете тебя больше не интересует. Я благодарен за нашу встречу, вот только не знаю кого именно за нее благодарить. Не Лившица же?! Он, кажется, вообще мало понимал то, что происходило у него в доме в тот день.

- Ну и где же твой знаменитый марокканский баттерфляй? - коварно спрашиваю я, будто бы пытаюсь поймать Муху на слабо. Он подплывает к самому бортику. Скользит рукой, словно рыбьим хвостиком по моим ногам. - Можешь переехать ко мне и жить в бассейне, - смеюсь я на водные признания арабчика. - Я познакомлю тебя с Педро - чистильщиком бассейна и попрошу его, чтобы он тебя не выбрасывал, как жучков или дохлых мух, - пауза, - мух! - начинаю громко гоготать, упуская очевидную романтичность момента.

- Знаешь, я бы лучше выпустил тебя в океан, чтобы ты совращал моряков своим совершенно блядским взглядом, как Сирены. Хлопаю Муху по плечу, а затем спрыгиваю в воду, устроив небольшие брызги. Подплываю к нему сзади, желая забраться на спину, но снова сталкиваюсь с этими загадочными шрамами.Трогаю их подушечками пальцев. В воде они становятся будто бы заметней. Кажется, арабчик понимает, о чем я думаю. Он притих. Дую на те, что на поверхности, создавая холодок и вызывая мурашки.
- У тебя от меня мурашки. Я так и знал, - говорю я, продолжая дуть. - Видишь? Руки Мухаммеда быстро покрываются "гусиной кожей". Снова смотрю на его шрамы и не выдерживаю. - Расскажешь про них? - понимая, что больше не хочу откладывать этот разговор.

Отредактировано Diego Méndez (2020-08-05 23:46:25)

+2

15

Есть у воды одна особенность: когда смотришь на мир с её поверхности, всё кажется немного другим, не таким, как обычно, будто окрашено в некие особенные цвета, и каждый цвет немного пропитан вот этим особенным водным сиянием, которое можно заметить в том, как преломляется на коже яркий солнечный или вечерний призрачный свет. Муха тратит несколько секунд на то, чтобы проследить за бликами у себя на предплечье и на ладони, а потом поднимает взгляд, едва заметно, мягко улыбается и несколько секунд снизу вверх рассматривает Диего, устроившегося на бортике бассейна. Несколько секунд длится момент, который Муха ощущает удивительно остро: тихо на веранде вокруг них, тихо на душе и в мыслях, лёгкая, чуть подрагивающая рука будто сама собой скользит по ногам Диего. Муха не отводит взгляд, смотрит всё так же внимательно и мягко.
- Марокканский баттерфляй требует компании, а ты всё ещё на суше, - он негромко смеётся, щурясь и поднимая пальцами маленькие волны. Потом деланно серьёзнеет, склонив голову к плечу и как будто оценивая предложение о переезде, потом неторопливо, важно кивает: - Я подумаю насчёт переезда. Особенно, если Педро не только не будет меня выбрасывать, но и обеспечит удовлетворение всяких важных нужд, например, будет мне устраивать в бассейне небольшие шторма время от времени, чтобы я не скучал, и пригонять для меня каких-нибудь одиноких заблудившихся моряков. А то "не выбрасывать меня, как мух"! - он нарочито возмущённо фыркает, фырканье перекрывается громким хохотом Диего, и Муха, не выдержав, сначала независимо хмыкает, а потом и сам заходится громким, чуть хрипловатым смехом. И тут же снова щурится на любовника: - А вообще, трудно выкинуть муху, которая возвращается: я ведь всё время прилетал бы обратно. И снова прыгал в бассейн, туда же, где меня выловили. И если бы ты выпустил меня в океан, - Муха чуть сторонится, когда Диего прыгает в воду, подняв волну брызг, - я бы тоже вернулся. Вернулся бы с соблазнённой добычей, - он усмехается, потом подаётся ближе и выдыхает любовнику на ухо: - Мы с тобой ещё ни разу не делили красивых моряков-натуралов, одиноких и потерянных, - в глазах у него пляшут черти и яркие искры.
Это так странно, но с Ди хорошо, даже когда рядом какая-то печаль или усталость или попросту вечер начался трудно. Кажется, таких трудных, как сегодня, у них ещё не было, и никогда ещё Муха не испытывал столько серьёзных чувств, не успевал передумать столько мыслей, будучи вместе с Диего, как это было этим вечером. И всё равно сейчас было немного непривычно, немного странно - и очень хорошо.
Ди сзади, совсем близком, буквально дышит ему в затылок, эту близость невозможно не ощущать. Муха внутренне замирает, намеренно не оборачиваясь, желая продлить ощущения, потом негромко смеётся:
- У меня всегда от тебя мурашки, - он смотрит на гусиную кожу у себя на руке и на плече и немного откидывает голову назад: - Это всё нетерпение, возбуждение и твоё умение подбираться сзади, - Муха уже хочет снова рассмеяться, когда звучит вопрос, который заставляет смех застрять в горле, так и не прозвучав.
Муха не смотрит на Диего, непроизвольно сводит плечи, следит за бликами на поверхности воды так, как будто это что-то донельзя интересное. Конечно, рано или поздно он должен был спросить, Ди столько всего замечает, сколько от него обычно и не ожидают, а ещё никогда не был равнодушен, что бы там кто ни думал. Вот только Муха так и не придумал красивый, гладкий ответ на этот вопрос, не придумал за всё то время, что раздевается перед другими людьми. Что сказать? Правду? Так невозможно не хочется врать, такой почему-то неподходящий для вранья момент.
Муха глубоко вздыхает, проводит влажной ладонью по лицу. Плечи по-прежнему сведены.
- Да, - он коротко кивает. Не смотрит на Ди, но поворачивается к нему в профиль и теперь видит его боковым зрением. - Они от отца. От его ремня и трости. Он меня порол, когда я злил его, не слушался или "порочил семью", как он выражается. А я часто всё это делал, - Муха усмехается, но выходит дёргано и принуждённо. - Ставил на колени и порол, иногда под всякие молитвы, которые надо было читать, - с губ снова срывается короткий смешок, а потом Муха в воде разворачивается к Ди, широко улыбается ему: - Так нелепо, что я никогда ему не сопротивлялся, да? - и вроде бы хочется погасить улыбку, а она всё никак не желает исчезать, и почему-то от этого Мухе очень стыдно.

Отредактировано Muhammed Mansouri (2020-08-06 20:22:30)

+2

16

Странно, да. Люди такие разные и судьбы у каждого складывайся по своему. Вот я смотрю на исполосованную шрамами спину моего Мухи и мне плакать хочется. От осознания, что в жизни есть такие несправедливости, от грусти, что так часто плещется внутри меня и, возможно, от того - чтобы чувствовать себя мне нужны наркотики. Мы больше не говорим про воду и про то, как будем вместе делить красивых моряков-натуралов. Меня слова Мухи возвращают с небес на колючую землю. На ней плохо и тоскливо. Я хочу срочно чем-нибудь закинуться. Обнимаю арабчика со спины, прижимаю к себе. На этот раз без каких-либо намеков на пошлости. Теперь не до этого. Мои объятья крепкие и печальные. Хотел бы я найти нужные слова, но как не пытался не смог. Тишина немного успокаивает. Именно через неё я пытаюсь поддержать своего приятеля. Я ведь за эти полгода неплохо его узнал, чтобы понять за что и как часто мог наказывать его изверг-отец. Прижимаюсь губами к макушке. Целую. Много думаю. Продолжаю молчать.

Может я тебя выдумал, Мухаммед Монсури? Может и нет тебя вовсе? Может мне захотелось зацепиться за кого-то в мире, который стал для меня сплошным одиночеством? Мне так сложно объяснить кому-либо то, что происходит внутри меня, а вот ты меня будто бы понимаешь. Мне не только образ твой дорог, но и вся сущность. Я в естество твоё влюблён и в душу тоже. Смелости во мне слишком много, но именно в ней я зарываю свой главный страх - остаться одному, когда хлопнет дверь, через которую покинул комнату последний человек, который был мне дорог. Это ведь случится рано или поздно. Все поймут, какой обман скрывается за моей шальной улыбкой, за блеском карих глаз, за языком моим, за бесконечным потоком слов. Я ведь не просто так не рассказываю о себе. Я боюсь, что меня разоблачат.

- Я идиот. Прости, что не спросил раньше. Нужно было раньше спросить, но я струсил, - говорю я, ощущая практически физически как каждое слово выходит из моего рта. Мне и сейчас непросто. Веселиться и обдалбываться наркотой просто, а спросить о том, что каждый раз цепляет взгляд - сложно. Так я устроен. Ребёнок риталина. Самое стремное, что меня это даже не бесит.
Отступаю от Мухи и плыву на другой конец бассейна. Хочу немного встряхнуться, будто бы физическая нагрузка в моем состоянии поможет прочистить мозги. Вот он - рядом со мной и искренен, а я гребанный торчок, который даже не планирует что-то менять. И меня мутит. Ужасно. Внутренностный выкручивает, желчь обжигает стенки желудка. Меня вот-вот вывернет наизнанку и я отчетливо это чувствую.
- Извини, - выбираюсь из бассейна, с трудом подтянувшись на кафельном бортике. - Кажется, меня сейчас вырвет.
Иду в дом. С меня течёт вода. Опускаю голову. Я вижу ее под своими ступнями. И то, как безвольно колышется мой немаленькие размеров член. Я ведь не допускаю мысли, что однажды мое тело сгниет заживо. И не останется в нем больше ни тени от былой красоты - того, за что бы его могли полюбить.
Блюю прежде, чем успеваю опуститься на колени перед унитазом. Я ведь ни разу в него не ссал. Зато какое-то количество раз блевал. Туалет на первом этаже между кухней и бассейном - вот такое, значит, у него происхождение. Меня рвёт слюнной и чем-то жёлтым. Я не помню когда последний раз что-то ел или пил, кроме алкоголя. Из-за этого горло противно раздирает, будто бы его трут наждачной бумагой изнутри. Ещё одна волна, но вместо жижи череда спазмов. Снова и снова. В целом, я привык. Сижу голой задницей на полу и жду, когда хоть что-то изменится. Не хочу выглядеть жалким, если Муха зайдёт. Я ведь не такой. Я сложный, безумный, самодур, но не жалкий. В голову долбит пульс, мокрое от воды тело покрылось мурашками. Такие были у арабчика, но вот причина их была куда более приятной.
- Твой отец - ублюдок,  - говорю я Мухе, когда он появляется со стаканом воды. - Единственное насилие, которое применил отец по отношению ко мне - это запустил в меня кожаным домашним тапком. Кажется, у него был для этого повод. Мне было восемнадцать и я сидел на героине.

Отредактировано Diego Méndez (2020-08-15 20:36:34)

+2

17

Муха и сам не знает, какой реакции ждёт и ждёт ли её вообще. Почему-то больше всего он боится, что Диего сейчас сначала будет растерянно молчать, потом неловко попытается улыбнуться и скажет что-нибудь невнятно сочувственное. Он не представляет, как на это ответить, и чувствует, что это будет всё равно как пройтись тупым ножом по едва поджившей ране: вроде бы и не больно по-настоящему, но как-то пронимающе мучительно, почти невыносимо.
Мухе трудно сейчас выдерживать даже короткую паузу, и он всё-таки гасит собственную жалкую улыбку, прикрывает на секунду глаза - и уже в следующую секунду понимает, что ошибся, что Ди может удивить всегда: любовник, ни слова не говоря, обнимает его со спины и привлекает к себе. Перехватывает дыхание, сжимает странным спазмом горло, будто там замер не всхлип, не то вскрик, плечи на несколько секунд напрягаются, как если бы их свело судорогой - и разом расслабляются, поникают. Муха, немного отстранённо наблюдая за своим телом, чувствует, как в нём расслабляется буквально каждая мышца, прижимается к Диего теснее в ответ на поцелуй в макушку, прерывисто глубоко вздыхает. И вдруг испытывает странное, незнакомое ощущение: он дома. Речь не роскошном, прекрасно оформленном дизайнерами доме и уж точно не о беспорядочной, солнечной Калифорнии, нет, значение имеет только одно - он у Ди в руках, тут его дом, тут не ощущает пустоты, не слышит, как в душе гуляет ветер, тут ему дают почувствовать себя нужным, тут он, кажется, мог бы провести сколько угодно времени.
- Не говори ничего, - вполголоса отзывается Муха, всем телом прижимаясь к Диего. - Не из-за чего просить прощения. Всё так, как надо. Мне так хорошо сейчас... - так прямо об этом сказать кажется непривычной открытостью, но быть сейчас с любовником закрытым для Мухи абсолютная нелепость. Только не в этот момент. И он замирает ещё на несколько бесконечно долгих секунд, прикрыв глаза, и впитывая тепло и близость.
Странно, но когда Ди отстраняется, меняется настроение, но никуда не исчезает ощущение близости, Мухе по-прежнему кажется, что они как будто попали вдвоём в какое-то общее пространство, куда другим хода нет, да и не нужно. Чуть нахмурившись, он следит за тем, как Ди выбирается из бассейна и направляется к дому, колеблется секунду-другую, а потом одним длинным движением сам выпрыгивает на прохладный бортик и идёт следом. Сброшенная перед недолгим купанием одежда так и остаётся лежать чуть поодаль, сваленная бесформенной кучей.
Найти Ди не трудно, очень уж красноречивы раздающиеся в пустом доме звуки, да и водяную дорожку он за собой оставил что твой Мальчик-с-пальчик тропинку из хлебных крошек. Муха заворачивает на кухню, наливает стакан воды, прихватывает с собой рубашку любовника и вскоре появляется на пороге, где того по-прежнему выворачивает рвотными спазмами.
На Ди сейчас больно смотреть: он выглядит бледным, серым, а ещё - каким-то измученным и потерянным. Нет, он сейчас совсем не соблазнителен и даже не красив, мало кого украшают землистая бледность и гусиная кожа, и обычно Муху, сто лет не сближавшегося с любовниками, это оттолкнуло бы, но в этот раз всё иначе: сердце сжимает острой болью и непривычной пронзительной нежностью, от которой даже дышится труднее.
- Кажется, я ему тоже это говорил, вернее, кричал, когда мне было лет шестнадцать, - Муха усмехается и опускается рядом с Диего на колени. - Ему не понравилось, очень. И мне теперь страшно интересно, попал ли сеньор Ансельмо, - усмешка сменяется мягкой улыбкой. - На вот, выпей и расскажешь, - он вкладывает ему в руки стакан воды, набрасывает на плечи рубашку. - Я не знаю, где у тебя свежая одежда, - будто извиняясь, прибавляет Муха, пару секунд что-то прикидывает потом спрашивает: - У тебя есть иимбирь? Или просто чай и лимон? Я заварю. Надо бы успокоить рвоту, но есть тебе пока нельзя, - он совсем не уверен, захочет ли Ди принимать эту неожиданную бытовую заботу, которой раньше между ними не водилось, но но отставать не намерен. И даже не помнит сейчас толком, что сам так и не потратил минуту, чтобы хотя бы одеться.

+2

18

Нет, я ведь даже представить не могу, как Муха тонкий, хрупкий, но совершенно непокорный молча или с криками подставляет ублюдку-отцу свою спину. Его ремень ложится на нежную кожу рваными красными полосами. Каменный век. Камера пыток. Я пытаюсь прогнать эти мысли из своей головы, но мне чертовски сложно. Я не понимаю, почему он все это терпел. Я бы не смог. Абсолютно точно не смог. И как же мне повезло, что мои Ма и Па любят меня, не смотря ни на что. Никто из них ни разу не занес руку надо мной или кем-то из остальных детей. Я воспитывался в семье, где любой вид насилия был запрещен, хотя морально Ма любила выносить мозг. В этом нам с ней, впрочем, не было равных.
Делаю глоток воды. От него не лучше и не хуже. Никак. Во рту сухо, горло разодрали рвотные спазмы. Это ведь далеко не в первый раз. Нужно проспаться, а с утра заставить отодрать стенки желудка, закинувшись друг от друга каким-нибудь легким завтраком. Были еще одни колеса, которые позволяли почти мгновенно впадать в спячку, как черепаха или же сурок. Закинусь ими в тайне от Мухи, а то ему, кажется, итак впечатлений на сегодня многовато.
- Не помню попал Па в меня тапком или нет. Честно говоря, я вообще мало что помню с тех времен. Обрывками, - говорю я с легким сожалением в голосе. Впрочем, сейчас мой образ жизни не то чтобы сильно изменился. Разве что тяжелыми наркотиками я больше не балуюсь. Хотя мне кажется, что это до поры до времени. Я особо не интересовался, но уже знаю, где купить. Если сорвусь снова, то больше не лягу в клинику. Это то, что меня останавливает на самом деле. Я врачей боюсь. Смешно признавать, но так оно и есть. Не шприцов, скальпелей и прочих девайсов, а именно людей в белых халатах. Власти их и вседозволенности их боюсь. Я даже от своего старшего брата Марко вздрагиваю, когда он в медицинском халате. У меня эта травма после того, что было почти семь лет назад. Из окон моей палаты было видно и даже слышно океан. Я засыпал не в силах пошевелиться и думал, что вот-вот гигантская волна ворвется в помещение и смоет меня нахрен с этого света. Я цеплялся пальцами за простыни, рвал их до дыр, запутывался в одеяле, бесконечно потел и постоянно замерзал. Ломки были просто адскими. Я даже и не думал, что тело, которое внешне выглядит целым и невредимым, может так болеть. Хорошо, что меня никто, кроме самых близких не видел в таком состоянии. Иначе я бы сгорел со стыда. Ходил под себя. Ходил в трубку, торчащую из моего члена, блевал, кричал, плакал. Кстати, очень много плакал. Побороть депрессию оказалось сложнее всего. Я помню, когда одним прекрасным днем она меня отпустила. Мир будто бы стал даже не прежним, а еще лучше. Все вокруг пробудилось и я тоже ожил. Но наркоманов бывших не бывает…
- Забей. Нет у меня имбиря, да и чай мне не нужен, - произношу я, сплевывая на прощание в унитаз. Поднимаюсь на ноги. Нажимаю на слив. Кутаюсь в рубашку, которую мне принес Муха. Я ему благодарен. За то, что не читает нотаций. Я бы мог их послушать из вежливости, но мне бы не хотелось. Также как он не хотел говорить о своих шрамах. Но теперь мы знаем друг о друга больше. Я понял, что доверяю Мухе.  Это важно.
- Пойдем покажу тебе спальню. Она классная и я там еще никого не трахал, - обнимаю Мухаммеда за плечи. Стараюсь не наваливаться на него, но ноги меня практически не держат. По дороге на второй этаж цепляю с дивана сложенный кашемировый плед марки Glen стоимостью в полторы тысячи баксов и безжалостно прожженный сигаретой в прошлый вторник. Накидываю на арабчика. Он в нем кашемировый король.
Кровать не такая уж и огромная, как можно представить. Мне это не нужно. Зато приятная тональность в освещении и прочие уютные составляющие. Врубаю сплит на полную. Так я люблю и не терплю претензий. Одеяло у меня что надо. Завернуться  в него и уснуть - чудо из чудес.
- Располагайся, - кричу я Мухе, пропадая в гардеробной. Быстренько отыскиваю свою заначку. Две таблетки по язык и меня скоро вырубит, как рубильником.Возвращаюсь к арабчику.
- Знаешь, я безумно боюсь врачей. И когда ты станешь одним из них, то я тоже буду тебя бояться. А пока могу делать с тобой все, что захочу, но… не сегодня. Ложусь в кровать, не снимая рубашку. Тяну за собой Муху и зарываюсь ему головой под плед. Благочестиво складываю щеку на мое любимое место - бедро. В прямой близости с его аккуратным обрезанным членом. И так дивно от него пахнет. Целую его. Не могу себе отказать в этом удовольствии.

+2

19

Иногда люди упускают что-то, что было в их жизни, оно стирается, они потом с искренним сожалением говорят, что о чём-то не помнят, и ты искренне им сочувствуешь, потому как из их жизни выпал какой-то маленький, но важный осколок. Это как вылетает одно стёклышко из мозаики - и всё, она уже щербатая, с изъяном, едва похожа на себя прежнюю. Но только это иногда, а в других случаях люди вроде бы и сожалеют потере какого-то куска мозаики, но ты подспудно чувствуешь, как мало их огорчает собственная забывчивость, как немного хорошего там осталось. Почему-то сейчас, сидя рядом с Ди на полу и мягко обнимая его за плечи, Муха ловит себя на мысли, что он сейчас о воспоминаниях именно этого, второго сорта.
- Значит, не слишком хорошее было время, - негромко откликается он и незаметно для себя прижимается к Ди теснее. - Может, тогда и совсем не стоит помнить.
Он задумчиво рассматривает холодный пол и отстранённо думает, как здорово было бы иногда просто вылавливать и выбрасывать к чертям какие-то воспоминания по собственному выбору. Жаль, что все свои истории приходится всю жизнь таскать с собой, как тяжёлый багаж, его жизнь тогда началась бы здесь, в Калифорнии, может, даже с полгода назад всего началась бы. А так остаётся надеяться только на очень аккуратную и избирательную амнезию, которая выпиливает исключительно ненужное.
От странных мыслей Муху отвлекает голос Ди, который - откуда только силы взялись - без всякой помощи поднимается на ноги. Муха мгновенно подхватывается вслед за ним, подаётся ближе, чтобы быть под рукой.
- Спальня всегда лучше чая, - покладисто отзывается он, хотя втайне жалеет, что так и не смог Ди ничем накормить или хотя бы напоить. - Я ни разу ни у кого не был первым, но буду хоть у неё, раз на пока так обделена и обестрахана. Пойдём, - Муха не очень уверен, что Ди будет легко преодолеть нужную дистанцию, если спальня не на первом этаже, но да ничего, справятся как-нибудь.
Между тем, идти действительно приходится наверх. Ди почти бережен: укрывает ему плечи мягким, нежным кашемиром, старается не слишком сильно опираться, и за плед Муха благодарен, а вот на лишнюю аккуратность любовника нисколько не настроен. Тот почти физически сейчас источает усталость, предельную вымотанность, которую невозможно не ощущать, и Муха, ощущая её всем существом, больше всего хочет, чтобы Ди расслабился, чтобы не цеплялся за свои всегдашние лёгкость и яркость. Чтобы разрешил просто дотащить себя до нужной комнаты и уложить в постель.
В спальне мягкое освещение, и это просто подарок после бесконечно долгого дня. Муха выпускает любовника из рук, а сам, так и не скинув с плеч плед, опускается на край кровати. Прохладно, тихо, всё тело гудит, надо бы, наверное, сходить в душ, но не хочется даже думать о том, чтобы снова подниматься на ноги. Когда Ди возвращается в комнату, Муха окончательно отмахивается от любых лишних мыслей - они кажутся сейчас совсем ненужными - слушается его рук и забирается в кровать.
Тепло, уютно, легко дышится, Ди, запах которого он отличил бы даже в толпе из тысячи человек, совсем рядом. Муха улыбается, придвигается ближе, обнимает его.
- Может, когда я стану врачом, так и не будет, - вполголоса отзывается он. - Может, я помогу тебе перестать их бояться. То есть тогда уже - нас бояться.
Ди рядом, и можно чувствовать его тепло, его прикосновения, его дыхание, когда он ныряет под одеяло. А потом и его губы. Муха на несколько секунд замирает от этого поцелуя, прикрывает глаза, вздыхает прерывисто, потом беззвучно смеётся и крепче обнимает Ди, норовя при этом плотнее завернуть его в королевское одеяло, которое сейчас укрывает их обоих:
- Давай спи, - ласково, но настойчиво требует Муха. - Мансури-самый-младший уже тоже почти спит. Проснётся завтра, как только тебя почувствует. А сейчас - мертвецки спать, - и он крепко прижимает Ди к себе.
Кажется, в сегодняшнем вечере, начавшемся ссорой, а закончившемся неожиданной откровенностью и сном в одной постели без всякого секса, необычно и странно всё. И, кажется, как бы удивительно это ни было, но Муха совсем не против таких странностей.

+1

20

- Мой брат - врач, но этот факт никак не уменьшил мою фобию, - говорю я Мухе в паховую зону, разве что не использую его член, как микрофон. Мне так уютно лежать у него на горячем бедре, закутавшись в одеяло, как в кокон. - Я хожу к врачам только, когда умираю. А умираю я не так часто. Сегодня я просто подустал.
Мой организм давно работает на износ. Удивительно откуда во мне еще столько сил. Я настоящий здоровый лось, учитывая мои увлечения наркотиками и праздный образ жизни. Я ведь на самом деле прекрасно понимаю, что планомерно убиваю себя и с каждым днем все сильнее. Ничего не остается безнаказанным, даже мои семь жизней, однажды, иссякнут. А я ведь даже и не пытаюсь оттянуть неизбежное - живу на полную катушку без промедлений и коротких пауз. Мне сложно представить себя в будущем. Так, кстати, с самого детства было. Я понимал, что когда-нибудь мне стукнет тридцать, но вот на более поздний возраст не рассчитывал. Я никогда не представлял себя в браке или сидящем в окружении внуков на своем винограднике, как мой дед Марио. Ничего такого. Я даже свои скульптуры в музеи Уфицци никогда не представлял. Ведь для этого нужно быть точно старше тридцати. - Но из тебя точно получится отличный доктор. В тебе очень много сострадания, - произношу я из своего "убежища".

С Мухой все просто. Мы раздеваемся друг перед другом и ничего не скрываем. Это ведь одно и тоже. Это значит, что мы признаем, что у нас нет друг от друга тайн и что между нами произошло некое смешение, сращивание - волшебная метаморфоза. Мы больше не расстаемся, даже если один из нас отсутствует, второй не чувствует себя покинутым. Вытягиваюсь рядом с ним и заключаю его в свои объятья. Чувствуя мелкую дрожь, которая не прошенным гостем охватывает мое тело. Мне то холодно, то я горю. Обычное состояние. Целую сухими губами его нежную кожу на ключицах. Я рад, что он остался и теперь лежит рядом со мной. Вечер выдался стремным, но прокричавшись, мы стали еще ближе. - Ты ведь сможешь свести свои шрамы или они для тебя важны? Я допускал подобное. Иногда смотришь на шрамы и подобные им отметины на собственном теле с одной только мыслью -  немедленно перезагрузиться. Тело должно рассказывать свою историю, иначе зачем оно?

Я засыпаю, совершенно не отдавая себе отчет в этом. Просто проваливаюсь в моментальный и очень глубокий сон. Мне ничего не снится. Черная дыра поглотила мои сновидения. Мне галлюцинаций во время бодрствования хватает с лихвой. Не знаю, как при этом ведет себя мое тело во сне. Мы с ним в это время вполне себе можем разъединяться. Я вообще ничего не чувствую, даже холода, который нагнал в спальню мой очень мощный сплит. Просыпаюсь резко, будто бы у меня спиздили кислород из легких. Открываю глаза, пытаясь понять, где я и какое сейчас время суток. Лучи света пробираются через неплотно задернутые шторы. Во рту привкус каленого железа. Горло неистово саднит. Вижу часть Мухи, торчащую из-под одеяла. Цепляюсь за нее и следую пальцами вниз, пока не упираюсь в бедро. Оглаживаю его. Прикладываю к нему ладонь и подтягиваю себя поближе. Поерзав, устраиваюсь вплотную, почти как пазл, если не считать утренний стояк. От арабчика исходит слабое тепло. Видимо, он замерз, в устроенном мной импровизированным холодильнике. Скольжу пальцами по животу, спускаюсь чуть ниже. Оказывается, кто-то давно проснулся. Конечно же, не упускаю такую возможность. Скольжу по стоящему члену холодной ладонью, грязно лапая при этом Муху за зад.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » palo alto


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC