Yola Guidewill [Hargy Boydleen]
Это оказывается не так уж и сложно. Забыть про все установки, привыкнуть... читать дальше
RPG TOP
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
Jack

[telegram: cavalcanti_sun]
Aaron

[telegram: wtf_deer]
Lola

[telegram: kellzyaba]
Mary

[лс]
Tadeusz

[telegram: silt_strider]
Amelia

[telegram: potos_flavus]
Anton

[telegram: razumovsky_blya]
Darcy

[telegram: semilunaris]
Matt

[telegram: katrinelist]
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » за всё заплати во сто крат


за всё заплати во сто крат

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

https://i.imgur.com/zo8yZSw.gif
Christmas Day'2020

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-07-18 18:28:59)

+2

2

Я просыпаюсь, рядом Билл. Комната наполнена темнотой мирной ночи, черные шторы закрывают даже синий свет лунного пространства. Чувство тревоги рвет лёгкие, царапает их дикой кошкой. Что? Какие тому могут быть причины? Всё ведь хорошо, я дома, человек рядом со мной свой. Видимо приснилось что-то, а я даже не запомнила. Переворачиваюсь на другой бок. Странное чувство, не помню, как уснула, совсем с ума сошла. Беспокойно, словно надвигается буря, а под рукой даже захудалого зонта нет в наличии. Будто он мог бы как-либо вообще спасти от пронзающего ветра, сметающего на своем пути карточные домики людей. Мнимая безопасность. Как ненадежны наши убежища перед природой, перед другими людьми, перед техникой, войной, болезнями. Стены не укроют, не являются панацеей от всего и вся. Я всегда это знала более чем ясно, от чего же тогда мирная жизнь настолько меня расслабила, что позабыла об этом?
- Время, - произношу вслух, на тумбочке около кровати загорается бледно синий циферблат часов - 2:59. Нужно вновь попытаться уснуть, как на зло, сна ни в одном глазу не осталось. Оглушающий звук воды, которая льется в ванной, перебивает мысли, переключает на себя внимание. Иррационально, неверно, ничего подобного происходить не должно /когда это началось?/. Шейн не пошел бы к нам в ванну, да еще и в такое время. Я четко осознаю то, что там не сын. Мелкая дрожь загнанного в ловушку зверя от макушки до пят пробирает тело. Дверь ванной комнаты приоткрывается, тонкая полоса желтой нитью тянется по полу, бросается на стену напротив. Замирает дыхание. Хочу закричать, голоса нет, губы, словно кто-то склеил супер-клеем, сшил невидимыми нитями. Проснись, проснись, проснись, Билл. Нечто, что не имеет плоти, выползает, выходит, сочится в комнату, обходит кровать, зверем укладывается в моих ногах. Я не вижу ничего, но четко знаю - там кто-то есть. Ощущаю жесткую хватку скользких холодных лап вокруг своей лодыжки. Могу только мычать, хватаюсь за бывшего мужа. Спаси! Меня тянет за ногу, стаскивает вниз. Страшно так, словно за мной пришла сама госпожа смерть, либо же прислала кого-то из своих подручных...

Я просыпаюсь теперь уже по-настоящему. Дышу так, словно пробежала кросс, рука тут же ложится на живот. Потребность защищать единственно важное во мне в данный момент на уровне бессознательного. Дочь пинает меня крохотной ножкой по возложенной на неё руке, мол чего ты сама не спишь и меня будишь. Интересно, а она видит те же сны, что и я? Надеюсь, что нет. Это было бы слишком жестоко и несправедливо. Ведь те кошмары, которые прорезаются сквозь моё сознание - моя плата за прожитую жизнь не так, как следовало. Все еще тело колотит, пульс шкалит. Просто сон, это был самый обыкновенный ночной кошмар. Закрываю глаза, повторяю про себя "монстры не реальны, их нет", точно, как учила всегда делать Шейна. Всё равно вылезаю из под одеяла, даже не надеваю поверх ночной сорочки халат, бегу босыми ногами по коридору, по ступенькам вниз, в спальню, где спит в этот миг Лиам. Точно маленькая девочка, которой после страшного сновидения нужно прижаться к кому-то, кто сильнее, взрослее, кто отгонит каждого желающего причинить зло.
- Лиам! - открываю дверь, тут же к нему под одеяло лезу /невиданная близость/, громким шепотом бужу его, за плечо трясу, - Лиам, проснись, мне страшно. Кошмар приснился.
И лезу к нему под руку, чувствую его тепло, его мирное дыхание. Он и сам просыпается, пугаясь, что случилось не сразу понимает, какая опасность? В его инстинктах защищать своё потомство, а значит и женщину, что сейчас беременна от него. Мы почти что научились находится рядом друг с другом без бесконечных обвинительных взглядов, колких фраз, взаимных обвинений. Он практически переехал жить в мой дом, ведь в его я наотрез отказывалась перемещаться. Обстроился в гостевой спальне, теперь её и гостевой с трудом можно назвать. Какой уж это гость, что живет в ней на постоянной основе, вещи свои там разложил, притащил свой ноутбук. Шейн счастлив тому, что мы с Биллом теперь на одной территории, что есть у нас совместные завтраки и ужины, и папа с мамой каждый день под рукой не по отдельности. Он пошел в этом году в школу, вот уже полгода серьезный и взрослый. На Рождество в письме он не просил о том, чтоб мы с Лиамом съехались, ведь это случилось и без того. У нас получалось быть хорошими родителями, не так ли? И очень даже неплохими партнерами. Не без ссор и стычек, но всё же.
Всё же я не подпускала его слишком близко, держала дистанцию, чтоб не дай бог вновь под кожу горючей смесью. Осталось бы только выдать ему спички, шурх о пламя и я в огне. Тем более, что сейчас, когда кажется, что можем быть близки, как раньше, вероятность подобного исхода слишком велика.
Впервые с того злосчастного августа так близко к нему. Жмусь, словно втиснуться хочу, носом в шею дышу. Загребает меня руками огромными, сильными, крепкими, от этого становится спокойнее. Даже если что-то вдруг решит меня утащить себе, забрать, отобрать, украсть, он не даст, не разрешит, не позволит. Сломает этому руки, ноги, позвонки, выколет глаза, разорвет злобную пасть. Потому что, как бы там не было, моё, а своё отдают только, когда пульс остановился.
- Что-то меня хотело забрать себе, -, и это кажется таким нормальным, понятным естественным - быть рядом с ним, когда страшно. Даже от подобного пустяка, - Можно я посплю с тобой?

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-07-18 18:35:03)

+1

3

[indent] Вязкость сна, нагрянувшего долгожданно, вызванного усталостью, как чернокнижники призывают демонов и нечисть, вычерчивая кровью пентаграммы, увитые рунами и знаками. Лиам до конца не привыкает к новой реальности, пусть, как мантру, повторяет себе, что человек — животное, а животные отлично приспосабливаются /или подыхают — тут не то чтобы есть больше двух вариантов: черный или белый, какой цвет больше по вкусу?/. Но в новой реальности есть свои несомненные плюсы: радостное щебетание Шейна по утрам, когда они сидят все вместе за обеденным столом, а одежда на Элис в районе живота так однозначно и заметно начинает топорщиться, обтягивая округлые формы. Где-то там, внутри нее живет его дочь — он чувствовал ее движение под кожей, завороженный всматривался и даже получил разрешение потрогать, а после ощутил, как что-то толкнулось в ладонь. Маленькая ручка или ножка? Она оттолкнула его или дала пять? Он думает о том, что, видимо, они с Элис все же оказались способны создать из праха и пепла, из крови и страданий что-то невинное и стоящее целого мира. Во второй раз. Верующие говорят верно: "Неисповедимы пути Господни", и нет разницы, какого Господа они имеют ввиду: Аллаха, Будду или же Брахму. Ради этого стоит пожить на два дома, пусть большую часть времени все равно проводит гостевой спальне у бывшей жены. К радости сына. Самое главное — не привыкать, потому что иначе может стать действительно больно. Самое главное — не забывать, что между ними уже все давно лежит в руинах, как в одном из тех городов, что после войны исчезли со всех карт, потому что проще забыть, позволить природе разрушить основания и фундаменты, чем восстановить, сотворяя чудо откуда-то родом из алхимии, где так долго и безуспешно пытались создать золото из свинца.
[indent] Под подушкой такой родной и близкий телу Глок: его паранойя растет в течение жизни, подобно носу или ушам — удел того, кто играет на повышенных ставках, осваивая искусство ничем не подкрепленного, кроме разве что наглости, блефа. У него будто второй ребенок. Ставки повышаются с каждым днем, как повышается вес дочери, растущей в теле Элис. Чем больше успеваешь получить, тем больше когда-нибудь потеряешь, а терять ему совершенно не хочется. Он не из тех, кто умеет с легкостью отпускать. И забывать.
[indent] Ее шаги легки, дверь даже не скрипит, открываясь, но Флэнаган все равно что-то ч у в с т в у е т. Так львы понимают, что какой-то чужак забирается на территорию прайду. Он открывает глаза, но видит лишь Элис: в просторной ночнушке, на порой его комнаты. Сердце в груди пропускает пару ударов. Рука по инерции нащупывает рукоять Глока, пальцы привычно ложатся на предохранитель: один щелчок, и можно стрелять на поражение, пусть и позиция получится не самая удобная.
[indent] — Что случилось? — голос хрипит ото сна, на нем лишь пижамные штаны, но ему не составит труда вскочить и отправиться рвать глотки любому, кто посмеет потревожить покой его семьи. Ее голос дрожит, как и она /или ему кажется?/. Ластится, забираясь под одеяло, подныривая ему под руку, вынуждая себя обнимать. Так было когда-то давно, в другой жизни: когда они были счастливы и предпочитала убивать друг за друга, а не друг друга. Ее снова одолевают кошмары. Ему хочется спросить, а был ли в тех кошмарах он? Были ли их причиной он? Или все дело в гормонах и тревожности, что порой так свойственна беременна, но не спрашивает. Заталкивает пистолет ближе к изголовью кровати и прижимает Элис к себе двумя руками: все еще хрупкое тело, хранящее в себе самое ценное сокровище в мире.
[indent] — Все хорошо, ты в безопасности, — заботливо обнимает, вскользь целуя в висок и шепчет, поглаживая ее по спине: ладонь по острым углам лопаток, пальцами можно пересчитать позвонки. Он помнит, сколько их, как оказывается, едва касается. Разве он имеет право вот так ее успокаивать, как несчастного напуганного ребенка? Разве она может так быстро научиться не шарахаться от каждого его движения? Или кошмар был настолько реалистичным и пугающим? — Никто не посмеет прийти сюда и забрать тебя у меня, Элис. Я никому тебя не отдам. Ты в безопасности, я защищу тебя, — продолжает повторять, как мантру, точно это поможет сделать из набора звуков и букв прописную истину — нелепое самовнушение, издевательская капля воды для умирающего от жажды путника в пустыне. Вот только он верит в свои слова, как и в то, что не станет жалеть свой жизни, чтобы дать возможность его сыну вырасти, а дочери — родиться. — Конечно, можно. Если так тебе будет спокойнее, — без лишней доли сомнений отзывается, продолжая прижимать ее к себе, чувствовать жаркое дыхание, обжигающее шею. В этом нет никакого сексуального подтекста — только практически первобытная потребность быть опорой и защитой, разогнать демонов, которые могут помешать тем, кто ему дорог. Лиам чуть двигается, чтобы было удобнее лежать им обоим, подтягивает одеяло, накрывая ее плечи. Зажимает ее холодные стопы между своих стоп, чтобы согреть.
[indent] — Давным-давно, в те времена, когда горы были еще выше, а моря еще глубже, жила в прекрасном замке над озером девушка... — ласковым монотонным голосом начинает рассказывать придуманную им сказку про принцесс и рыцарей, которая непременно заканчивается хорошо, когда он, убеждаясь, что Элис забывается глубоким сном и дышит ровно, спокойно, замолкает, позволяя заснуть и себе, продолжая сжимать ее в объятиях с осознанием того, что верный Глок все еще под подушкой. Так, на всякий случай.
[LZ1]ЛИАМ ФЛЭНАГАН, 39 y.o.
profession: независимый консультант системного анализа, инфоброкер, специалист корпоративного саботажа
son: Shane Guido Flanagan (6 у.о.)[/LZ1][NIC]Liam Flanagan[/NIC][STA]rage bloats inside me[/STA][AVA]https://i.imgur.com/jkkINFR.gif[/AVA][SGN]I fear I might
explode
[/SGN]

+1

4

Его поцелуй в висок под покровом ночи становится слишком интимным. Дозиметр запредельно шкалит, мы умрем от лучевой болезни, но это будет потом. Потом, ведь сейчас это не имеет значения, никого веса, мизерное влияние. Такое не ощутимое, что даже червь сомнения не точит плоть. Сейчас никто из нас не сможет оторваться друг от друга, руки-ноги сплетены, ощущать дыхание на коже. Этот едва уловимый жест /от Билла мне/ наполнен нежностью. Лиам на какую-то секунду вновь становится моим, точно, как и я снова только его. Этот поцелуй - сонное утро сентября, которое собирает на себя едва уловимую дымку. Лето кончилось, загнало гуляк по домам. Всё для того, чтоб быть ближе, греться друг о друга, становится единым организмом, симбиозом. И он прижимает меня к себе, загребает в охапку, греет мои вечно холодные ноги. Казалось бы, всего лишь едва коснулся губами, а тут назревает шторм.
Никогда никому не отдаст. Это было таким откровенным враньём, огромной неправдой, жестокой, колкой, жгучей. Однажды я уже слышала этот текст из его уст и закончилась история такой огромной болью, что ещё раз пройти через каждый круг ада к самому центру я была определенно не готова. Нельзя верить, нельзя поддаваться тому, что слышу. Я обязана гнать куда подальше искушение впасть во власть сладкой иллюзии, сделать вид, что ничего не значит для меня каждое его слово. Я кремень, монолит, стена. Я глуха и слепа - ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не ощущаю.
Я пропала, потому что в его руках я хочу верить, что они никогда не разомкнут объятий. Мне хочется, чтоб он действительно меня никогда никому ни за что, чтоб в этот раз всё оказалось правдой. Забудет ли на утро, как утешал? Как прогонял кошмары. Будет ли его речь с лучами солнца лишь трёпом, тем необходимым, что заставило меня расслабиться, забыть о монстрах и уснуть? Я быстро проваливаюсь в сон, ведь ощущаю безопасность, ведь хочу быть обманутой сейчас. Он баюкает меня, как своё дитя, рассказывает сказку. Придумывает мир, где добро несомненно победит, где сильный поможет слабому, добрый научит добру злого. Где яркие краски, лёгкость, счастье. Нам бы туда.
Просыпаюсь всё так же в объятиях. Плотные шторы не позволяют яркому солнечному свету проникать в комнату. Мы всё ещё погружены в тень, в ней я ощущаю себя всегда комфортнее. Не спешу вылезать из-под одеяла. Я в эту ночь сделала не шаг к нему на встречу, нет, настоящий прыжок с обрыва прямиком в его руки. Закончится ли это плохо? Как быстро я стану сожалеть о непозволительной близости? О том, что он вновь сможет обнимать меня, когда захочет, быть рядом, попробовать выйти за рамки партнёров и родителей. Или сделать вид, что не к нему прибежала тогда, когда проснулась под гнетом своих пугал? Он ведь один из них, помнишь, Рут, один из них. Интересно, как давно он уже не спит? Не уходит, чтоб не разбудить меня, не тревожит моё спокойствие. Всё летит к чертям. Потягиваюсь, кладу ладонь на его щетину, поворачиваю лицо на себя. Какая же жизнь странная штука, как круто она умеет входить в повороты. Не исключено, что уже к вечеру мы вновь будем шипеть друг на друга, пытаться не плевать ядом, не задеть колкой фразой, потому что так надо. А ещё потому что Рождество и приедут наши семьи. Огромный театр, где каждый играет отведённую ему роль, натянув на лицо улыбку. Но пока что мы ещё не успели вылезти из под вуали, что скрывает нас от этого ужаса, отодвигает на задний план дурное. Я могу просто побыть без скорлупы и панциря. Может быть, мне приятно побыть без условных дистанций? Бардак в голове. Можно ли списать это на беременность?
- Доброе утро,- бормочу сонным голосом. Задержать бы мгновение, когда рой мыслей пчелиной стаей ещё не успел поселиться в голове. Хочу что-то сказать/важное ли?/, но вместо этого касаюсь поцелуем его губ. Хочу продолжать целовать его так долго, на сколько хватит дыхания, потому что аж желудок сводит от порыва чувств. Что ты, делаешь, Рут? Не к добру твоя слабость. Словно страха к нему вовсе нет. Нет-нет-нет. Этим утром не существует его. Нет претерзий, нет атаки и обороны, нет обвинений, адвокатов, нет громких и обидных слов.
- Ты говорил правду?- открываюсь шепчу в миллиметре от поцелуя, - Твои слова о том, что никто не отберёт меня у тебя? Что не отдашь?
А что я хотела услышать в ответ на свои вопросы? Какой бы мне хотелось, чтоб оказалась правда?
М, Рут, что скажешь? Ты хочешь, чтоб ты была всё ещё ему нужна? Всегда этого хотела, всегда думала, всегда знала, что даже если он не рядом, ты для него вечное свечение северной звезды, пристанище, дом, сокровище, таблетка аспирина, когда болит голова. Даже если сильная, самостоятельная, самодостаточная, даже когда никто не нужен, он - исключение из правил. Ты задаешь эти вопросы не для того, чтоб услышать опровержение, ты хочешь услышать утвердительный ответ. Потому что на самом деле никакой ты не кремень, ты мягкая, словно зефир и ты устала от всего дерьма, что происходило и происходит. От того, что нужно держать лицо, спину, марку, рассчитывать на себя, не имея родного плеча. А ещё ты всегда его любила. Любовь - это больно.
- Почему я все ещё тебя люблю, Билл?
Потому что не должна любить после всего того, что было между вами. Потому что уходили, терзали, потому что делали больно. Потому что ненависть - это самое нормальное, что должно быть. И ты приходила к нему раненная, с выкидышами от чужих мужчин, приходила после множества рук, после чужого табачного дыма в твоих волосах. Он трахал других женщин, строил с ними отношения, говорил тебе об этом. Он вычёркивать тебя из своей жизни, хоронил, уничтожал. Вы самая отвратительная парочка из всех возможных, вы пятнаете слово любовь своими ртами и тем не менее по итогу вот.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-07-19 22:05:42)

+1

5

[indent] Это непривычно: просыпаться в чужих объятиях — просыпаться в ее объятиях — даже по мерках их совместного прошлого: Элис всегда была туманом, исчезающим по утру; водой, стекающей с ладони, а после высыхающей на солнце; эфемерным воспоминанием, которое кажется истинным в первые секунды после пробуждения, но ускользающим из памяти позже. Но сейчас она рядом, все еще в его объятиях, жмется и дышит так горячо и жарко, словно ей уютно, словно чувствует себя в безопасности. Какие демоны продолжают терзать ее после смерти и воскрешения? Всех ли их уничтожили за шесть лет? Кто из старых остался, а кто является кем-то из новых? Она вряд ли расскажет, даже если он решит спросить, так что даже не собирается спрашивать; подтягивает одеяло вверх, накрывая ее плечи, прикрывает глаза, но не проваливаясь в сон или дрему — слушает чужое дыхание, чувствует чужое сердцебиение. Ему кажется, что прямо сейчас он касается крыльев бабочки — цветастой и яркой, посмотри внимательнее, вглядись в переливание красного и желтого, зеленого и синего; одно неверное движение, и крылья уже больше никогда не смогут поднять ее в воздух, а из-за этого ее жизнь будет сломана. Он ли уже ломал ей крылья? Он ли уже чинил их? Палач и лекарь в одном лице, как двуликий Янус: какой личиной повернется сегодня?
[indent] Она слабо шевелится, просыпаясь, и Лиам открывает глаза: смотрит, не моргая, пытаясь впитать в себя каждую черту ее заспанного, а оттого такого невинного нежного в своей милости лица. Ее ладошка теплая и трепетная ложится на его щеку, и он следует за ее движением, отдаваясь и подчиняясь, боясь спугнуть момент единения без горечи и жесткости, как в старые-добрые времена, когда нежность еще не стала восприниматься чем-то чужеродным, подлежащим уничтожению.
[indent] — Доброго утра, — мягко отвечает, но получается так, что говорит ей в губы, и последние буквы тонут в сладости поцелуя. Элис вся из себя — долгожданный, но запретный десерт с большим содержанием сахара для диабетика: нельзя, если не хочешь потонуть в смертельности гипергликемической комы, но Лиаму наплевать. Прижимается к ней ближе, скользит ладонью по спине вниз, очерчивая траекторией движения округлость ягодиц. Отказать ей, как отказать Афродите; отказаться от нее, как отрезать себе ногу, чтобы вырваться из капкана в слепой надежде, что и без конечности получится доползти до логова, чтобы зализать рану и оправиться, научиться скакать на трех лапах да не попасться на зуб другому какому хищнику. Гладит ее по щеке, прижимается носом к носу, заглядывая прямо в глаза: сейчас нет недосказанности и прежней злости, сейчас нет желания причинить боль и наблюдать за пламенем агонии, что медленно разгорается в глубине зрачков. Его переполняет нерастраченная нежность, которая ранее не успела пока еще трансформироваться в ненависть и темную, черную собственническую ревность, лишенную смысла, потому что ревность по сути своей иррациональна.
[indent] — Любой, кто попробует причинить тебе вред, кто попробует отнять тебя у меня, не отделается простой банальной пулей в лоб. Я буду отрезать от него кусок за куском, пока он не станет молить о смерти, пока жизни не станет ему настолько в тягость из-за боли страданий, которые я принесу ему. Я скормлю его руки собакам за одну только мысль о том, чтобы коснуться тебя, — медленно, с горячечной искренностью и верой в свои собственные слова говорит Лиам, обхватывая ее лицо ладонями, точно она может отвернуться, точно она может вновь расхотеть смотреть на него, смотреть ему в глаза. Он не врет для самого себя и не врет для нее: правда верит. И правда убьет: ему не привыкать пачкаться в чужой крови ради нее и за нее. — Ты — мать моих детей, Элис. Ты — моя семья. Никто не уйдет живым, если захочет причинить тебе боль, — бархатность ее кожи по его руками, тепло ее тела рядом с ним — это пьянит голову несбыточностью, точно уже наступило рождественское утро и настала пора разворачивать подарок, лежащий под елью с биркой, на которой написано его имя. Он хочет, что его имя было написано на ней, потому что в нем нет никакой святости, чтобы делать вид, что собственник внутри его готов рассматривать вариант, в котором любой другой мужчина станет называть ее своей и касаться так, словно имеет на это хоть какое-то право. Даже если они разведены, даже если они ненавидят друг друга все остальное время, кроме этого конкретного утра, — она принадлежит ему, а Флэнаган не любит делиться своим.
[indent] — Я не знаю, — предельно честно отвечает на ее вопрос и целует в лоб практически целомудрено, как целует любимых детей, как целуют драгоценных покойников; прижимает к себе, заставляя утыкаться носом в шею, обхватывает руками, запирая, как гусеницу в кокон /когда появится бабочка?/. — Но знаю, что не заслуживаю этого. Каждой секунды, что ты любишь меня, я не достоин, Элис, и вряд ли когда-нибудь стану достойным, — истина слетает с его губ выдохом смирения грешника, у которого достаточно наглости, чтобы снова смотреть ей в глаза. Несколько месяцев назад он насиловал ее в гостиной этого дома, а теперь наклоняется, целуя так бережно, как только умеет его грубое, выкованное в борьбе и ненависти тело, плавно опуская ее на лопатки, подминая под себя, хаотичными поцелуями покрывая лицо и шею, щекоча, дуя в чувствительное местечко под ухом, а следом прикусывая мочку, чтобы едва слышно прошептать /так шепчут самые сокровенные секреты иконам в церквях/:
[indent] — Я люблю тебя, и порой это сводит меня с ума.
[LZ1]ЛИАМ ФЛЭНАГАН, 39 y.o.
profession: независимый консультант системного анализа, инфоброкер, специалист корпоративного саботажа
son: Shane Guido Flanagan (6 у.о.)[/LZ1][NIC]Liam Flanagan[/NIC][STA]rage bloats inside me[/STA][AVA]https://i.imgur.com/jkkINFR.gif[/AVA][SGN]I fear I might
explode
[/SGN]

+1

6

Этот тихий штиль вызывал страх, беспокойство, заставлял душу сжиматься в преддверии чего-то ужасающего. Ведь не может быть всё так просто, не можем же мы просто вдруг вновь целовать друг друга, быть рядом. Без каких-то там прочих условностей, без острых шипов, без выстрелов, без протестующих, без криков, истерики, надрыва. Так не бывает, только не с нами, только не в этой вселенной. Я же точно знаю, Билл, что мы обречены, наша любовь будет запоминающейся, потому что её не успеет сожрать быт, мы не сможем друг другу надоесть до такой степени, что присутствие рядом будет скорее раздражать, чем приносить радость. Может это и к лучшему? Может это и хорошо, что так. Ты навсегда будешь бесконечно любимым, возвышенным над всеми, сколько бы горя между нами не разливалось. Я буду навсегда для тебя белым павлином, птицей счастья, синицей, что упорхнула, столько только ослабить хватку. Кошмарными тропами спасём нашу любовь от избитости, от привычки, от усталости. От того, что так наелись друг другом, что тошнит.
Я его семья. Я слышу настолько сам он уверовал в эти слова, не врёт, ни капли не врёт. Ни мне, ни себе, ни миру. И я верю, что если придет за мной беда, он не раздумывая броситься меня спасать. Я идиотка, ведь сделаю то же самое. И он держит моё лицо руками, вглядываться в мои глаза. Что ты там видишь? Что бы ты хотел там узреть? Какие чувства, эмоции, переживания? Ты даже не догадывается, что там за ширмой, потому что перед ней стоит маленькая бойкая девочка, что держит карманный нож, устремлённый на каждого, кто вдруг сделал хоть на шаг ближе положенного. Каждый подошедший - опасность. Эта маленькая девочка искренне верит в свои силы, в то, что грозная и страшная, что не испугается никакого зверя. Стой, стой тебе говорят, оставайся на расстоянии и так, чтоб руки твои видела, вверх подними!
Я целую его ладонь, он целует меня в лоб, в нос, прижимает к себе, как драгоценность. И я смеюсь, когда кладет на лопатки, когда целует и щекочет.
- Я не хочу, чтоб это утро заканчивалось. Пусть так будет всегда? - соври. Соври мне сейчас, скажи, что так и будет, что мы начнем новый отсчёт, что в этот раз всё обязательно будет иначе. Скажи, что мы наконец-то будем счастливы, что за всё уже заплатили, что весь мир от нас отстанет, позволит дышать друг другом, быть вместе. Скажи, что мы позволим себе это. Я так хочу, так сильно хочу этого сейчас. И черт возьми вновь хочется заплакать, но теперь уже от переизбытка чувств, что накрывают с головой и буйство гормонов во мне только способствует этому.
Услышав мой смех, в комнату врывается Шейн. Он удивлен видеть нас в одной комнате, но светиться от счастья. Настоящее Рождество. Мчит к нам, прыгает на кровать, залезает на спину Лиаму. А мне не верится, что это происходит со мной. Никогда даже допустить не могла подобную картинку мира, невообразимо. Дверь в комнату нараспашку, солнечный свет врывается к нам так резко, что я даже жмурюсь. Мы выглядим сейчас вполне обычной, вполне нормальной семьей. Выглядим счастливыми и беззаботными, зажившими от всех ранений, от каждого удара сошли уж синяки. Я целую Билла куда-то в щеку, затем сына. Может и правда действительно заслужили?
Вечером полный дом гостей. У нас собрались мои и его родители. Фленаганы старшие пришли парой. Острый взгляд Сибил устремлен на меня с неодобрением. Я то необратимое зло, с которым ей приходится мириться, которое укоренилось еще сильнее с того момента, как Билл сделал мне второго ребенка. И я всё никак не могла понять довольна ли она тем, что справляюсь с должностью матери? Ждала ли она на самом деле краха, поражения? Может быть единственное, чего ей хотелось это заполучить внука обратно, прогнать тем самым от себя одиночество, что в любом случае сопровождает старость?
С нами мой отец, который держится в привычном ему тоне. Такой же строгий и ровный. Он не верит тому, что Лиам может хоть как-то принести мне счастье, но вслух не осуждает, по крайней мере при мне. Тем не менее, Рег выглядит довольным от того, что скоро у него появится еще одна внучка, не отлипает от меня целый вечер и рассказывает что-то в мой живот.
- Паааа, ты её замучаешь, - кладу ладонь на пузо, что кажется стало расти не по дням, а по часам. Дочь моментально отвечает толчком, словно дает понять, что мама не права, пусть дедушка продолжает. Шейн на пару с Рут младшей разрывают подарочные упаковки, радуются новым забавам и наминают конфеты за обе щеки. Фред с женой что-то увлеченно рассказывают о своё карантине, проведенном в Испании на берегу моря. Они скоро планируют снова куда-то уехать, скорее всего переместиться к родным краям.
- Рут, тебе же понравилось жить в Копенгагене? - спрашивает у меня, я киваю утвердительно. Еще бы причина моей поездки туда была иной. Дом мой наполнился шумом и радостью, непринужденностью. Все слегка пьяны /кроме меня и детей/, сыты, лениво поглядывают на часы, ведь время ползет к десяти. Я усаживаюсь рядом с Лиамом, так, чтоб он мог забросить на меня одну руку, обнимая и притягивая ближе, уминаю уже третий кусок биф веллингтона /спасибо папе за заботу/ за этот вечер и кажется готова съесть еще столько же, заедая сверху конфетами и молочным коктейлем. Аппетит страшный.
- Мы поедем, - первым среди гостей говорит отец Лиама, - Поздно уже, Рут нужно отдыхать сейчас больше.
Фред тут же поддерживает мысль, начиная собираться на выход. А я на самом деле ничуть не устала ни от вечера, ни от них всех. Тем более, что Шейн чувствует себя превосходно в то время, когда семья в сборе.

+1

7

[indent] Ему хочется, чтобы все происходящее могло стать их "навсегда"; финальные титры, вылезающие поверх последних кадров фильма с непременно счастливым концом; трогательная диснеевская песенка, под которую опускается занавес. Каждому хочется получить свой кусок радости и тепла, а аппетит, как известно, по большей части приходит во время еды. Ее ласковый и радостный смех, его ребенка, толкающийся изнутри ее живота, бархатность кожи под ладонями, опьяняющий запах облепихи, сладость губ — кружится голова от переизбытка эмоций и чувств, точно вот-вот начнется сенситивная перегрузка, но ему это нравится. Шейн прерывает их единение, и на его личике через удивленное неверие расцветает широкая улыбка, когда он заскакивает на кровать к родителям: это его лучший рождественский подарок, подарок от Санты, пришедший чуть позже положенного срока — разве этот невинный малыш, который так задорно смеется, когда отец катает его на спине, изображая самолет, не заслуживает исполнения столько милого и невинного желания, как жить в полной нормальной семье? Разве они, как любящие родители, не должны сделать все, чтобы реализовать это самое желание?
[indent] Лиам смеется, и на его щеке теплом жжется ее легкий поцелуй; где-то начинается обратный отсчет, но он об этом не знает.
[indent] Впервые за долгое время он не вспоминает о своей не самой законной работе, о том чудовищном способе, которым была зачата их дочь, о том, что они далеко не идеальная американская семья, какую так любят показывать в средствах массовой культуры, несмотря на бассейн на заднем дворе и огромную праздничную ель в гостиной. Запах гнилья их давно разрушенных отношений, выстраиваемых заново, доставаемых со дна, маскируется ароматом хвои и мяса для праздничного ужина. Лиам даже проводит долгий разговор с матерью, повторяющийся изо дня в день на протяжении недели, чтобы убедить ту вести себя во время семейного собрания прилично: в конце концов это его жизнь и только ему решать, что с ней делать и с кем проживать. Разговор дает результаты: мать держится в рамках приличия, не дружелюбия,  — ее неодобрительные взгляды и недовольно поджатые губы не заметит разве что слепой — но это уже существенное достижение. Флэнаган думает, что однажды она привыкнет, как привыкнет отец Элис, и спустя несколько лет от неловкости не останется и следа, а вместе с Шейном и Рут-младшей по гостиной маленьким ураганом, состоящим из радости и смеха, будет носиться их дочь. Дочь, для которой пора придумывать имя, и это то, чем им стоит обсудить с Элис, быть может, завтра. Его принцессу должны будут и звать по-королевски — в этом нет никакого сомнения.
[indent] — Мне кажется, все прошло весьма неплохо, несмотря на обстоятельства, — когда гости расходятся, замечает Лиам и целует жену в макушку, подходя со спины и обнимая. — Я все здесь уберу, а тебе и правда стоит отдохнуть, как и папиной принцессе, — заботливо гладит округлившийся животик Элис, а после целует его, чувствуя, как ребенок внутри пинается, решая, что дочери, должно быть, это нравится. Все происходящее настолько нереально, что становится страшно.
[indent] Раздается дверной звонок. Флэнаган показывает жестом, что нет нужды ей вставать — он откроет сам. Ему кажется, что кто-то из их гостей что-то забыл и решил забрать, пока не уехали слишком далеко.
[indent] — Уже соскучились, — со смехом начинает говорить, открывая дверь, и улыбка резко слетает с его лица опавшим лепестком увядающей розы, и фразу заканчивает по инерции  бесцветным голосом, точно кто-то щедро плещет на красочную картину растворителем, — по нам, — ему в лоб утыкается дуло глушителя пистолета, который держит какой-то головорез в черном костюме и непомерно большими мышцами, отчего напоминает гору. Лиаму кажется, что у мужика нет шеи и будет очень сложно что-то с ним сделать, чтобы не пустить того в дом, тем более что за его спиной маячат еще двое. Флэнаган пытается просчитать варианты, сглатывает: Глок лежит под подушкой в спальне.
[indent] — Майкл, не будь так невежлив, — откуда-то из-за спин незванных гостей раздается спокойный голос, и громилы расступаются в стороны, как море перед Моисеем, пропуская вперед высокого, худощавого молодого человека, явно младше самого Лиама, одетого в черный костюм-тройку, какие обычно носят работники похоронного бюро. Он видит его лично во второй раз в жизни, но отчего-то этот факт не внушает доверия. Наоборот — настораживает. Человек улыбается, но глаза, кажущиеся зелеными, остаются холодными и будто бы мертвыми, как у ящерицы. В нем не чувствуется никакой искренности — лишь леденящая лживость, будто к ним в дверь стучится сам Локи. — Мы пришли поздравить Вас и Вашу семью с близящимся Рождеством, мистер Флэнаган, — демонстрирует большую коробку, завернутую в подарочную упаковку, в своих руках и продолжает дружелюбно улыбаться, хотя отчего-то Лиаму кажется, что аллигатор бы своему обеду улыбался теплее. — Позволите войти? — в вопросе толком нет вопроса — лишь сухая констатация факта, и ничего не остается, как сделать несколько шагов назад, открывая проход. Человек в черном, явно раздающий приказы, выразительно смотрит на громилу с оружием, чуть наклоняя голову вбок, и тот слушается немого упрека, убирая оружие за спину.
[indent] Они проходят в гостиную — подозрительная делегация из нескольких мужчин, и Лиам красноречиво смотрит на Элис, точно пытается не закричать: "Хватай Шейна и беги!", пока их сын смотрит на незнакомцев с настороженным любопытством ребенка, прижимая к груди новенький грузовик. Человек в черном проходит вперед, пока его люди занимают стратегически важные позиции у двери и окон. Легко наклоняет голову в знак приветствия.
[indent] — Прошу простить нас за это вторжение, но я подумал, что будет более невежливо прерывать Ваш семейный ужин, — его речь льется плавно, как паук плетет свою паутину. Лиам делает шаг ближе к Элис, выступая перед ней. — О, пожалуйста, не нужно так явно показывать свое намерение бежать: это столь алогично в нынешней ситуации, мистер Флэнаган, что я практически чувствую себя оскорбленным, — с равнодушной усмешкой замечает их незваный гость, а после делает шаг по направлению к Шейну, остро смотрит на Лиама и Элис, будто предупреждая, что ему не стоит мешать, присаживается перед ребенком на корточки и протягивает принесенный с собой подарок. — Шейн, верно? Меня зовут Джонатан. Ты же дашь нам с твоими родителями кое-что обсудить, пока мой друг Гарри, — указывает ладонью на одного из своих подручных: низкорослого мужчину с ясными голубыми глазами, — поможет тебе с распаковкой подарка от Санты?
[indent] Шейн, как послушный мальчик, смотрит на родителей, точно спрашивая разрешения, но прижимает заветный подарок к груди с горящими глазами, отбрасывая грузовик в сторону. Человек с глазами ящерицы смотрит весьма красноречиво: дает шанс и одновременно берет заложника, и его взгляд отчего-то становится пронзительным и немного грустным, точно у бездомного котенка, пока смотрит на мальчика. Гарри тем временем уводит ребенка наверх, и они что-то тихо обсуждают, кажется, содержимое подарочной коробки. Вскоре сверху доносятся звуки рождественских песен: там включают музыку, чтобы ничего не отвлекало от сборки конструктора.
[indent] — Не волнуйтесь: у Гарри трое детей и инженерное образование — они смогут справиться с конструктором Lego без проблем, — мягко замечает незваный гость, обращая свое внимание на хозяйку дома. — Полагаю, Вы не понимаете, что происходит, мисс Флэнаган. Или предпочитаете, чтобы Вас называли мисс Хансен? — говорить так, точно они находятся на светском приеме и проводят скучную процедуру знакомства. Лиам дергается: напряжение нарастает в том числе и внутри него, на скулах начинают ходить желваки. Если бы не тот факт, что его сын находится в другой комнате в компании одного из громил этого франта, давно бы уже ринулся в бой. Пока же лишь сжимает руки в кулаки.
[indent] — Какого хера тебе надо от меня, Грин? — рычит сквозь сомкнутые зубы Флэнаган, чем вызывает лишь недовольное цыкание: молодой человек осуждающе качает головой.
[indent] — Для начала, чтобы Вы вели себя подобающим образом в присутствии дамы, — легко морщится с поенебрежением. — А затем — деньги, которые Вы получили за свои услуги, плюс компенсацию морального ущерба. Все же Ваше неподобающее отношение к работе усложнило мне реализацию моих планов, — с тем же неестественным спокойствием продолжает говорить Грин, медленно снимая с себя пиджак и педантично вешая его на спинку стула. Кивок головой: двое подручных моментально срываются с места и хватают Лиама за руки, бьют под дых несколько раз, отчего тот начинает захлебываться воздухом. Ударяют между лопаток, заставляя встать на колени. Грин тем временем расстегивает пуговицы на манжетах рубашки, чтобы закатать рукава до локтей; черный жилет плотно облегает поджарое гибкое тело. — Пожалуйста, мистер Флэнаган, будьте тише, — чинно обращается, едва смотря на Лиама, который отплевывается, а после поднимает голову, чтобы посмотреть со жгучей ненавистью. Пытается вырваться, за что получает по затылку. Грин даже не дергается — поворачивается к Элис и спрашивает:
[indent] — Кого Вы любите больше: Вашего сына или нерожденного ребенка? — и смотрит так внимательно, будто от этого ответа зависит судьба мира; так обреченно печально, будто судья уже вынес приговор, и эхо стука молотка все еще отражается от стен.
[indent] — Не смей ее трогать, ублюдок! — рычит Флэнаган, вырываясь и обмениваясь несколькими ударами с громилами, которые его держат. Грин не обращает на это никакого внимания: сверлит взглядом беременную женщину, ожидая ответа. Лиама прижимают к полу, скручивая руки за спиной и для надежности садясь сверху.
[indent] — Так кого Вы любите больше, мисс? — продолжает настаивать на получении ответа Грин, заканчивая с рукавами и обнажая жилистые руки с изящными запястьями.
[LZ1]ЛИАМ ФЛЭНАГАН, 39 y.o.
profession: независимый консультант системного анализа, инфоброкер, специалист корпоративного саботажа
son: Shane Guido Flanagan (6 у.о.)[/LZ1][NIC]Liam Flanagan[/NIC][STA]rage bloats inside me[/STA][AVA]https://i.imgur.com/jkkINFR.gif[/AVA][SGN]I fear I might
explode
[/SGN]

+1

8

Он ласков и обходителен, словно кот, который выпрашивает добавку к своей порции в миске. Обнимает, целует, ластиться. Мне хорошо, сыто, спокойно лениво. Уже совсем забылись кошмары, которые мучили этой ночью. Всё прошло, растворилось исчезло. Остались только мы, только моя семья, только счастье и радость от всего, что происходит. Хочется запечатлеть эти чувства, словно на фотопленку, вставить в рамочку и смотреть каждый раз, когда сомневаешься в верности своих шагов. Все же где-то мы не ошиблись, когда сохранили жизнь дочери, когда дали шанс в первую очередь себе. Дали шанс сыну быть счастливым, ощущать себя полноценно. Дали возможность нашим семьям наконец-то стать спокойными за наши жизни. Мы вновь вместе? Не так ли? Вновь по одну сторону баррикад.
- Всё прошло более чем хорошо, - соглашаюсь с его словами. Никто не пытался уничтожить друг друга колкими фразами, никто не шел друг на друга войной. Просто родственники, которые, как и другие семьи, иногда находятся не в самых теплых отношениях. Бывает. При этом им хватает ума и здравомыслия оценивать уместность конфликта, в конце концов, отбросить лишнее и просто наслаждаться вечером. Я совершенно с теплыми чувствами отношусь к отцу Билла еще с того времени, как мы с крохотным новорожденным Шейном жили в их доме. И сегодня он служил громоотводом для своей жены. Он прекрасно нашел общий язык с Регнером, с Уилом и даже с маленькой Эрикой. Отец Билла, словно сам был Санта Клаусом. Такой же широкостный, упитанный и с бородой.
От мирных мыслей отвлекает звонок в дверь, Лиам уходит открывать, а мне попросту лень вставать и что-то делать. Поворачиваю голову в направлении двери тогда, когда понимаю, что как-то Фленаган задержался.
- Кто там, Билл? Ты чего так долго? - говорю в темноту коридора. Ответ не заставляет себя ждать, он показывается группой совершенно мне незнакомых мужчин. Холодом от макушки, облизывая каждый позвонок, опускается к пяткам. Сердце, запертой в клетке птицей, бьется о прутья решетки. Что делать? Вскакиваю на ноги. Они расходятся по периметру. Мы с Биллом, словно в лодке посреди океана, вокруг нас плавают акулы и бежать некуда. Мне хочется ухватиться за Лиама, как за единственный спасательный жилет, прижаться, зажать между нами сына, закрыть глаза и ждать, пока всё закончится, пока незваные гости уйдут. Черт, я стала такой уязвимой, такой размеренной. Я утратила этот бесконечный тонус, в котором каждый мой день зависел от того, смогу ли я что-то разведать. Я не искала больше информации без острой потребности, не выискивала лазейки, не собирала крошки сплетен, обрывки фраз. Я жила спокойно, насколько спокойно может жить человек, который занимается тем видом деятельности, которым занимаюсь я. Я изучала только те вопросы, которые касались меня, не заплывала слишком глубоко и это дарило мне возможность быть свободной от этого. Уединить свой мир от прочего.
Билл что-то утаил. Скрыл от меня нечто важное, то, что привело к тем последствиям, которые имеем здесь и сейчас. Почему смолчал? Теперь он решил, что Элис не в состоянии ему помочь? Когда-то именно я дала ему фору, дала возможность остаться в живых, остаться целым и невредимым, а теперь в моем доме чужие люди стали опасностью, вошедшей через парадных вход. При всём этом я не хочу пугать ребенка, а значит каждое слово нужно фильтровать, от того предпочту скорее молчать, наблюдать, слушать. Я на пятом месяце беременности, что в принципе я могла бы сейчас сделать? Собой не закроешь, ведь должна оберегать еще и дочь. Содрогаюсь, когда незнакомец говорит с Шейном. Одёрнуть бы его, сказать, чтоб не приближался, чтоб говорил с нами и только, но не могу.
- Всё нормально, малыш, - говорю Шейну, когда тот молча смотрит с вопросом на меня. Он привык к чужим людям, привык к тому, что кто-то может зайти ко мне. Никто никогда не причинял ему вреда, собственно, так ведь и должно быть, как и то, что в доме не должно быть врагов.
- Можешь пойти посмотреть, что там за подарок, а мы с друзьями папы пока что поболтаем. Потом покажешь мне что там такое интересное тебе подарили, ладно? - я даже выдавливаю из себя улыбку, а на деле всё внутри сжимается от ощущения безысходности. Чувствую себя загнанным зверем, не иначе. Билл, ты обещал! Помнишь, сегодня утром ты обещал мне, что никто не посмеет причинить нам вреда. Сдержи своё слово, сделай что-то.
Я не понимала почему он не говорил о том, что у него есть какие-то проблемы или неприятности. Не хотел, чтоб я нервничала по этому поводу? Разве теперь всё лучшим образом обернулось? Почему не обратиться было к Гвидо, он не отказал бы нашей семье в помощи, по крайней мере он помог бы организовать безопасность, дал охрану. Билл оказался кому-то должен? Если так, то у меня есть деньги, даже если не вся сумма, то та часть, которая позволила бы отстрочить подобный визит. Мысли в голове множились и разлагались во время того, как сына уводили наверх.
- О, Хансен? Здорово проделанная работа, - подмечаю сухо. Что он еще обо мне знает? Как далеко копнул в изучении каждого, кто может быть важным для Лиама? Насколько опасен этот человек для меня и в принципе сам по себе? Я явно нахожусь в неудачном положении, ведь он обо мне знает, а я не знаю ничего. Сколько раз я ставила людей в такие ситуации, заставляла их бояться неизвестности, теперь бумерангом прилетело такое же в ответ.
Билла бьют, оттягивают от меня, оставляют совершенно неприкрытой. Мои руки машинально ложатся на живот, защищают того маленького человека, для которого я являюсь в это время целой вселенной.
- Билл! - в испуге произношу его имя тогда, когда его опускают на колени. Я не в силах ему помочь, не в силах даже помочь себе, или как-то помочь сыну. Я оказалась в данных обстоятельствах бесконечно слабой. От этого привкус во рту, словно после плохого кофе - кислота с горечью наперевес. Этот человек напротив угроза во плоти. Не смотря на его манерную речь, на показушную вежливость, я понимала - его следует бояться. Для подобных выводов не требуется знать имени или статуса. Его вопрос выбивает почву из под ног, в глазах плывет, воздуха не хватает, голова кружиться. Его вопрос рисует в голове страшный исход любого из моих ответов. Как мать может сказать кого из детей она любит больше? Кто для неё несет большую важность? Еще пару месяцев назад я смогла бы дать ответ, но не теперь. Не тогда, когда плод обрел очертания в моем сознании, когда я позволила себе полюбить малышку, прикипеть к ней. Она уже была членом нашей семьи, частью меня самой, частью моей жизни. Она была таким же огромным миром, которым для нас с Лиамом являлся Шейн.
- У меня есть деньги, - цепляюсь за то, что им необходимо, - Я переведу нужную сумму на счет прямо сейчас и мы разойдемся. Вы уйдете их моего дома, мы забудем об этом конфликте.
Он закатывает рукава, но не приближается пока что ни на полшага ближе. Я стараюсь мыслить, пытаюсь искать лазейку, предлагаю желаемое. Деньги? Вопрос в них? Я отдам, опустошу свои счета, перепишу машину и дом, лишь бы больше не слышать этого страшного вопроса.
- Гарри, - кивком показываю наверх, руки не опускаю с живота, - Ничего не сделает моему сыну?
Я бросаю взгляд на Лиама, глаза наполняются слезами. Билл! Билл! Ты мне обещал, ты говорил, что я в безопасности, что наш сын в безопасности, что нашему будущему ребенку ничего не угрожает, а вместо этого я стою посреди комнаты, без возможность убежать и скрыть родное мне существо. И человек напротив - меня пугает и страшит. Сделай всё, что ты можешь и то, что не можешь. Ну!

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-07-22 16:39:52)

+2

9

[indent] Нерационально:
[indent] • дергаться, точно это поможет вырваться из-под сотни килограммов веса Майкла, давящих на спину;
[indent] • считать, что можно что-то изменить с помощью злобных взглядов;
[indent] • думать, будто деньги способны решить любой вопрос;
[indent] • играть на повышенных ставках, не озаботясь защитой собственной семьи.
[indent] Это претит, вязко стынет в голове, вызывает непонимание. Разве можно работать с информацией и не рассчитывать риски? Разве можно водить за нос волков и не запереть калитку во дворе? Разве можно быть настолько беспомощным и неподготовленным? Выглядит жалко. Джонатан потому и не смотрит — у Майкла все под контролем, Брюс страхует, мальчишка все еще наверху, значит, Гарри справляется со своей работой. Флэнаган слишком эмоционален — главная ошибка. Джонатан осуждает. Мисс то ли Флэнаган, то ли Хансен выглядит занятнее: не знающая, что ее ждет; цепляющаяся за банальности вроде денег; зажимающая руками живот. Все матери так радеют за своих детей? Наверное, так и должно быть. Джонатан этого не знает, хотя знает достаточно много.
[indent] — Весьма наивно полагать, что деньги могут решить любую проблему, — ровный голос, ровное биение пульса под бледной кожей, которую толком не берет даже калифорнийское солнце. Он обгорает, но загар не цепляется. Светлый фототип. Ему нравится: похоже на аристократов прошлого. Ему нравится казаться выше остальных манерами: они являются визитной карточкой, они расставляют все по своим местам, заставляют других тушеваться. Чувствовать себя ниже. И дело не в росте.
[indent] Нелогично сейчас проявлять эмоции — испытывать их в принципе не любит, да и делает это редко. Брюс протягивает ему упаковку с  фартуком из пластика. Джонатан не любит пачкать одежду. У него на брюках идеальная ровная стрелка, на рубашках ни единого залома. Внешний вид в политике важен. Политика важна отцу. Отец важен ему. Круг замыкается. Причинно-следственные связи усвоены. Стерильный пакет с латексными перчатками из внутреннего кармана пиджака. Шуршит, когда длинные пальцы, как лапки у паука, рвут упаковку: цвет кружочка меняется с зеленого на красный. Стерильность нарушена. Его спокойствие монотонно, как многоэтажный дом из монолита.
[indent] — Я получу деньги, которые мне положены. Вопрос в том, чтобы урок был извлечен. Репутация создается годами, но рушится за мгновения. Разве я могу допустить, чтобы меня сочли тем, кто так просто прощает насмешку над обязательствами передо мной? Вы бы допустили подобное на моем месте, мисс? — внутри перчаток — тальк. Часть просыпается на запястья, ремешок швейцарских часов. Сдувает его. Шлепок латекса о кожу. Еще один стерильный пакет — шуршание — смена цвета кружочка — хромированный скальпель из нержавеющей стали. Любит качественные вещи. Они реже подводят. Джонатан не любит, когда что-либо его подводит. Свет ламп отражается от зеркальной поверхности. Джонатан умеет пользоваться холодным оружием. Плавно крутит между пальцами, точно проверяет балансировку, как у метательного ножа.
[indent] — Я делаю вывод, что Вы действительно не понимаете, в чем дело, — всматривается остро в ее лицо, как препарирует, раскладывая части того, что только что было ею, перед собой на столе. Чуть хмурится, будто решает в уме сложную математическую задачку. Морщинка разглаживается. Решение найдено. У нее всегда было хорошо с математикой. — Полагаю, Вы имеете право знать, раз это напрямую касается и Вас, мисс, — скальпель продолжает порхать между пальцев, как часы на цепочке в руках гипнотизера. Это помогает концентрироваться. Ему нравится. Зацикленные движения успокаивают еще с детства. — Я являюсь представителем одного весьма серьезного человека. Мы наняли Вашего бывшего мужа для поиска некоторой специфической информации о наших конкурентах, поскольку нам рекомендовали его, как специалиста в этой области. Нас все устраивало, пока не оказалось, что мистер Флэнаган получил аналогичную работу от наших конкурентов. Продажа оружия обеим сторонам конфликта — это так низко, не находите? — склоняет голову набок, становясь похожим на ворона. Какого-то из тех двух, кто служил Одину: он "память" или "мысль"? Оба? Смотрит на то, как свет бликует на кромке острия лезвия. В этом есть эстетика, которую поймет не каждый. Он далеко не каждый. — Если бы мистер Флэнаган работал исключительно на нашего конкурента, меня бы здесь не было: я отлично знаю правила игры. Но я не люблю, когда эти правила нарушают. А Вы любите нарушать правила, мисс? — резко переводит взгляд со скальпеля на нее. С нее на Брюса. Бросает тому кухонное полотенце.
[indent] — Позаботься о том, чтобы мистер Флэнаган был тихим,— с той же равнодушно-стерильной интонацией отдает приказ. Приказ выполняют, несмотря на сопротивление Лиама. Предсказуемо. Рассчитано. Джонатан кивает. Подходит ближе к ней. От него пахнет лимонграссом. Ему нравится свежесть цитрусовых.
[indent] — Теперь Вы понимаете, что есть урок, который Вашему бывшему мужу стоит усвоить? Поверьте: я рассмотрел иные варианты. Этот наиболее эффективный. Но я могу пообещать Вам две вещи: первая — Гарри ничего не сделает Вашему сыну; его инструкции четкие, и в них нет ни слова о причинении вреда ребенку /надеюсь только, что ему нравятся замки и рыцари/; вторая — Вы не умрете, — его левая рука скользит по ее волосам, голове, поглаживая с платонической ласковостью священника. Джонатан улыбается грустно; в глубине глаз по-прежнему плещется отдающее трагизмом смирение. Его ладонь ложится на ее затылок — притягивает к себе. Заставляет уткнуться в плечо. Ее волосы пахнут облепихой — необычно. Он наклоняется к ее уху, дышит ровно, с ощущением мятной прохлады. — Пожалуйста, постарайтесь не кричать: Вы можете напугать сына.
[indent] Скальпель входит в низ живота размашисто, резко. Он прижимает ее сильнее, практически касается губами виска: "Тшшш, не кричи, тихо, тихо". Ему не нравится, когда кричат. Раздражает. Ведет лезвие вбок. Рисует ровную линию. Так вскрывают при кесаревом сечении. Где-то позади задушено мычит Флэнаган. Все еще выглядит жалко. По полу растекается кровь. Ее кровь? Кровь ее ребенка? Все едино. Джонатан аккуратно укладывает ее на пол, укладывает ее ладони на распоротый живот. Выглядит грязно и больно. Он осматривает себя: к носкам ботинок подступает кровь. Порывисто отступает назад. Аккуратно снимает фартук и перчатки, сворачивает в куль, внутри которого помещает скальпель. Убирает в пакет. Отдает его Брюсу. Присаживается на корточки перед лицом Флэнагана. Смотрит на покрасневшее от прилитой к голове крови лицо. На вздувшиеся вены на висках. Кивает. Принимает увиденную информацию к сведению.
[indent] — Полагаю, мистер Флэнаган, Вы выучили урок, — пружинисто поднимается на ноги, набирает номер на экране смартфона по памяти /в его записной книжке нет номеров, связанных с теневой стороной работы — все в голове/. Краткое: "Спускайся". Через пару минут появляется Гарри. Джонатан доволен: план реализован, как задуман. — Счастливого Рождества, — чинно и вежливо бросает через плечо. Кивает Майклу, позволяя отпустить. Аккуратно прикрывает за собой дверь. Санта однозначно принесет ему угольки вместо подарка — хорошо, что никогда не вешает подарочный носок.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/bX1F8k0.gif[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-07-22 18:58:37)

+1

10

Бежать нет смысла. Куда бежать? В данном конкретном случае не угадаешь как поступить верно, стоит ли оказывать сопротивление, толк с этого хоть какой-то будет? Моё состояние близится к нервному срыву, к истерике. Я не хотела мириться с безысходностью, принимать реальность.  Нет-нет-нет, этого не может быть, это нереально, это очередной дурной сон. Я сейчас проснусь, Лиам прижмёт меня к себе , на ухо скажет, что всё в порядке, всё прошло, мы мирно спим. Мой взгляд метается от Билла на Грина и обратно. Вы серьезно? Серьезно? Мне всегда было плевать на себя. Мне было плевать, что кто-то может сделать со мной что-то. Плевать если били, мучали, убивали. Я сходила с ума не за себя, не за свою шкуру. Лишь сильнее обхватываю руками живот.
Он говорит. Слова его отбиваются от стен, всё остальное стекловолокном вокруг стелиться. Ничего не изменить. Что бы я не говорила, как бы не просила, как бы не стала умолять, этот человек останется непреклонен. Для того, чтоб сделать подобные выводы знать человека лично и близко не нужно. Стоит лишь наблюдать за тем, как он говорит, как манерничает, как рукой ведёт, как смотрит. У меня не находится слов для того, чтоб ответить хоть на один его вопрос. Слезы безысходности обжигают мои щеки. Нет! НЕТ! НЕЕЕЕТ! Делаю неуверенный шаг назад. Если я начну кричать, тут же всполошится Шейн. Вы видели как дети бояться за своих родителей? Как им болят их слезы? Я не могу позволить такому произойти.
Этот человек напротив надевает на руки хирургические перчатки. Я смотрю за скальпелем в его руке, наблюдаю как свет отблесками играет, создаёт блики на стенах. Он рассказывает за что мне придется расплачиваться, за что придется расплачиваться его детям. Стоило ли оно того, Билл? Стоила ли неосторожность этих сумм? Кому они, твою мать, нужны теперь??? Полотенце оказывается зажатым между зубов у моего бывшего мужа. Ноги подкашиваются, но стою, не падаю, не опускаюсь на колени. Один на один с ужасом, который темной вуалью накрывает меня, заставляет сжаться до габаритов спичечного коробка. Маленькая девочка внутри меня забилась в угол и плачет, она ничего не может сделать. Я ничего не способна предпринять. Он обещает, что Шейну ничего не грозит. Это лучшее из всего, что Грин мог сказать для меня.
Его рука опускается на мои волосы, я закрываю глаза - единственное, что только и могу. Всё пройдёт, всё пройдёт, всё пройдёт. Я стараюсь дышать глубоко, пытаюсь не думать о том, что будет. Чувствую себя невыносимо от бездействия. Лиам, что ты сделал с нами? Что ты натворил, как допустил подобный исход. Он опускает моё лицо к себе на плечо, со стороны возможно выглядит даже особенно нежно, такая удивительная близость незнакомцев. Моя грудь вздымается от тяжёлого дыхания. Будет больно. Будет больно. Я ничего не сделала для того, чтоб избежать этого исхода.
- Убей меня, - шепчу на выдохе. Я надеюсь, что не переживу этот вечер. Я хочу умереть, хочу не видеть того, чтоб будет дальше, хочу не чувствовать потери, не чувствовать всепоглощающей пустоты внутри. Убей-убей-убей меня. Воткни мне этот скальпель в глотку, перережь сонную артерию. Уничтожь меня, потому что подарить мне смерть - действительно благородно. 
Скальпель вонзается мне в живот. Вместо того, чтоб оттолкнуться, я хватаюсь за мужчину сильнее, цепляюсь рукой, лицом в плечо упираюсь. Громкий стон вырывается с раскрытых губ. Боль адская, словно горит всё внутри. Это не ранение - это убийство. Маленький человек расплачивается за ошибки своего отца. Моя дочь ещё совершенно ничего не сделала для того, чтоб даже не взглянуть на этот мир. Она умирает совершенно не заслужено.
У нас диалог. Он говорит не кричать, приговаривает тихо-тихо, словно баюкает. Я еще раз прошу о смерти. Но он остаётся неприклонным, ещё одно резкое движение руки, опускает меня на пол. Дыхание краткое, неглубокое, словно бьюсь в агонии. Я хочу смерти, я мечтаю умереть. Я надеюсь, что утро для меня больше никогда не наступит. Мои глаза закрыты. Я стойкий воин, я боец, я и не пискнула тогда, когда меня резала чужая рука, когда убивали моего нерожденного малыша. Дайте мне уйти, дайте мне не ощущать всего того кошмара, который ждёт меня завтра. Сколько раз лежала в своей крови, сколько раз была на грани, сколько раз думала, что вот он мой финал. Но каждый раз спасали, вытаскивали, шили, лечили, латали. Меня доставали с того света и всё для чего? Для того, чтоб я надежду на счастье получила, а после её так жестоко отобрали? Вырезали? Вычленили?
Они уходят, я удаленно слышу шаги, кажется руки Лиама хватают меня. Он что-то говорит, я не разбираю слов, не могу бороться со слабостью, которая охватывает, силы покидают меня вместе в кровью, что растекается по светло серому ковру.
Сделай так, чтоб Шейн ничего не слышал?  Чтоб не видел меня такой сделай так.

+1

11

[indent] Бессилие бьется тревожным набатом в голове, вырывается из клетки черепной коробки. Так когда-то церковные служители предупреждали население о надвигающейся беде — в его случае предупреждение оказывается слишком поздним, практически издевательским. Где были колокола интуиции в его голове, когда он стоял напротив Джонатана Грина на пустынной стоянке? Когда этот мудак смотрел своими безразличными мертвыми глазами и тон его голос был похож на механический голос из Google, озвучивающий фразы в переводчике? Почему он не понял еще тогда: у нормальных людей не бывает столь безразличного лица со скупой мимикой и вычурной манеры строить фразы? На его спину давит добрые сто килограмм человеческого тренированного тела, давят шею, голову, прижимают щекой к полу, и Лиаму кажется, что еще немного давления, и череп разлетится на куски, как переспевший арбуз: кому-то придется впоследствии убирать ярко-алую мякоть.
[indent] Ему хочется, чтобы его череп разлетелся на куски, чтобы внутренности вытащили через глотку, чтобы заставили смотреть умирающий взглядом на собственное сердце, чтобы язык высунули через дыру в глотке — он в принципе готов пережить что угодно, либо бы быть уверенным в том, что ни Шейн, ни Элис, ни их дочь не пострадают. Слишком много просит? Если принести свою жизни на алтарь какому-нибудь богу вроде Хель, смилостивится ли она над ним? Заберет ли его душу в обмен на жизни его семьи? Взгляд Грина, который тот бросает мимоходом, когда приказывает подручному заткнуть ему рот полотенцем, красноречиво в своей хладнокровности говорит, что никакие жертвы уже не помогут. Им ничего не поможет. Лиам снова пытается выпутаться, укусить чужую руку, не дать надавить себе на челюстной состав, не открывать рот — рот забивает ткань, и он давится ею, как давится своим невозможным в реализации желанием помочь, спасти. Неисполненные обещания застревают в глотке мелкими ворсинками, и ему хочется задохнуться.
[indent] Он не в силах закрыть глаза, отвести взгляд, и дело вовсе не в том, что его держат таким образом, чтобы лицо было повернуто в сторону разворачивающейся сцены. Просто на действительно страшные вещи нельзя не смотреть — это заставляет уверить самого себя, что это не очередной кошмар, а беспощадная реальность, которая становится сначала действительностью, а потом постепенно становится прошлым, и нет никакого способа хоть что-то изменить. Он мычит сквозь кляп, точно это может заставить Грина остановиться. Он снова рвется и, кажется, чуть не рвет связки, потягивает мышцы бицепса — не получается ничерта. А потом видит кровь...
[indent] Так много и так ярко. Его милая, храбрая, сильная, нежная Элис цепляется за своего мучителя, пока под ее ногами разливается алая лужа, и только тогда он кричит. Наплевав на кляп, который превращает яростный отчаянный крик в невнятное мычание. В глазах лопаются сосуды, голова начинает болеть, словно вот-вот разлетится, от увеличивающегося давления во всем теле. Сердце долбится о реберную клетку подобно самоубийце, а крови становится больше и больше. Она разливается, пропитывая ее одежду, покрывает ее тело, которое Грин оставляет плавать в кровавой, пахнущей солью и смертью луже. Элис закрывает глаза — Лиаму хочется выколоть себе зрачки, чтобы не видеть того, как она с д а е т с я.
[indent] То, что происходит дальше, окутывается красным маревом, звучит шумом пульса в висках, ноет затекшими, травмированными мышцами. Флэнаган едва ли слушает Гриан: взгляд прикован к недвижимой Элис, истекающей кровью, и ее вспоротому животу, где пару десятков минут назад толкалась и брыкалась их нерожденная дочь. Едва давление со стороны ослабевает, Лиам, не осознавая ничего, кроме потребности быть рядом с бывшей женой, подползает к ней, проскальзывая коленями по полу, пачкаясь в ее крови.
[indent] — Господи, Элис, открой глаза, дорогая, пожалуйста, Элис, ты слышишь меня? — судорожно бормочет он, путая слова, пытаясь одновременно достать телефон и зажать рану на ее животе. Кровь теплая, горячая, и его речь сбивчивая, торопливая, пока пытается объяснить оператору экстренной службы, что именно случилось. Они обещают прислать помощь как можно скорее. Лиам укладывает голову матери своих детей себе на колени, нажимает на рану, пытаясь удержать две стороны разошедшейся в стороны плоти вместе, и целует ее в лоб. На языке чувствуется соль и железо. Он заботливо убирает пряди волос с ее лица за ухо и тихо покачивается из стороны в сторону.
[indent] Звуки сирен приводят его в чувство, а заодно привлекают к себе внимание Шейна. Фельдшеры отталкивают его в сторону, чтобы не мешался под ногами, а Лиам, наконец-то, начинает слышать что-то, кроме хаоса собственных мыслей, горчащих виной и отчаянием.
[indent] — Шейн! Оставайся наверху! Немедленно иди в свою комнату! — кричит Лиам; получается зло и агрессивно, но топот маленьких ножек на лестнице замирает, а после удаляется. Врачи возятся с Элис — Лиам спешно отмывает руки в кухонной раковине, чтобы не пугать сына слишком сильно. Он просит врачей поторопиться и адрес больницы, куда собираются отвезти жену, а сам хочет следовать за машиной скорой помощи, потому что не с кем оставить ребенка, но и ее оставить одну тоже не может. Потому что Шейну не стоит видеть маму настолько бледной, что хоть вместо больницы поезжай в салон ритуальных услуг рассматривать ассортимент гробов.
[indent] Конечно, сын спрашивает, почему он такой грязный и где мама. Лиам из последних сил держится, стараясь говорить спокойно, хотя все внутри трясется, пока пристегивает ребенка к детскому креслу, а после резко давит на газ, чтобы не упустить яркие огни на крыше машины скорой помощи. Сочиняет какой-то бред про упавшую банку с краской, про маму, которой нужно в больницу, потому что у нее немного болит живот. Его руки трясутся, и он думает о том, что еще не хватало попасть в аварию с ребенком на заднем сидении, но хоть в чем-то сегодня везет, хотя едва ли решится назвать себя везунчиком еще хоть раз в этой жизни.
[indent] Шейн сидит на скамейке в коридоре, играя человечками из Lego, которых он никогда до этого у сына не видел. Звонит Регнару, пока Элис увозят в операционную, куда его не пускают, едва оттаскивая от каталки с женой под угрозой вызова охраны и выдворения с территории больницы. Регнер должен знать. Регнер скажет тем, кому нужно. Регнер приедет и убьет его, и это будет та участь, которую он заслуживает и так жаждет. Ведет ладонями по лицу, ожидая комментарий врача, ходит от стены к стене, как загнанный в клетку волк. Ребенок смотрит с нарастающим беспокойством, и приходится сесть, не давать коленке трястись, участвовать в игре с сыном, но больше на автомате. В очередной раз отказывается от помощи — с ним бывало худшее физически, но морально едва ли он был на более глубоком дне. Резко вскакивает, когда показывается врач. Шейн к тому моменту уже спит, сидя на скамейке и подложив под щечку кулачок с зажатыми в нем игрушками. Врач — усталый хирург с добрыми глазами — говорит, что ребенка спасти не удалось, что Элис в тяжелом состоянии будет переведена в реанимацию и если переживет ближайшие сутки, то с высокой долей вероятности пойдет на поправку. Лиам кивает, понимая сказанное, но не принимая его. Как сомнамбула идет в сторону мужского туалета, включает воду, опирается руками о раковину и кричит. Ему кажется, что от этого крика лопаются барабанные перепонки. Где-то в коридоре Шейн открывает глаза и начинает плакать.
[LZ1]ЛИАМ ФЛЭНАГАН, 39 y.o.
profession: независимый консультант системного анализа, инфоброкер, специалист корпоративного саботажа
son: Shane Guido Flanagan (6 у.о.)[/LZ1][NIC]Liam Flanagan[/NIC][STA]rage bloats inside me[/STA][AVA]https://i.imgur.com/jkkINFR.gif[/AVA][SGN]I fear I might
explode
[/SGN]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » за всё заплати во сто крат


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC