внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от скорпиуса малфоя [эппл флорес] Сегодняшний день просто одно сплошное недоразумение. Как все могло перевернуться с ног на голову за один месяц, все ожидания и надежды рухнули одним только... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » делаю шаг, и рвется наружу крик


делаю шаг, и рвется наружу крик

Сообщений 1 страница 20 из 29

1

https://imgur.com/wMVUbQl.gif

https://imgur.com/Pg6p7jG.gif

Ruth Oscar Hansen

&

Jonathan Greene

декабрь 2020. Сакраменто.

Лезвия острые, кожа — нежнейший шелк, только не дергайся, выйдет неровным шов.
Сила была зашита в твоей груди, значит, ее мне нужно освободить.
Крови не будет много, совсем чуть-чуть, так лепестки цветка обнажают суть.

[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/bX1F8k0.gif[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-07-27 20:47:25)

+4

2

Я открываю глаза, но. Зачем? Нет ничего больше, ничего кроме. Боли. Словно нету боли. Спасибо. Исчезли тени, исчезли люди, исчезли все. Мы. Растворились, как горячий чай растворяет сахар, но. Жидкость больше не может вмещать сладость, она выталкивает, отталкивает, выпаривает. Цвета испарились из предметов, тумбочек этих, людей, их глаз, рук, волос. Никого. Видеть никого не хочу, слышать не могу. Оставьте. Уйдите. Простите. Проститесь. Он ушел, бросил, обманул. Во лжи утонула, задохнулась, выжила. Зачем-то. Я смотрю прямо перед собой, внизу живота моего шов. Скрыт под пледом, под больничной сорочкой. Словно и его нет. Там должен был быть ребенок. Дочь. Слез. Нет ни плача, ни рыдания, ни крика, ни слова. Больше нет. Моя страховка всё покрывает, денег на счетах для неё нулей. Бессмысленность цифр. Этажей. Медсестр. Ненависти нет. Пустота. Тишина. Вакуум. Они. Они приходит, смотрят утешительно, скорбят. Сегодня не палата - постановка, скульптура, картина, перформанс.
Я не хочу ни с кем из них говорить. Ни единого. Сраного. Слова. Из пересушеных губ. Трещинами, словно Сахара, кровят, корочки заживают, сдираю. Наново кровоточат. Внутри дыра. Черная. Страшная. Бездна. Я и есть бездна. Не смотри на меня. Уходите. Все.
Отец рукою теплой и родной гладит по волосам, точно как тот, кто засадил мне скальпелем. Отворачиваюсь. Шейн у Агаты, потом в Данию. Да. Лучше. Там будет лучше. Этот город пропах кровью, гарью, задушит, раздавит, убьет. Птенца из гнезда гоню, бросаю. Разобьётся? Равнодушная. Ещё немного назад живая и светлая, родниковая вода, солнечный свет. Угасла. Упала. Бесследно, без цели, смысла ли шагать вперёд. Отобрали. Стерли. Уничтожили. Лимит ошибок был исчерпан, пора платить на счетам. Плачу́. По своим ли? Имени у него нет теперь. Ни имени, ни адреса, ни номера телефона. Цифры помню предательски, могу прямо сейчас набрать. Отомстил. Мне ли одной отомстил? Получил всё, что хотел. Бумерангом и себе каждое, что говорил на ухо, когда щедро осыпал следами от рук на том, давно ушедшем в вечность, белоснежном диване. У Рождества утра не существует, но есть финал.
Горе. Горя нет, только зияющая, звенящая П У С Т О Т А под сердцем. В области сердца. Вместо него. Вместо всего. Не хочу есть, не чувствую жажду. Мне не холодно, не жарко. Я ничего не хочу. Закройте свет, что из окна старается пробиться, дотронуться, излечить. Врачи говорят, что это нормально. Шок. Стресс. Каждый переживает потери по своему. Всё пройдёт. Всё уже прошло, разве не ясно?
Любви нет. Ни к себе, ни к нему, ни к будущему, ни к прошлому, ни к настоящему. Вырезали её из меня. Вырвали. С корнем. Землю отравили, чтоб и травой не поросло. Планета не кружится. Стрелка часов замерла. Птицы онемели, ветер куда-то исчез. Может быть я мертва, а всё окружающее лишь проекция ада моего подсознания? Черт. Черт. Черт. Я не верю в загробный мир. Ад - моя реальность. Не вымысел. Правда. В лёгких воздуха не осталось, кислород не поступает, СО2 не стремится к густым листьям. Я - отравленная почва.
В палату входит человек. Его лицо мне знакомо, я даже знаю, что должна испытывать к нему. Не ощущаю ничего. Нет сил для того, чтоб что-либо ощущать. Для чего пришел? Добить? Словом ли? Ножом? Скальпелем? Подсыпать яд в мою чашку, напоить водой. Плевать.
Каждого убийцу нестерпимо тянет на место преступления. Его место преступления - я. Он больше не может причинить мне вреда, вреда большего, чем уже нанес. Я не притворяюсь, что кремень, что скала, что сильна. Я разбитая хрустальная ваза, осколки стёрты в порошок. Звёздная пыль, что в переливах света незабываемо мерцает. Развеять мой труп по всем концам света, чтоб никогда не собрали воедино, чтоб при вдохе царапало лёгкие. Стать синонимом фразы "нечем дышать".
Не шевельнусь, только взглядом провожаю до кресла, что около моей койки. Он слишком близко, как для того, кто убил всё, но только не меня. Я просила. Просила его сделать так, чтоб веки тяжёлые не приходилось с усилием держать. Чтоб не было того, что за гранью отчаянья только можно найти. Чтоб не торчала у меня из руки капельница, не влили до этого чужой крови по моим венам. Не слышать этого блядского "всё пройдёт", "у тебя ещё будут дети", "ты должна быть сильной ради Шейна". А сил нет. И я - хрупкое существо, в необходимости ремонта, реставрации. Может быть проще снести всё до фундамента и построить новое?  Я любимая чашка, которую хотят слепить воедино, залить в трещины золотом, создать историю, заставить блестеть. Служить. Радовать.
- Зачем ты пришел ко мне? - голос хриплый, я долго молчала. Он пахнет цитрусом и мятой, я - потерями. За что наказал он меня? Если хотел преподнести урок другому, почему так погрузла в зыбучих песках я?
- Пришел проверить точно ли мой ребенок мертв? Точно,- взгляд не отвожу, всматриваюсь в его зелёные глаза. Там нет сожаления, нет жалости. Жалости ни у кого не прошу, не требую. Тем более у него. Не удивлена, словно только и ждала, что он зайдет в дверь. Словно действительно знала.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-07-24 08:18:04)

+1

3

Наверное, ей должны нравиться розы. Уточненные, как она, белые, еще не успевшими распуститься бутонами. Узкими, изящными. Пахнущими сладко, но свежо, с каплями воды на сжатых лепестках. Розы — это банальный вариант. Банальный вариант, как правило, общеприемлемый. Джонатан знает, что общеприемлемое — это правильное, верное, помогающее делать вид, что он тоже четко работающая часть социума. Продавщица в магазине цветов улыбается, смотря заговорщически, пока повязывает на букет из семи роз аккуратную белую ленточку. Так смотрят на пособников, чью темную тайну знают. Ему кажется, что она наверняка ошибается в предположениях. Джонатан не любит ошибки, но обычные люди любят, и он добродушно улыбается, как много раз тренировался возле зеркала еще с юности, оставляя оплату наличными. Проверяет запах. И правда сладко и свежо. Ей должно понравиться.
Он не знает, как ее правильно называть: Рут? Алиса? Какая фамилия верная для нее? Как будет более приемлемо? Ему не нравится отсутствие четкости: он спрашивает накануне вечером, как лучше ее называть, но она лишь держится за свой живот, смотрит со страхом и предлагает деньги. Вряд ли это можно назвать ответом. А если это был ответ, Джонатан его не понимает. Не хватает четкости. Это вносит сумятицу. Ему не нравится такое.
У него нет привычки возвращаться на место преступления или вспоминать своих жертв, чтобы через воспоминания вновь испытывать удовольствие, как психопаты, становящиеся маньяками. Джонатан не маньяк. Такое мнение его оскорбляет. На самом деле он не любит убивать: это грязно, хлопотно и вызывает необходимость заметать следы. Он всего лишь старается делать свою работу максимально эффективно, а для этого иногда приходится пачкать руки. Ему нравятся его красивые, ухоженные руки — мужской маникюр, короткие ногти, никакой грязи. С такими руками следует играть на пианино. Джонатан не наделен музыкальным слухом. Обидно. Шопена остается лишь слушать — не музицировать.
Обладает хорошей памятью — помнит, как она цеплялась за него. Как жарко дышала в плечо. Как молила о смерти. Молила нарушить план. Ему интересно: это было от боли? От нежелания столкнуться с реальностью? От горя? Его интригует чужой образ мышления, как вызывает любопытство просто вопрос: какие цветы ее любимые? Джонатан хорош в анализировании информации и заключении выводов. Подобные мелочи не из тех, знание о которых можно купить или выменять, догадаться или заметить на случайных фото. Джонатан любит логические задачки: в университете всегда был первый на всех подобных конкурсах и олимпиадах. Ему не занимать терпения и усидчивости, обстоятельности и упертости — любопытство нужно удовлетворять, чтобы больше узнать об окружающем мире и людях в нем. Больше знаний — меньше шансов выделиться настолько, чтобы это стало неправильным. Подозрительным. Если ты подозрительный — тебя сажают в клетку. Джонатан не любит клетки. Клетки угнетают хищников.
В больнице пахнет стерильностью антисептиков, горечью лекарств и близостью смерти. Он замирает на входе, держа под мышкой книгу, новую и пахнущую типографской краской. Вспоминает, как в детстве боялся больниц: они казались ему чем-то опасным. Чем-то, что поглотит его целиком, отнимет право бегать под солнечным светом и наблюдать за Луной сквозь щелку между неплотно задернутыми шторами. Сейчас ему не страшно, но рискованно. Вдруг кто-то увидит пустоту внутри него? Но все врачи слишком заняты пациентами. Джонатан улыбается и идет к стойке справочного бюро. На нем хороший костюм, дорогой, ушитый по долговязой худой фигуре, начищенные до блеска ботинки, ямочки на скулах, когда улыбается, а розы покоряют своей свежестью и уместностью. Он выглядит, как говорится, презентабельно. Безопасно. И глаза мягкие, с легким влажным блеском, точно готов в любой момент расплакаться от повышенной чувствительности. Джонатан — многолик, как сам Локи, но при этом истинную натуру хранит глубоко внутри. При поверхностном рассмотрении ему всегда верят, как сейчас верит девушка из справочного бюро. У него есть номер палаты, зачем-то номер девушки, с которой говорил, и указатели на стенах, чтобы мог дойти до нужного отделения. Держит дверь лифта для беременной женщины и приветственно улыбается. Женщина улыбается ему в ответ. Это забавно: накануне он зарезал нерожденного ребенка, а теперь спрашивает пол другого такого же. Но люди любят говорить о себе. Он просто дает им шанс это сделать, оставаясь в тени их самолюбования.
Разведывает обстановку: нет нужды пересекаться с кем-то из ее родственников или друзей. Есть лишь любопытство, которое ему хочется удовлетворить. И цветы, которые он должен отдать. Джонатан любит составлять планы и придерживаться их. Это верная жизненная стратегия. Просит у медсестры вазу и улыбается. Снова работает. Люди странные: всегда положительно реагируют на определенные движения лицевых мышц. Заходит в ее палату. Тихое пищание приборов. Медицинский запах спирта и лекарств. Легкие соленые нотки крови. Ставит цветы в вазу, а вазу — на прикроватную тумбу. Садится в кресло рядом с кроватью. Нога на ногу, чтобы было видно черный носок, но не видно оголенной кожи. Книга на коленях. Выжидает, не движимый, как хищник в засаде из кустов. Он следит взглядом за ней. Она выглядит бледной, болезненной, отчего кожа кажется практически прозрачной, с пересечением просвечивающих синих вен. Похоже на замысловатый лабиринт. Есть ли из него выход? Очередной вопрос без ответа. Джонатан любит, когда есть ответы.
— Я пришел проверить точно ли Вы живы, — спокойно поясняет, привыкший к тому, что отчего-то люди так редко понимают его. Почему он должен учиться понимать их? Несправедливо. Джонатан старается быть справедливым в границах собственного внутреннего мира. — В моем плане не было Вашей смерти. Хотел удостовериться, что все сделал правильно, когда реализовывал его, — невысказанное "когда вспарывал Ваш живот" повисает между ними, но его руки, лежащие на твердом книжном переплете, спокойны, ни одна мышца не перенапрягается. Нет волнения или смущения. Смотрит на нее откровенно в своей готовности к диалогу, в своем любопытстве. Изучает, как жучка под лупой. Не обращает внимания на грубый, хриплый тон.
— Я так и не понял, как мне Вас называть? Это неудобно, когда не знаешь, как обращаться и как называть человека, когда думаешь о нем, — говорит ровно и спокойно, но с легкой тенью недоумения: эта задачка никак не поддается решению. Пока что. — Не могли бы Вы, пожалуйста, уточнить, какое обращение уместнее: мисс Хансен или мисс Флэнаган?
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/bX1F8k0.gif[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-07-27 20:47:57)

+1

4

Странный. Он не похож на тех людей, что окружают меня изо дня в день. Не похож на грозных воителей, на мафиози, на дилеров и уж тем более мелких барыг. Он не выглядит жуликом, не выглядит и показательной персоной. Эдакий серый кардинал, несущий возмездие, раздающий команды, поручения, указания. Невозмутимым, словно ничего не может вывести его из себя. Никогда ранее не встречала более вылизанных образов, словно под линейку, до тошноты, до мурашек по коже. Жутко. За таким интересно наблюдать, но лучше не встречаться, уж тем более при тех обстоятельствах, при которых встретила его я. Сошел со страниц хоррора - главный злодей. По классике жанра должен достать нож, гладко, как по маслу перерезать глотку, поправить плед, закрыть за собой дверь /плотно/.
Вместо ножа - букет цветов. Не понимаю зачем пришел, если убедится в том, что жива можно было бы совершенно иначе. В некрологах не значиться, всё ещё дышит. Хм. А дышать ровняется тому, чтоб жить? Разве? Точно? Уверенны? По сути механический процесс организма, что обеспечивает существование. Как овощ подключенным быть к аппарату. Кома. Сознание не найдено. Связь с реальностью утеряна. Я не пью свои таблетки сколько уже, когда за мной нагрянет в дверь обостренная фаза шизофрении? Расколет мир, выпустит каждую тварь, которую на поводке удерживать получалось так долго. Мне нужен единственный человек - мой непревзойденный психотерапевт. Мой наставник, мой гуру, мой пророк, ведущий сквозь тьму. Рука у него мягкая, толстая, теплая, кожа старая. Рут, всё твои монстры нереальны, повторяй за мной, повторяй, как мантру, как истину, как единственную свою веру. Сделать реальность своей религией, не позволяй ничему иному затмить. Никакая высшая сила не придет к тебе с возмездием. Твои призраки им тоже не являются. Кветиапин, циклодол, феназепам, ноопепт. Ни за что не забывай, всегда по часам. Ставь таймер, если не уверенна в себе, пиши в дневник каждое свое действие, свои мысли, свои вопросы. Молчи или читай вслух.
- Это ни к чему, - презрительно смотрю на цветы. Отвратительный букет. Он совершенно к лицу ему, но точно не мне. Эти белые розы меня раздражают, практически физически приносят дискомфорт. Будто бы пришел на мои поминки, у изголовья положил, будто сделаны они из пенопласта. Идеальные и не настоящие. Его визит выглядит насмешкой, плевком в лицо, оскорблением.
Убедился. Жива. Проваливай. Не говорю этого вслух.
- Можно было убедиться в этом дистанционно, - перевожу взгляд от него на свою руку. Из вены торчит игла, ведущая к капельнице /терпеть не могу иглы/. Я отказываюсь есть, это единственное, что позволяет моему организму сейчас получать хоть какие-то питательные элементы. Кожа на запястьях исполосована шрамами, сетка, паутина. Линия на линии. Я так сильно хотела убежать от того, что меня страшило. Того, что видела. Тех, кого видела. Быть независимой от героина, от себя. Я - свой самый злейший враг.
- Зачем тебе как-то обращаться ко мне? - от упоминания фамилии бывшего мужа всё внутри съеживается клубком. Не хочу слышать, не хочу помнить, не хочу ничего знать. Видится с ним не хочу, ради Шейна в том числе. В Шейне видеть не хочется бывшего любовника. Как я теперь смогу смотреть на сына, если в нём не только себя одну замечаю /что само по себе нормально/? Слишком много сходств, слишком много Билла в нём, в его взгляде, привычках, словах, увлечениях. Не могу представить, как смогу услышать из уст ребенка слова об отце. Запретить ему упоминать, разбивать восприятие мира с малых лет. Что если из-за этого всего я утрачу связь со своим малышом? Выброшу его из жизни, не захочу вернуть из Копенгагена, оставлю на воспитание брата и северных ветров. И вырастет мой ребенок в ненависти к родителям, которые его бросили. Мне хотелось, чтоб Лиам больше никогда не появлялся в жизни Шейна. Хотелось отобрать у него любые шансы, любые возможности хоть как-то коммуницировать с ним. Что если вновь беда, разве сможет он его защитить? Разве смог он защитить свою нерожденную дочь? Меня?
- Рут, - отвечаю на вопрос об имени, - Если хочешь как-то меня называть, Грин, зови меня Рут. Или придумай что-то своё.
Он был не похож на тех, кто придумывает имена для вещей. Не выглядит творцом, скорее исполнитель. Да, исполнитель, пожалуй, наилучшее, что могу сейчас подобрать. Интересно, есть хоть какое-то задание, которое бы дали этому идеальному человеку, с которым бы он не справился?  Эта педантичность в жестах, в осанке, в постановке речи. О да, было заметно, что над каждой деталью он ежедневно проделывает домашнюю работу. В образе всё на своих местах. Всё для того, чтоб окружающие видели в нём прекрасного, замечательного, правильного молодого человека. Еще интереснее, чувствовал ли он хотя бы раз в своей жизни боль, подобную той, которую пришлось и приходится преодолевать мне? Физическую, либо моральную. Мальчик, взращённый в тепличных условиях, вот кем я вижу его. Ни единого жучка к нему не подпустили, чтоб не подпортились зеленые листья.
- Почему ты не искалечил Билла?  Почему я должна расплачиваться? - задаю вопросы, выдерживаю краткую паузу и добавляю, - Я могу закричать, все сбегутся, я расскажу, что ты тот, кто сделал это со мной. А могу не кричать. Тебя всё равно найдут и убьют. Если ты проделал хорошую работу над тем, кто я такая, то знаешь об этом.

+1

5

В нем едва ли найдется жалости на малую горсточку, не то что на целого человека. Мораль, эмпатия — лишь набор букв определенной последовательности. Может наизусть зазубрить и после рассказать семантику и историю возникновения этих слов, но не прочувствует значение на собственной шкуре ни на йоту. Наверное, она лучше знает обо всем этом, как и многие другие люди. Джонатан входит в число тех условных трех-шести процентов людей, у которых мозг работает иначе. Ему нравится быть особенным, но порой это чересчур утомительно.
— Предпочитаю контролировать ситуацию лично, — отвечает искренне: ему нет нужды врать в таких мелочах, как нет нужды озаботиться тем, что его присутствие любой нормальный человек сочтет чем-то извращенным. Если не знать, какова нормальность на вкус, воспроизвести ее повсеместно зачастую не так уж и просто. Иногда он справляется. Сейчас, кажется, нет. Погрешность расчетов. Ею порой пренебрегают в науке. — Люди ведь как-то называют друг друга, когда общаются. Это часть этикета, — говорит с легким сомнением, чуть морща лоб: почему она задет такие глупые вопросы? Разве здесь не у него проблемы с социумом в целом и конкретно с ней в частности? Иррациональность окружающего мира и человечества порой так утомляет. Неизвестные величины, которые никак не получается вычислить. Джонатан не любит нерешенные уравнения, как не любит демонстрировать себя. С ней отчего-то нет нужды придерживаться границ и держать обычно странные для чужого восприятия вопросы при себе. Оттого ли это, что недавно вспорол ей матку скальпелем? Делает ли это их ближе теперь? Зачем ему эта близость, сопряженная с определенной долей риска? Почему эта женщина привносит в его жизнь так много вопросов без ответов? Интригует.
— Значит, Рут, — деловито кивает, принимая информацию к сведению. С таким же ровным выражением лица мог бы конспектировать лекцию, но у него на коленях нет тетради. Досадная оплошлость. Придется запоминать. — Только зачем мне придумывать Вам имя, если у Вас оно есть и так? — легкая озадаченность молнией сверкает в зеленом омуте глаз, но тут же затухает на дне зрачков. Ему, например, нравится его имя. Джонатан. Длинное, значительное. Приятно ложится на язык и срывается с губ, когда приходится представляться. Даже фамилия служит напоминаем о матери. Не стал бы ее менять на отцовскую, предложи он. Хотя к чему думать об этом, если все равно не предложит.
— Кричите, — спокойно отвечает Грин, даже не шевелясь: мраморная статуя, застывшая в одной позе. Только глаза заинтересованно наблюдают: бдительные, острые, редко моргающие. — У Вас было достаточно времени, мисс Хансен /простите, я верно понял, что если Вы предпочитаете имя Рут, значит, и фамилию, соответствующую этому имени, предпочитаете?/, чтобы натравить на меня своих друзей. И начать кричать Вы могли, едва увидели меня в дверном проеме. Но Вы молчите. Я сочту это за согласие на мое пребывание здесь, — улыбается мягко, не широко, но демонстрируя аккуратные ямочки на подбородке. Радостный ребенок, получивший конфету. Проказник Локи, провернувший очередную дурную шутку у всех под носом. — Наверное, мое решение убить плод кажется Вам странным. Я объясню, — длинные пальцы скользят по колену, убирая с него невидимую глазу и, пожалуй, несуществующую пылинку. Смотрит цепко, как закидывает удочку в ожидании, пока на крючок насадится рыба. — Я уже озвучил, что желал преподать урок мистеру Флэнагану, а заодно тем, кто захочет повторить его наглость. Смерть — слишком банальное и простое решение вопроса. Зачастую люди, занятые в криминальных делах, не боятся ее. Если угроза жизни постоянно висит над головой, она становится подвидом нормы. Норма не пугает. Но смерть близких обычно пугает людей больше. И лучше показывает серьезность намерений. В данном случае моих намерений. Я пытался выбрать между Вами, Вашим сыном и нерожденным ребенком. Вас я отмел, простите, если причина покажется оскорбительной, потому что не был уверен, что между Вами с бывшим мужем до сих пор сохранилась крепкая связь. Дети, как рычаг давления, были сочтены мною более эффективными. Я спросил у Вас, кого из детей Вы любите больше, но Вы не смогли ответить. Тогда я оставил за собой право сделать окончательный выбор, — ненадолго замолкает, задумываясь. — Я ошибся? Мне очень жаль, если это так. Если я допустил ошибку в расчетах, то мне придется учесть это, — это видится ему главной проблемой: он недооценил ситуацию? Недооценил какой-то невербальный взгляд или жест, исходящий от мисс Хансен в тот вечер, отчего выбор был сделан неправильный? Она бы предпочла видеть мертвым своего сына? От подобных размышлений взгляд Грина становится грустным: так смотрят отличники на результаты контрольной, за которую им поставили жирную красную "F". Джонатан надеется, что мисс Хансен сможет прояснить для него ситуацию.
— Вы как-то странно посмотрели на цветы, — внезапно делится наблюдением. Чуть наклоняет голову набок, оценивая то, насколько эстетично смотрится букет в вазе. — Вы не любите розы? А Бродского любите? — он не похож на того, кто собирается уходить, но излучает уверенность в том, что имеет полное право остаться. Она здесь одна. Его компания вполне может разнообразить больничный досуг.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/bX1F8k0.gif[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-07-27 20:48:04)

+1

6

Его ровный тон на меня давит. Он изводит меня тем, чем я изводила людей раньше. Всех бесит спокойствие. Как оказалось меня оно тоже умеет трогать, задевать, выводить из комантоза. Может быть дело в том, что невозмутим сейчас тот человек, который таковым быть не должен? Не должен приходить в мою палату. Не должен со мной беседовать. Не должен приносить мне цветы. Как и я, в свою очередь, должна кричать о том, что рядом убийца, но не делаю этого. Почему?
Может быть я тоже монстр? Урод? Выродок? Может быть, на самом деле я не хотела, чтоб дочь появилась? Тогда от чего же не приходит ко мне облегчение. Нужно было сделать аборт, когда я хотела, когда была готова. Была ли на самом деле готова? Всё стало таким отвратительно запутанным. И чем больше пытаешься размотать клубок, тем сильнее нитка накручивает узел на узел. Не разобраться - только отрезать. Отпустить, стереть, забыть. Смогу ли? Смогу ли по итогу больше никогда не вспоминать о Билле. Смогу ли быть хорошей матерью для Шейна. Смогу ли? Что если у меня на самом деле была возможность спасти ребенка, а я попросту не приложила всех усилий, не рассмотрела все варианты. 
Я хочу отмотать время назад. В самое начало и прожить свой путь иначе. Прожить так, как хотелось бы жить мне сейчас. Не думать о том, что волна накрыла меня с головой, утащила вглубь, а после выплюнула на береговую линию, усыпанную мелкой ракушкой. По всему телу от неё царапины. Они пекут в контакте с соленой водой, а сил подняться на ноги нет, потому что очередная волна при попытке сбивает с ног. И нет того, кто протянет руку, каждый следующий тащит купаться. Только они в шлюпках, а я следом гребу по волнам, словно, если до точки доплыть какой, заберут к себе. Если не захлебнусь, если хватит сил.
Я хочу купить дом на севере страны, или в Канаде, а может быть вернуться в Европу. Стереть все номера из телефонной книжки, из памяти, с каждого устройства и месседжера. Больше не иметь дел со всем этим криминалом, с этими людьми. Жаль, что стали они родными и близкими. Привязанности - это плохо говорила себе Рут, а потом окружила себя теми, к кому не безразлична. Ошибка на ошибке. Ни с кем не контактировать, даже с отцом. В большом теплом свитере смотреть на влажный лес, сидя на верхней ступеньке, ведущей в дом. Пить горячий чай, выдыхать пар в холодный воздух. Слушать как птицы рассказывают сказки. Зализывать свои раны, шрамы, дыры разорванной души. Есть ли она? Душа эта. Ведь её наличие это что-то слишком религиозное, слишком абстрактное. Но...если её нет, почему всегда настолько ощутимо она болит?
Каждый приходящий звал меня иначе, словно таким образом хотел очистить от следов, отпечатков рук тех других, что были до. Такой себе ритуал с жертвоприношением, где на одре лежу я. Я цель и я средство. Я устала быть и тем, и другим.
Он говорит-говорит-говорит. Он рассказывает мотивы, открывает свои карты, объясняет решение. Грин молодец, он знаток своего дела, прекрасный аналитик. Ему удалось совершить много ходовую операцию. Бей одних так, чтоб другие боялись. Он благополучно вычислил самую слабую точку любого родителя. Удар по детям то, чего боится каждый, кто хоть как связан с криминальной стороной мира. От того обычно близких людей никогда не выставляют на показ, их прячут за широкими заборами, за охраной, не позволяют, чтоб звучали их имена, где-то были видны лица. Никаких фото в соц сетях. Полная секретность. Но это чудесно работает в том случае, когда в болоте тонешь ты один, а не когда каждый из вас увяз по самые гланды. Мы с Биллом - это ошибка расчетов. Я - инвестиция, которая слишком возросла в цене, но вместо того, чтоб продать и заработать, он принял решение оставить её себе. Ошибка на ошибке. Вновь стоит повторять почаще, что привязанности непозволительны. Никогда. Ни к кому.
Грин говорит о том, как принимал решение убить мою дочь, а я не могу этого слушать. Не могу! Хочу повернуться на бок, отвернуться от него, закрыть уши руками, но острая резкая боль внизу живота не позволяет мне этого сделать. Тихий непроизвольный стон. Раненный зверь перед охотником. Выдергиваю капельницу, из вены вытаскивая иглу небрежно. Кровь тут же выступает из маленькой точки бордовой каплей. Закрываю лицо ладонями.
- Пожалуйста, замолчи, - голос полон отчаянья, словно я действительно больше не выдержу хоть еще одного его слова о том вечере, - Не говори о моих детях. Больше. Ни. Слова. Я люблю сына и любила дочь. Они - всё, что имеет для меня смысл. Как ты можешь так рассуждать? Как можно быть таким ублюдком?
Он спрашивает о розах, о Бродском, словно это нормально. Словно ничего не произошло из ряда вон выходящего. Как человек может быть таким бессердечным? Я видела много убийств, очень много. В конце концов не так давно я тоже убила человека. Как он может говорить со мной о стихах после этого? После того, как убил с сухой расчетливостью, будто уравнение решил на математике.
- Что с тобой не так, черт возьми?

+1

7

Отец с самого детства говорит ему, что он — особенный. Не сразу получается понять, что под словом "особенный" понимаются слова "больной", "неправильный", "поломанный". Джонатан не чувствует себя больным, но ощущает свое отличие от остальных тем сильнее, чем сильнее понимает свою суть. Оценивает трезво, здраво, без лишних сантиментов и эмоциональности, как оценивает каждый свой шаг, прогноз погоды и слабые стороны людей, с которыми приходится иметь дело. Не важно: конкурент то отца по партии или бариста в кофейне — оценивать следует каждого, чтобы избежать возможных проблем. То, что такое отношение к жизни ненормально, понимает, когда подслушивает разговор отца с матерью-настоятельницей приюта при церкви Святого Патрика в Сан-Франциско. Матушка Каталина рассказывает о том, как он убивает кролика из живого уголка. О том, что это плохой признак. О том, что Господь обеспокоен. Отец обещает увеличить сумму пожертвований и просит не распространяться об этом случае. Отец в дальнейшем расспрашивает его о причинах, побудивших так поступить. Отец меняется в лице, хоть и пытается это скрыть, когда слушает бесстрастный рапорт о любопытстве. Джонатан просто хочет понять, почему кролик умеет так забавно прыгать. У него в распоряжении так мало книг из церковной библиотеке, где бы шла речь о биологии.
— Я сделал что-то не так, мистер МакКинли? — спрашивает тогда, уверенный, что отец недоволен. Не понимает причин недовольства: ему просто хочется понять. Что же в желании познать окружающий мир плохого? Отца отцом, впрочем, не решается называть уже тогда. Кажется, этому факту даже рады. Понимает гораздо позже: отцу нужен его сын, но втайне; под рукой, но на расстоянии. В любом случае это большее, на что он мог рассчитывать, пока жил пять лет в приюте без его вмешательства.
— Просто не будь настолько любопытным, Джонатан. Люди это неправильно воспримут, а мы же не хотим, чтобы они решили лечить тебя, — треплет его по голове и как-то странно, неловко улыбается, а Джонатан видит лишь то, как холодный лоб выступает на лбу отца. Лечить, значит, делать уколы и давать горькие микстуры. Ему не нравятся уколы и горькие микстуры, как и всем детям. Он больше не трогает церковных животных: у него появляются красивые энциклопедии с красочными анатомическими картинками. Только матушка Каталина становится строже и заставляет его молиться дольше других, стоя на коленях перед распятием голыми коленями на холодном полу. Джонатан молится: ему едва ли больно.
Мисс Хансен вызывает в нем то же недоумение сейчас, какое тогда вызывала реакция отца. Он полагает, что что-то сделал не так. Наверное, все же человеческая мораль вряд ли способна осознать глубину и рациональность его плана. Или все дело в гормонах, которые бушуют в женском теле во время беременности? Ему кажется, что мисс Хансен горюет: людям свойственно горевать о близких, которых теряют. Матерям свойственно горевать о детях, которых они теряют, даже если никогда не видели их лица. Интересно, его мать думала о нем в день своей смерти? Интересно, будь кто-то вроде мисс Хансен его матерью, она бы тоже решила его покинуть? Настолько ли он плох?
— Простите. Я лишь подумал, что Вам станет легче, если Вы узнаете истинное положение вещей, — тихо произносит в ответ на ее слова, но не чувствует раскаяния. Если бы у него выбор, он бы снова поступил точно так же. Это было логичное и взвешенное решение. Он достаточно взрослый, чтобы принимать их и приводить в действие. Но она будто бы плачет, закрывая глаза руками. Или не хочет его видеть? У нее в месте, где сгибается локоть, выступает капелька крови. Иррационально ярко-красная на фоне болезненно-бледной кожи. Джонатан смотрит на этот контраст, не находя в себе сил отвести взгляд, как завороженный. Пятна крови на белоснежной шкурке церковного кролика. Бледно-красная лужа разбавленной водой крови на белоснежной плитке в ванной комнате. Моргает. Заставляет неуместное видение исчезнуть. Меняет положение ног: теперь сверху та, что раньше была снизу.
— Антисоциальное расстройство личности, вызванное нарушением протекания нейробиологических процессов в головном мозге, — честно называет диагноз, который когда-то поставил себе сам, когда отец начал обучать его притворяться, когда отец в первый раз высказал сомнения в его нормальности, но тут же утешил, что последнее, чего он хочет — увидеть сына пациентом психиатрической больницы. Джонатан изучает вопрос досконально и находит решение. Точность понимания того, что с ним происходит, приносит спокойствие и странное удовлетворение. По крайней мере, имея на руках все исходные данные, у него есть возможность учесть все возможные нюансы при необходимости совершать различные социальные взаимодействия. — Конкретнее я бы назвал это психопатическим расстройством личности. На самом-то деле в обществе бытует множество мифов касательно этого диагноза. Благодаря различным произведениям массовой культуры, в основном. Зачастую ложных. Я отличаюсь от Вас лишь способом мышления и отсутствием склонности к излишне эмоциональным реакциям. Люди, не страдающие какими-либо расстройствами, зачастую творят куда более ужасные вещи, чем я. Но Вы ведь давно вращаетесь в криминальных кругах, мисс Хансен. Должны это понимать, — с легком укором во взгляде, будто говорящем "не суди меня так просто" замолкает, раскрывая книгу на своих коленях. Проводит ладонью по страницам практически с нежностью.
— Не осуждая позднего раскаянья,
не искажая истины условной,
ты отражаешь Авеля и Каина,
как будто отражаешь маски клоуна.
Как будто все мы — только гости поздние,
как будто наспех поправляем галстуки,
как будто одинаково — погостами —
покончим мы, разнообразно алчущие.
Но, сознавая собственную зыбкость,
Ты будешь вновь разглядывать улыбки
и различать за мишурою ценность,
как за щитом самообмана —  нежность...
О, ощути за суетностью цельность
и на обычном циферблате — вечность!

Его голос звучит мягко и мелодично. Поставлено и отрепетировано. Ему нравится ритм строк. Украдкой переводит взгляд на нее во время чтения. Оценивает. Принимает к сведению. Медленно облизывает губы, замолкая, когда стихотворение озвучено, точно давая ей время на осознание. Давая время для себя на анализ реакции. Наклоняет голову.
Если Вам не нравится поэзия, я в следующий раз принесу прозу. Какой у Вас любимый автор? — чуть наклоняет голову, ожидая ответа. Свое отношение касательно Бродского мисс Хансен так и не выразила. Снова. Как и насчет роз. Но, кажется, последние ей явно не понравились. Происходящее все больше начинает походить на систему из множества уравнений: слишком много неизвестных.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/bX1F8k0.gif[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-07-27 20:48:09)

+1

8

Его голос звучит тихо, будто наполнен сочувствием, сожалением, раскаянием. Это слышно по интонации, но не ощущается ментально. Словно он понимает как нужно себя вести, знает, что нужно говорить, вместо истины - притворяется. Мне не нужно было его прости. Оно ничего не изменит. Мне ничьи слова сожаления не нужны, какой в них толк вообще может быть? Вам жаль? Жаль ребенка, жаль меня, жаль, что так сложилось, что не было рядом, чтоб помочь, закрыть собой, спасти. Но, что мне с жалю? Куда его приложить, к какому месту, чтоб стало всё равно? Горе оказалось настолько ширококрылым, оно умело отгородило меня от мира, от времени, от других людей, отобрало возможность плакать, кричать, как-нибудь вылить всё то, что грызет изнутри.
Его диагноз отскакивает от зубов. Я медленно убираю руки от лица, так же неспешно поднимаю взгляд. То есть он действительно псих. И это не оскорбление, это факт. Как раньше не пришло мне в голову /хотя мне вообще не до аналитики сейчас, потому и не пришло/? Какой здоровый человек мог бы вести себя подобным образом? Он в любом случае должен иметь ряд отклонений, его не должны цеплять его поступки, он должен верить в логичность своих действий. В их правильность. Обычный человек, каким бы злым он не был, всё равно ощущает определенный дискомфорт от содеянного. Испытывает хоть какие это эмоции. Нормальный здоровый человек не придет к матери убитого им ребенка для того, чтоб сухо раскладывать по полочкам о происшедшем, если только не из желания добавить урона. Поиздеваться. А этот мужчина передо мной не издевался, он действительно не понимал почему мне невыносимо его слушать. Грин судя по всему был роботом. Механизмом, наделённым разумом, чувства которого были одной из программ. Понимать, но не ощущать.
На меня смотрели когда то так же, как смотрят на него. Никто не понимал /вряд ли сейчас может сказать, что понимает/ Рут Оскар Хансен. Почему она молчит? Почему она постоянно смотрит и молчит? Что она видит тогда, когда замирает, когда взгляд не в фокусе, когда забивается в угол, трясется от страха. О чем она думает, когда забирается в дом через окно, когда делает то, что вздумается. Избавиться от неё, запереть в сумасшедшем доме. Чтоб больше не приходила когда ей заблагорассудится, словно ничего до этого плохого не произошло. Словно она не бросала, не пропадала, не воровала деньги из тумбочки под чистую. От чего то прощать всегда эту ненормальную, эту шлюху, воровку, бродягу, потаскуху. Проще избавиться от неё, чем попытаться осилить. Бросить, как котенка в промокшей коробке под дверью приюта. Пусть ставят ей диагнозы, пичкают таблетками, пусть вытравят из неё всё, что выходит за рамки нормальности, сделают из неё обычную, смиренную, принимающую жизнь такой, какой видят её другие. Всё равно не получилось. Всё равно остаюсь собой. Для, чтоб окончательно исправить следует убить.
- В кругах, в которых я вращаюсь, куда больше морали, чем в тебе, - говорю сухо. Я знаю какая месть была бы самой страшной. Словно вспышка в сознании. Самое страшное для него было бы не убить его, не пырнуть в ответ. О, нет, это всё слишком легко и просто. А вот упекти его в сумасшедший дом, это шаг интересный и уж точно куда более жестокий. Он не представляет с чем бы ему пришлось столкнуться, не представляет насколько отвратительно себя ощущаешь заточенным в белых больничных стенах. Месяц, два, год. Кто-то живёт в сумасшедшем доме годами. Лечат, но всё бессмысленно, бестолково, напрасно. Жаль, что сейчас уже не используют шоковую терапию, я хорошо знаю что это такое, я попала когда-то не в самое лучшее место. Не молчи Рут, говори, общайся с ними. Не хочешь? Как не хочешь? Сейчас мы тебя разговорим, сучье отродье. Мне пришлось пройти самый страшный ад, как казалось мне тогда. Как оказалось - есть вещи куда более страшные. До того, как Бассет закрыл меня в сумасшедшем доме я, кажется, была более вменяемой и приспособленной к обществу, нежели после. Сколько лет прошло с того момента? Девять? Словно в прошлой жизни и не со мной. Отвратительное, гнилое место, стены насквозь пропитаны отчаяньем, а на заднем дворе - табаком. Изначально меня закрыли в изоляторе. С наркоманами особо не церемонятся, никто не переживает за них. Выживет или нет после ломки? Выжила. Как оловянный солдатик, как самый упертый боец, не считая потерь, не жалея себя, а тем более того, кто рядом. Каждый удар смело перенесла, пережила, переходила. Вышла, выплыла, не утонула, не захлебнулась. Возможно плюнула бы конечно же в рожу той рыжей медсестре, что швыряла мне еду так, чтоб она брызгами разлеталась по подносу. Или закрыла бы в палате с кем-нибудь буйным, чтоб её же косой её задушил и смеялся, не понимая что сделал. Что с него взять, раз с головой не в ладах.
Он читает стихи, я даже не вдумываюсь в смысл, хотя при других обстоятельствах сочла бы подобный жест почти что интимным. Что вы себе позволяете, Мистер Грин? Какие вольности перед дамой. И спрашивает про розы, а я конечно же ни единого ответа не даю.
- Ты всем говоришь о своем диагнозе, как только спросят? - это странно и неправильно. Тоже самое, если бы я каждому встречному выдавала "привет, у меня шизофрения".
Но нас прерывают, в палату входит медсестра. Вам нужно делать перевязку, мисс, о, что же вы сделали, зачем сорвали капельницу, так нельзя, это ведь всё во благо, больше не стоит так делать! Когда у тебя хорошая страховка, с тобой сюсюкаются, словно с ребенком, совсем не так, как в той больнице, где промывали мозг, превращали его в кашу.

+1

9

Мораль. Шесть букв. Существительное. Женский род. Принятые в обществе представления о хорошем и плохом, правильном и неправильном, добре и зле, а также совокупность норм поведения, вытекающих из этих представлений. Свод правил, гласящих, как должен вести себя человек в обществе. Во многом пересекаются с религиозными запретами и догмами, что позволяет предположить, что на формирование морали раннее влияла религия. Отголоски прошлого, за которые цепляется общество. Регулятор, крайне удобный для тех, кто стоит у власти. Он не принимает мораль: это что-то чужеродное, зачастую противоречащее самому себе. Любовь — это хорошо, но любовь к кому-то не твоего статуса или твоего пола — это плохо. Убийство — это плохо, но убийство врага на войне — это хорошо. Свобода, равенство, братство — это хорошо, но всегда есть те, кто ровнее и свободнее. Слишком много двойственности, которую при желании можно повернуть в любую сторону. В чем суть закона, который алогичен и непоследователен? Джонатан логичен и последователен. Старается таким быть.
Мисс Хансен смотрит на него. Он отвечает на этот взгляд. Ему все еще интересно, о чем она думает. Насколько сильно ненавидит? Какие эмоции испытывает? Горюет о своем ребенке настолько, чтобы желать убивать и умирать? Тогда почему не кричит? Почему не пользуется связями, чтобы уничтожить его? Почему не желает лично попробовать выцарапать глаза? У нее есть право на подобную эмоциональность. Он бы не стал осуждать ее за это. Наверное, мало бы кто стал. Скорбь матери об умершем ребенке вписывается в моральные рамки. Самоубийство, наверное, все же нет. Ему кажется, если он узнает, то лучше поймет свою мать. Понимание и знание — ключи ко многим замкам.
— Только тем, чьих детей убиваю. Хотя фактически у меня нет диагноза, — пожимает плечами, пробегаясь пальцами по строчкам в книге, будто танцуя на черной вязи из букв. Не числится на счету ни у одного психиатра. Не ходит к психотерапевтам. Чист перед медициной, которая могла бы налепить на него бирку с шифром заболевания из МКБ. Вот только он и правда поступает необдуманно, когда не пытается притворяться перед ней, когда не старается быть нормальным. Отчего-то это кажется кощунственным в сложившейся ситуации. Отчего-то кажется важным, чтобы она поняла. Почему он поступил, как поступил. Почему ее ребенок должен был умереть. Почему на светлом паркете пролилась кровь. Но для понимания притворство только вредит. Джонатан взвешивает все риски и решает пойти ва-банк. Их знакомство и так начинается не с того. Мисс Хансен видит ту часть его личности, с которой знакомы немногие, и это сам по себе беспрецедентный акт доверия. Она ведь выживает. Он принимает решение, и она выживает. Только, кажется, совсем этому факту не рада. Все-таки просчитался?
Все прерывает медсестра, решившая сделать обход. Грин улыбается приветливо и мягко, чувствуя, как мышцы лица преображаются, принимая открытое и дружелюбное выражение. Всего лишь друг, пришедший поддержать друга в его горе. Рассматривает, как медицинский персонал возится с ранами. Как повязка, пропитанная кровью, отправляется в металлический лоток. Это по-своему завораживает, хоть отчего-то снова напоминает о мокрых лужах на белоснежном кафеле.
— Спасибо за то, что приглядываете за ней, — обращается к медсестре на прощание во всем цвете вылощенной вежливости и молодости. Медсестра чуть смущается. Это видно по малоприметным признакам: мимике, движении взгляда вниз, краснеющим мочкам ушей. Она что-то бормочет про свою работу и уходит. Улыбка остается на его лице, точно забытая в парке аттракционов плюшевая игрушка. Поворачивается к ней, продолжая наблюдать из кресла. Оставляет между ними расстояние. Аллюзия на безопасность. Ее право не быть слишком близко к тому, последняя физическая близость с кем обернулась лезвием, вспарывающим плоть.
— Я изучал разного рода литературу, чтобы понять, почему я отличаюсь от других, и так пришел к определенному выводу, который Вы назвали диагнозом, мисс Хансен, — продолжает прерванный разговор, едва за медсестрой закрывается дверь. — Вы никогда не чувствовали себя оторванной от мира? Будто являетесь математической погрешностью, исключенной из расчета? Переменной, не имеющий значения? Я хотел понять, кто я, но не чтобы рассказывать всем. Они бы не поняли. Но мне показалось важным, чтобы поняли Вы, потому я рассказал, — эта искренность произносимых слов однажды его убьет. Жаль, что он совсем не боится смерти. Делает паузу, похожую на театральную. Оценивает мимику. Это похоже на наблюдение за пасущимся оленем перед смертельным выстрелом. Джонатан хорошо стреляет. — Ваш ребенок не был виновен и не был незначительной переменной. Он был решением. Вашей вины в этом нет, но Вы имеете полное эмоциональное право поддаться желанию отомстить. Я осознаю Ваше право на месть, а потому буду здесь. Если вдруг Вам захочется закричать, например, — едва слышно усмехается, начиная переворачивать страницы книги. Будто ища что-то, что никак не получается найти. Что-то, чего, возможно, не существует. — Вы так и не ответили мне о своем отношении к Бродскому. Полагаю, подобное игнорирование не случайно.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/bX1F8k0.gif[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-07-27 21:12:26)

+1

10

От чего -то не гоню его из палаты тогда, когда со мной производит манипуляции мед персонал. Да и он производит какой-то практически магический эффект на людей. Как так? Вот эта женщина, что меняет кровавые тряпки улыбается, смущается, краснеет. Если бы знала о том, что человек, который так любезно благодарит за ее за присмотр, является причиной, рукой, оружием которое сделало так, что подобная потребность в принципе появилась, какой бы ужас пробирал её до костей? Всё выглядит объяснимо, нормально, обычно, нет, даже мило. Друг, приятель, кто-то тайно влюбленный, пришел для того, чтоб быть рядом с женщиной в её трудный период. Ни единому здравому человеку даже в страшном сне не придет в голову, что мать, потерявшая ребенка станет находится рядом хоть полсекунды в одном помещении с таким монстром. Не то, чтоб разговаривать.
Я должна хотеть его убить. Общество навязывает нам чувство вины за те эмоции, которые мы испытываем или не испытываем. Например, облегчение. Когда старый родственник тяжело, давно и изматывающие для всей остальной семьи болеет, в момент смерти ты обязан ощущать горе, печаль, тоску. Но что если эта смерть на самом деле приносит тебе облегчение? Что в этом ужасного или зазорного? Все знали каким будет исход, более того все жили в его ожидании и вот наконец-то событие свершилось. Больше не нужно мучить себя, бороться, барахтаться, зная, что по итогу всё равно утонешь. Почему грустить от развода должна женщина, которая была в токсичных отношениях? Почему радость от полученной свободы осуждается? Да плевать сколько там у них детей и что вообще означает не сумела сохранить. Отвратительные стереотипы. Я должна желать мести, должна хотеть его смерти, но я этого не ощущаю. Почему факт отсутствия эмоции должен мучить меня?
Мы вновь остаемся один на один. Интересно, он много убил детей? Сколько женщин помимо меня получили подобный удар? Сколько из них не смогли это пережить, покончив с собой. Я не самоубийца. Точнее...да, у меня были попытки, попытки неудачные, но все они делались в спутанном сознании. Я была не в себе, меня мучила героиновая зависимость, шизофрения, депрессия и ряд психозов. В подобном состоянии никто не может рассуждать здраво. Во мне не грелось целенаправленное желание, потребность влезть в гроб. Не стану лезть в петлю, травить себя ядом. Желание не умирать тоже должно быть сейчас для меня осуждающим со стороны? Так ведь?
- Почему ты решил, что именно я вдруг смогу тебя понять? - спрашиваю, хотя и в глубине души осознаю почему. Психи каким-то странным, удивительным образом чувствуют друг друга, словно над каждым из нас висит невидимый маячок. Мы тянется один к другому, видим родство. Невидимые нити связывают нас всех по земному шару, от одного к другому, не рвется, не протирается. Отдельная раса, ветвь от эволюции в сторону. Что если на самом деле мы просто видим то, чего не способны видеть другие? Нередко люди с множественным расстройством личности безумно талантливы. Но вот уж загвоздка в чем, каждая личность в идеале умеет делать что-то одно, например, одна личность безукоризненно рисует, другая играет на скрипке, а третья вообще архитектор. А потом соединяясь воедино, человек может это всё делать единолично, но совсем посредственно, или не уметь вовсе. Странно не так ли? Словно не излечили, а покалечили.
- Мне не хочется кричать, - впрочем, не рассчитываю, что он сможет меня понять в этом, - Тебе не стоит приходить...и зачем ты даешь мне возможность отомстить? Обычно люди стараются избежать чьей бы то ни было мести.
Выдыхаю устало на вопрос о цветах и стихах. Это в какой-то степени похоже на неудачное свидание, в котором всё пошло не по плану. Всё не так, вот она неловкость, разочарование, попытки всё сгладить.
- На Бродского мне плевать, цветы... - я смотрю на эти розы и вспоминаю те, что у меня на заднем дворе обычно цветут. В моем соду розы пушистые, кривобокие, как и сами кусты. Я не выстригаю всё до гладкой идеальности. За задний двор штрафы о неподстриженном газоне не выписывают.
- Они отвратительные. Словно из пластика и словно покойнику.
Он в конце концов ушел, но вернулся на следующий день с новой книгой и новым букетом. Я не разговаривала в этот раз, не велась на диалог, игнорировала любой вопрос, любые попытки к взаимодействию. Только лишь слушала, как с выражением он проходит от строчки к строчке, складывает из букв слова, из слов целостное повествование. Мне было интересно не так вслушиваться в суть, как попросту наблюдать за тем, как он это делает. Самое главное - зачем? Для того, чтоб у меня была возможность вонзить ему в горло нож? Или сказать кому-то о том, что он приходит ко мне. Чтоб была возможность совершить правосудие. Он не верил в то, что я не собиралась мстить?
Новый день - новая книга, новый букет. Вновь холостой выстрел. Мне не нравились ни стройные лилии, ни пушистые гортензии. Хотя это уже куда лучше первого варианта.
- Кто тебя навещает, Рут? Я вчера спросил у медсестер, они сказали, что к тебе приходит друг. Если вкратце, потому что тот лестный отзыв, который я о нем получил, звучит куда более красноречиво, - спрашивает отец, когда с самого утра приходит ко мне. Обязательно приносит свежую выпечку на тот случай, если я вдруг сжалюсь над ним и решу поесть. Что там у него сегодня? Эклеры с соленой карамелью? Я беру один, кусаю практически на половину, жую, запиваю лате, вкусно. Бесспорно вкусно.
- Просто знакомый, я помогла ему неплохо заработать на инвестициях, это всё не больше чем благодарность, - бормочу с набитым ртом. Регнер лишь поднимает бровь, хмыкает, делает какие-то выводы для себя. Он не удивлен тому, что Лиам не приходит, потому что он сам не просил, требовал, чтоб тот оставил его дочь в покое. Слишком много всего было построена вокруг Фленагана, слишком дерьмовым по итогу оказался результат.
- Возьмешь завтра еще таких эклеров?
Четвертый день, одно и то же время. Грин вновь стоит на пороге. Вновь с новым букетом, совершенно отличным от предыдущего. Как не надоело ему только?

+1

11

— Я не говорил, что Вы непременно сможете меня понять. Лишь сказал, что хотел бы этого, — аккуратно поправляет ее. Так терпеливые учителя аккуратно указывают любимым ученикам на промахи. Ему слишком привычно быть тем, кто находится вне чужого понимания. Было бы глупо рассчитывать на него вот так просто. Но он чувствует в ней извращенную зеркальность самому себе. Она не понимает, как можно было лишиться ребенка. Он не понимает, как можно было лишиться матери. Эти потери связывают их, ему кажется. Или ему хочется, чтобы дела обстояли именно так? У него не получается прочувствовать скорбь во всем ее многообразии на собственной шкуре. Чувствует что-то похожее родом из детства, когда смотрит ей в глаза. У скорби привкус черной бездонной пустоты и равнодушия. Ему эти ощущения знакомы.
— Вы — хорошая мать, мисс Хансен. Вам не плевать на своего ребенка. Разве это не значит, что Вы должны хотеть отомстить? — пожимает плечами. Произносит вещи, которые для него не нуждаются в объяснениях. Это что-то из области геометрических аксиом. Наверное, его мать была плохой. Не любила его достаточно. Ему хочется знать: стала бы она мстить за его смерть? Или почувствовала лишь облегчение? Если бы он был старше, смог бы хоть что-то исправить? Была бы Шейла Грин в своей скорби похожа на Рут Хансен? Джонатан строит воздушные замки, а после пытается штангенциркулем изменить их размеры. Не получается, но упорства ему не занимать. — Я учту Ваши пожелания насчет роз, — кратко кивает головой в знак принятия информации к сведению, а после продолжает читать. Выкидывает розы в мусорное ведро перед уходом — ему не хочется, чтобы она думала, будто он видит в ней покойницу. В его планах не было ее смерти ни тогда, ни сейчас.
Мисс Хансен оказывается более интересной головоломкой, чем представляется на первый взгляд. Ей не нравятся нежные розовые лилии и английская классика в лице Сомерсета Моэма. Ей не нравятся голубые гортензии и Виктор Гюго. Или ей просто не нравится он? Наверное, суть все-таки в последнем. Вряд ли за подобное стоит ее осуждать. Как и за молчание. И за ленивое равнодушие. Только лишь смотрит: изучающе, любопытно. Так смотрят на невиданный раннее вид жуков? Так смотрят на что-то надоевшее? Ему интересно, что означает ее взгляд. Любопытство не дает отступиться. Джонатан продолжает делать одно и то же. Вне зависимости от ее реакции. Приходит в то время, когда у нее не бывает посетителей. Дружелюбно улыбается медицинскому персоналу. Здоровается. Ставит новый букет в вазу. Садится в кресло. Читает. Мисс Хансен молчит. Смотрит. И все еще не кричит. Иногда он смотрит на нее в ответ, но после всегда возвращается к чтению. Она никак не комментирует его выбор цветов и произведений. Значит, ей не нравится. Предсказуемо. Джонатан вычеркивает неподходящие варианты из своего мысленного списка и продолжает упорствовать. Упертости ему не занимать.
На четвертый день приходит с милым в своей простоте букетом из белых маргариток и каких-то травинок. Девушка из цветочного магазина сказала, что так будет красивее. У него нет причин не доверять вкусу профессионального флориста. Мисс Хансен на том же месте. В палате по-прежнему пахнет лекарствами, но больше не кровью. Чинно здоровается. Ставит букет в вазу, которых становится больше. Он теперь приносит вазы с собой. Проходит вглубь палаты. Садится в кресло. Аккуратно раскрывает книгу. Проводит ладонью по страницам. Смотрит на нее долго и пристально, словно спрашивает, а "не хочет ли она закричать сейчас?". Ответом на молчание приходится молчание. Она как будто бросает ему вызов. Как будто говорит всем своим видом: "не недооценивай меня". Что ж.
В этот раз его выбор падает на "Маленького принца" Сент-Экзюпери. В детстве эту книгу перечитывает много раз. Ему нравится ассоциировать себя с Летчиком. Тот тоже не был понятым, а оттого стал притворяться, чтобы не отличать от остальных. Только это не спасло его от одиночества. Маленький Джонатан мечтал, что и ему встретится Маленький Принц, который поймет, что он всегда рисовал удава, проглотившего слона, а не шляпу. Пока что все вокруг видят лишь шляпу. Практически повод, чтобы перестать пытаться. Он продолжает.
"— Однажды я за один день видел заход солнца сорок три раза!
И немного погодя ты прибавил:
— Знаешь… когда станет очень грустно, хорошо поглядеть, как заходит солнце…
— Значит, в тот день, когда ты видел сорок три заката, тебе было очень грустно?
Но Маленький принц не ответил."

Делает паузу и смотрит на мисс Хансен. Медленно облизывает губы. Во рту сухо от чтения, но это не является проблемой. В университете их приучали к длинным дискуссиям, ставили речь. Конечно, это делалось не для того, чтобы можно было с выражением читать вслух. Но ему не хочется портить момент тем, чтобы встать и дойти до графина с водой. Просто сглатывает. Наверное, он все же выбирает неправильно. Забирается под кожу самому себе, вызывая воспоминания. Шрамы на спине начинают зудеть, как зудит фантомными болями ампутированная конечность. У матушки Каталины была тяжелая рука, а в нем жил сам Дьявол, по ее словам. Маленький Джонатан долго всматривался в зеркало, чтобы увидеть в нем Дьявола. Взрослый Джонатан видит Дьявола в собственном отражении каждый вечер.
— Знаете, Маленький Принц ошибся, — после паузы вставляет свою ремарку, прежде чем продолжить. — Закат солнца не помогает, когда тебе грустно, — и в его взгляде, снова похожем на трогательный влажный взгляд маленького щенка, мелькает давняя застарелая смиренность одиночества. Продолжает читать, и голос льется плавной приливной волной, омывающей песчаный берег. Нужно придумать, что будет читать ей завтра.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/bX1F8k0.gif[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

+1

12

Он здоровается, обращается ко мне снова по фамилии. Хорошо ли то, что раздражение выводит меня из эмоциональной комы? Или двигательная сила при этом в принципе не играет такой уж большой роли, главное, чтоб работала? Мисс Хансен - вызывает у меня на лице мину, точно после лимона. Я не хочу больше ощущать себя так, словно ко мне под прикрытием психа приходит психиатр. Этот официоз совершенно не уместен, он мешает.
- Рут, - вместо здраствуй выдаю ему, - Меня зовут Рут и я хочу, чтоб ты обращался ко мне по имени. Без Мисс, без фамилии. Просто три буквы, сложенные в краткое обрывистое слово.
Я люблю своё имя и мне оно действительно идёт. Другое дело то, как меня любила называть мать. Оскар. Нет, только услышьте это Оскар. Отец порой забывает о моей нелюбви к подобному обращению, от того ловит тяжелый взгляд, исправляется, целует в макушку. Хорошо, что он теперь есть у меня. Хорошо, что я могу ощущать его заботу, его любовь. Мне нравится быть частью нашей семьи. Возможно мы странные, каждый, конечно же, по своему. Регнер странный, Фред странный, я странная, но мы здорово находим общий язык. Мы ощущаем раны друг друга, молчаливо ложимся на больное место и впитываем на себя страдание близкого. Лучшее, что могут дать друг другу родные.
Находясь в больнице, я увидела скольким людям на самом деле не безразлична. Сколько готово прийти ко мне просто для того, чтоб поддержать, выразить своё беспокойство, возможно, даже искренне грустить о случившемся. Я мало кому рассказываю подробности, телефон обрывается от сообщений. Удивлением стал букет, принесенный доставкой. От Николаса. Красные розы на длинной ножке. Регнер принес под них вазу, потому что в больнице можно было разве что ведро подходящего размера раздобыть. А вчера под вечер приходил Влад. Я даже попросила его лечь со мной рядом. Мы не болтали, он не задавал лишних вопросов. Я молчала, обнимаясь с ним, почти что вернулась в прошлое. Он ушел только после того, как я уснула. Утром кинула краткое "спасибо" ему в смс. Мне писали люди, с которыми я контактировала по работе, желали скорейшего выздоровления, а я не понимала как именно я так им оказалась важна.
Джо принес маргаритки. Они...милые, но разве похожа я на маргаритку? Какое-то странное, вредное желание не принимать от него то, что не соответствует по атмосфере, настроению, характеру. Так чтоб идеально. Не те цветы - словно платье из масс маркета. Неплохо, вроде бы даже сидит по фигуре, но если сравнивать с индивидуальным пошивом - не стоит в одном ряду даже близко, совершенно не то. Я не даю ему подсказок, потому что сама не могу четко определить. Хочется увидеть себя взглядом другого человека, словно после капли лсд, со стороны смотреть на происходящее. Давай, Грин, разгадай ребус и расскажи мне ответ. Какая я на самом деле в твоем восприятии?
Он вновь с новой книгой, стоит признать, что я ждала его визита, знала когда он войдет, знала, что обязательно читать будет что-то новое. Он сделал из меня лиса, который объяснял маленькому принцу как это "приручить". Лис рассказывал ему о том, что следует приходить в одно и то же время, потому что только так сердце начнет готовится к визиту, знать, когда именно наступит тот самый волшебный час. И если вдруг минутой позже, то он начнет грустить в ожидании. Что если не придет? Что если у принца появился другой лис?
Что если бы не пришел Джо, я бы огорчилась?
Я несколько раз читала эту сказку Шейну. Она ему нравилась, он задавал много вопросов и мне приходилось отвечать. Конечно же я говорила то, что понимала сама и как это понимала конкретно я. Объясняла при этом, что таким образом, каким вижу это я, он не обязан смотреть на что-либо. Ведь моё мнение и мой взгляд может быть не совсем верным, или же вовсе неверным от начала до конца. Я объясняла своему сыну, что самое главное понять своё внутреннее я, научится принимать всё-всё-всё сквозь призму своих ощущений мира. Надеюсь, если он не понимает моих слов сейчас, он все же их осмыслит позже. Это так важно - строить вокруг себя свою вселенную, не основываясь на том, что считают верным другие. Мы все одинаковы в своих возможностях познать, но выводы и отношение должно быть индивидуальным. В этом ведь вся суть!
- Джо, - три буквы складываются в краткое обрывистое слово, в точности, как у меня, - Почему ты считаешь, что закат не помогает, когда грустно? Ты не понимаешь, что скрыто за ним в книге? И в мире. Почему людей он может успокоить?
Мне интересно. Мне интересно что успокаивает его, когда ему грустно. И интересно почему он выбрал именно эту книгу. Потому что я мать? Потому что это дало бы мне отсылку к воспоминаниям о сыне? Или потому что все любят сказки?
Я вижу, что губы у него пересохли, он сглатывает, его мучит жажда. Но вместо того, чтоб взять кувшин с водой, налить в стакан и сделать несколько глотков, он терпит и продолжает.
- Можешь подать мне стакан воды, мне сложно пока что ходить, - обращаюсь к гостю, он не смеет отказать мне в такой невинной просьбе. Никто не смог бы, но план задуман несколько иначе. Когда Джо протягивает мне жидкость, вместо того, чтоб взять:
- Попей, я же вижу, что ты хочешь, но не понимаю почему не налил себе.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-07-29 20:49:38)

+1

13

В нем продолжает жить тот маленький мальчик, играющий на холодном кафеле в ванной. Красное на белом. Посиневшая рука, свисающая с бортика ванны. Тогда он боялся, что мама простынет и заболеет, если будет долго купаться в холодной воде. Ему она никогда не разрешала долго плескаться. Но мама его не слышала, а ему так хотелось попасть в парк аттракционов на карусели. Там должны быть разноцветные лошадки, на которых можно прокатиться. Очень хотелось. Но мама мылась так долго. Часть его так и осталась в той ванной, застывшая в растянутых днях, когда ему приходилось ухаживать за собой самостоятельно. Есть, ходить в туалет, укладываться спать. Может быть если приехать в Сан-Франциско, то в их старой дешевой квартире все еще сидит маленький Джонатан рядом с начинающим разлагаться трупом? Может быть его так никто и не спас? Ее дочь тоже никто не смог спасти. Вселенная бывает жестокой.
— Закат — это когда Солнце пропадает с небосвода из-за вращения Земли. Естественный процесс, обусловленный существованием Солнечной системы, — прервая чтение, отвечает на вопрос, как прилежный ученик во время занятия отвечает учителю. Джонатан всегда был прилежным учеником. — В детстве я тоже смотрел на закат, когда мне было грустно. Думал, что это поможет. Наверное, будь я кем-то другим, этот процесс бы нашел отклик во мне. Но было лишь эстетично. Как и рассвет. Смена цветов неба всегда выглядит эстетично, — пожимает плечами, думая, что есть так много вещей, которые он не понимает. Как двоечник, пытающийся сдать головой экзамен по предмету, на занятия по которому не ходил и ни разу не открывал учебник. Для людей он тоже выглядит эстетично: лаконичная стать в обертке из подогнанного по ладной фигуре костюма. Будто он один из внебрачных сыновей Зевса: полубог, судьбой призванный стать героем. Он герой исключительно своего романа, спрятанного под подушкой, чтобы больше никто не посмел прочитать. Интересно, если бы Рут его все же прочла, смогла бы она изменить о нем свое мнение? Но она начинает с ним говорить. После дней молчания это кажется прогрессом. Она называет его Джо, и так больше никто не сокращает его имя. Его имя в принципе никто не сокращает. Ему иррационально нравится.
Джонатан знает: его отец сожалеет, что нельзя ничего исправить. Найти сына раньше, показать специалистам, не доводить любовницу до самоубийства своим равнодушием и молчанием. История не знает сослагательного наклонения, как нейробиологические процессы еще не научились чинить даже самые лучшие ученые мира. Правда, это не значит, что будучи ребенком Грин не думал, каково это: жить с мамой папой? Они бы стали называть его посланником Дьявола и заставлять стоять часами на коленях перед распятием? Бить по спине и обливать ледяной святой водой? Стал ли он Дьяволом, который забирает жизни у чужих детей, потому что был им всегда или потому что таким его видела матушка Каталина? Все люди, которых убил, тоже ведь были чьим-то детьми. Он и сам чей-то ребенок.
— Конечно, могу, — запросто откликается, пружинисто вставая и оставляя книгу открытыми страницами вниз на сидении кресла. Подходит к тумбочке, наливает воду в стакан и заботливо протягивает Рут, стараясь не подходить слишком близко. Ближе, чем необходимо. Продолжает выстраивать невидимые стены, как перегородки из прозрачного углепластика ставит. Это кажется правильной моделью поведения. Вся его жизнь — это анализ и последующий выбор модели поведения: на похоронах — плакать; на свадьбе — улыбаться. Но она не берет стакан. Смотрит пронзительно, будто изначально совсем не хотела пить. Уловка? Зачем? Забота? Вряд ли. Возможно издевка? Но это его не задевает. Джонатан продолжает протягивать ей стакан, пожимая плечами, когда отвечает: 
— Это всего лишь жажда. Потребность, которую можно игнорировать, если сконцентрироваться на чем-то другом. Мне кажется, что важнее продолжить читать, а не прерываться на нечто столь малозначительное. И потом: я всегда могу попить после того, как уйду, — ставит стакан на тумбочку рядом с ее кроватью, чтобы смогла с легкостью достать при необходимости. Это вода для нее — не для него. Ему не привыкать к физиологическому и физическому дискомфорту, как не привыкать терпеливо и монотонно заставлять себя делать то, что положено. Усидчивость может быть весьма полезной, если применять в нужном направлении. — По крайней мере теперь, когда действительно захочешь пить, вода будет под рукой, — возвращается к креслу. Это его временное рабочее место, где он присутствует в перерывах между помещениями близких ей людей. И есть не так много времени на то, чтобы просто находиться рядом и понять, какие цветы ей нравятся больше всего? Ответ на этот вопро кажется безумно важным.
— Я вырос в приюте при церкви. Там не было большого выбора мирской литературы. Все, что было в библиотеке, в основном являлось пожертвованиями или же религиозной тематики. Я перечитывал "Маленького принца" много раз. Мне он нравился: есть в нем что-то глубоко трагичное, но мягкое, будто в мире еще существует надежда. Все дети любят сказки. Даже те, кто потрошит кроликов из любопытства, — усмехается, точно из-за одного этого факта хоть кто-то может счесть его нормальным. Вот только от понятия нормальности находится на параллельной прямой из Евклидовой геометрии. Никакого шанса на пересечение. Ласково гладит корешок книги. — Не то, что хочется знать об убийце, не так ли? Будет уместнее продолжить читать, — колко смотрит на нее, а после переводит взгляд в книгу. Ему просто кажется, что если она узнает его лучше, то сможет понять. Как Маленький Принц когда-то понял Летчика.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/bX1F8k0.gif[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

+1

14

Он всё равно не пьет. Ставит стакан рядом со мной в зоне досягаемости, так, чтоб руку протянуть и можно было достать. А я не понимаю почему так. Да, он объясняет, рассказывает свою логику, говорит, что это всего лишь жажда, но я не понимаю, от чего он не пьет сейчас? Зачем игнорировать такую простую потребность. Какая-то странная форма самобичевания. Дьявол кроется в деталях. Да? Этот стакан был налит для меня, а значит от не притронется к нему. Ведь это неправильно пить чужую воду. Так? Я раскручиваю у себя в голове мысль, связываю его слова с его действиями. Не могу четко определить ошибочен ли мой ход мысли, пусть и раньше мне часто приходилось решить людские головоломки. Роль информатора не только услышать, но услышать это верно. Донести и передать суть слов другого человека, не искажая значения этих слов. Тонкое искусство.
- Я читала эту книгу сыну несколько раз, достаточно для того, что запомнить некоторые отрывки наизусть. Я хочу поговорить с тобой, - вдруг выдаю странную для себя формулировку. Хотеть поговорить с кем-то - это что-то из разряда крайней близости. Потребности познать больше, чем просто случайного встречного, временного приятеля, больше формальных любезностей, которые я едва ли признаю и принимаю. не нравятся мне все эти светские беседы ни о чем. Говорить о погоде только потому что того требует ситуация. Я предпочту молчать вместо этого.
Мне хотелось сказать ему о том, что думаю о закате, словно позволить дотронуться до чего-то выходящего за рамки его понимания /объяснить, что рамок нет/, поделиться ощущением, словно это важно, словно это имеет значение. Может быть то, что произошло на Рождество имело какое-то странное сакральное назначение, мне не доступное. Кровавый ритуал, о котором мне не известно, скорее всего неизвестно и Джо. О котором мы даже не подозреваем, но от этого он не перестает работать. Что-то, словно притянуло друг к другу, заставило взглянуть мучителю на жертву иначе, под другим углом. Без сожалением, но с интересом. Что-то невидимое, неуловимое не давало мне кричать и просить о помощи, спасении. Странным было и то, что последнее из перечисленного в принципе не требовалось. Меня не следовало от него спасать. Опасности не существовало.
- Ты распотрошил кролика? - спрашиваю напрямую. Мне кажется, что церковный приют - отвратительное место. Я скорее предпочла бы свою бродячую жизнь, нежели быть закованной в те стены. Какой бог? О ком речь? Все книги о религии написаны людьми, написаны для того, чтоб группировать различные стада. Каждая религия создает определенную группу с общими интересами, общими признаками. Её цель объединить, создать четкую структуру, чёткую иерархию, прочный канал привязанности, запугать. Заставить стадо действовать по тем правилам, которые будут удобными и необходимым их предводителю. Создать общество в котором будет покорность, но покорность не от кнута реального человека, а в страхе того, что какая-то величественная большая сила придет и накажет тогда, когда наступит час. Что этот сверх разум всё видит, всё слышит, за всеми следит. Люди не делают или делают что-то из боязни, но не потому что действительно в их сознании свет и добро. Нет, религия никаким образом не несет любовь и просветление. И церкви, как по мне, содержатели большего порока, нежели самый занюханный притон. Там на дне, где бывала и я, дерьма так, что можно захлебнуться, но там люди, делая нечто хорошее, либо наоборот - ужасное, руководствуются своей совестью, она позволяет или не позволяет совершать действия. И во многом люди, живущие под ней, а не под богом, куда более благочестивые, нежели служители креста, месяца или статуи Будды. Может быть совесть и есть бог?
- Знаешь...закат это не только красиво и не просто солнце, уходящее в горизонт. Закат успокаивает в минуты отчаянья потому что дает новую надежду. Потому что сейчас солнце спрячется, скроется, даст вдохнуть новых сил, а утром начнется новый день, новый шанс всё изменить, новая жизнь, новые возможности. Это значит, что всё пройдет, будет еще миллионы шансов стать счастливым, всё исправить, всё изменить. Кого-то или что-то отпустить. Потому-то Маленький Принц и видел так много закатов. Иногда одного не достаточно, иногда слишком много падающих звезд вот здесь, - я показываю пальцем в точку на грудной клетке, где бьется сердце. Интересно, он сможет понять то, что я пытаюсь ему донести. Много ли кому удалось услышать от меня столько теплых снов? Разве что Шейну. Мой сын - человек, который обладает безукоризненной откровенностью с моей стороны. От того так упрямо ощущает любое лживое слово.
- А жажда - это потребность, которую нет смысла терпеть, если для того, чтоб её исправить достаточно просто сделать два шага, остановив рассказ, - приподнимаюсь, подкладывая себе подушку под спину. Смотрю куда-угодно всегда, только не на свой живот. Словно стараюсь делать вид, что там ничего не было. Словно не существовало никакого маленького человека внутри меня.
- Почему ты рос в приюте? Ты сирота?

+1

15

Ему удивительно: она хочет с ним говорить. Это странно и отчасти подозрительно: кажется, что должно пройти куда больше времени, прежде чем пойдет на контакт. Все же, судя по всему, Рут — хорошая мать, а хорошие матери должны быть более агрессивно настроены по отношению к убийцам их детей. По крайней мере насколько он понимает общественные нормы. Но упускать столь удачную возможность не хочется, тем более что любопытство сильно. У них есть еще время, и чтение может подождать. В конце концов оно есть благозвучная причина нахождения рядом с ней.
— Я распотрошил кролика, — повторяет ее слова, подтверждая верность утверждения. Продолжает парад искренности, не прибегая ко лжи, признается честно. С ее связями она и так сможет иными путями все, что только захочет. Да и история с кроликом была так давно, что нет смысла скрывать. Дети зачастую бывают жестоки из-за незнания морали и жажды изучения окружающего мира. Его проблема в том, что будто застревает в той стадии. По крайней мере эмоционально. Ребенок не будет плакать из-за страданий жука, пока не поймет, что такое страдания. Джонатан так и не понял. — Я хотел узнать, как он устроен, как у него получается так высоко прыгать. В моем распоряжении не было книг по биологии, но был кролик, которого любили другие дети из приюта. Мне казалось, что его можно разобрать и собрать, как игрушечную машинку. Собрать не получилось в итоге, — пожимает плечами будто бы безэмоционально. Это всего лишь сухой факт: живое не всегда можно собрать обратно, а мертвое воскресить и вовсе невозможно. Мать на своем примере подтвердила последнее утверждение. — Больше всего меня удивило, что другие дети так мало скорбили по нему. Они так любили его и так быстро забыли. Я был наказан гораздо дольше, — делится своими впечатлениями все тем же ровным спокойным тоном. Будто не его заперли в комнате, будто не ему было больно месяц лежать на спине и опираться на спинку стула лопатками. Будто матушка Каталина не заставляла его ночами напролет молиться о прощении и излечении от дьявольского влияния, запрещая спать. Отец тогда только появился в его жизни, и он не рассказывал ему о методах церковного воспитания. Казалось, что он их одобрит. Не хотелось быть преданным последним родным человеком в этом мире.
И в очередной раз случается то, чего не получается ожидать. Вычисления в очередной раз приводят к неверному ответу, точно в процессе решения произошло накопление погрешностей. Рут — одна большая непросчитываемая переменная. Рут пытается объяснить ему значение заката, а ему кажется, что она пытается объяснить значение человеческих эмоций. Кроме отца никто не пытался этого объяснять, будто нет ничего неправильного в том, что он не может прочувствовать вещи, для многих являющиеся нормальной частью повседневности. Это странно цепляет. Как стоять под лучами уходящего солнца. Тепло.
— Это звучит нелогично, ты же знаешь? — смотрит немного исподлобья, точно пытается понять, а действительно ли знает? Делает поправку на разность мыслительных процессов. На разность их сути. — Наличие возможностей изменить жизнь, новых сил и новых шансов не зависит от смены времени суток. Человек либо сдается, либо продолжает искать способы достижения цели. Если он просто устал искать и бороться, то ему нужно отдохнуть. Сон обычно помогает избавиться от усталости. А если происходит упадок сил психологических, то проблема тоже вряд ли в природных процессах, вроде заката. Но люди с древних времен любят придавать эмоциональное значение всему, что их окружает. Я так понимаю, сейчас речь идет о чем-то подобном. Перенос ответственности за свои действия на небесные светила. Будто дело не в том, что у кого-то закончилось стремление и появилось желание себя пожалеть, а в том, что наступает вечер. Иногда ничего не добиться, если не ограничивать себя. В том числе и в удовлетворении потребностей. Мне нет нужды тратить время на питье, когда решил уделить его чтению, — в его понимании все обстоит проще. Либо работаешь, не размениваясь на жалость, либо смиряешься с тем, что ничего не сможешь достичь. Свобода, равенство, братство ничего не значат, кроме красивых лозунгов. Жизнь всегда была борьбой, и смена джунглей растительных на каменные ничего не меняет в сущности процессов выживания. Но она наверняка хотела другой реакции. Джонатан тупит взор, вглядываясь в собственные ногти, лежащие на книжных страницах. — Ты хотела донести до меня что-то, что укрывается от моего понимания. Мне жаль, — легким шелестом слетает с губ опавшей листвой. Когда-то отец хотел починить его, но со временем смирился. Джонатан знает это: видит в чужих глазах каждый день на работе. Может ли он считаться сиротой в таких условиях? Как ответить ей, чтобы отразить суть и не соврать?
— Официально — да. Фактически все немного сложнее, — с легкой задумчивостью ведет подушечками пальцев по бумаге, поглаживая ее. Так ребенок, которому не хватает тактильности, обнимает сам себя. — Мой отец жив, он помог мне получить образование и работу, но не мог забрать меня жить к себе. У него есть семья, а я лишь внебрачный ребенок от любовницы. Мать не желала смириться с тем, что выбрали не ее. Она вскрыла себе вены, когда мне было четыре, — красные лужи на белоснежном кафеле. Посиневшая рука, свисающая с бортика ванны. Незнакомые люди, которые дают ему горячий шоколад и думают, что у него шок. Приют при церкви, согласившийся забрать его, где матушка Каталина считает, что в нем живет Дьявол. Дергает головой нервно, точно пытается вытрясти из уха попавшую туда воду, а из черепа — неприятные воспоминания. — Приют был единственным местом, где я оказался нужен. Как и остальные воспитанники. Не всех детей хотят забирать, — наконец поднимает глаза. Смотрит пристально, не мигая. — Не приют сделал меня тем, кто я есть. Психопатом. Я родился таким. Есть вещи, которые просто нельзя исправить.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/bX1F8k0.gif[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-07-31 17:54:50)

+1

16

Он так легко говорит о том, что он сделал с животным. Для меня это не понятно..от части. Я конечно же понимаю то, что ребенок, в желании что-то узнать, делал это теми доступными методами, которые у него были. В конце концов в школе дети препарируют лягушек, правда с разницей в том, что лягушка на момент её препарации заранее мертва, никто не видит в этом ничего откровенно ужасного. Для меня странно то, что он не чувствовал огорчения за то, что совершил. Даже после того, как ему объяснили /объяснили ли на самом деле должным образом?/, что он сделал не так, после того, как его наказали за это. Разрезать кролика для того, чтоб понять, как он прыгает. Разрезать меня для того, чтоб объяснить Лиаму, что он повел себя нехорошо. Простые логичные /естественно для его мировосприятия/ выводы. Действия, которые нужно было совершить для того, чтоб прийти к определенному результату. Совершенно без эмоционально, расчетливо, с его точки зрения верно. Абстрагировался от эмоций, только правильный алгоритм для пересечения финишной прямой. Почему же тогда приходит всё еще ко мне? Я четко дала ему понять о том, что мести с моей стороны не будет. Я её не хочу. Да, иррационально, точно, как и то, что я с ним в принципе сейчас разговариваю. Как и иррационально то, что чувствую в его сторону укол жалости. Не должно быть её, но вопреки всему есть. Жизнь сложнее математических формул.
Он не понимает того, что я ему рассказываю. Я пытаюсь обрушить на него целое ведро иного взгляда на мир, а он, будто бы отступает на несколько шагов. По итогу все старания напрасны. Моё пояснение звучало так, словно рассказываю ребенку, помогаю ему понять суть вещей, донести мысли других, значение метафор. Помочь прочувствовать то, что чувствовали люди многие года, века, тысячелетия. Объяснить, как можно найти спасение в таких простых и доступных вещах. Ведь такие казалось бы мелочи помогают жить тогда, когда отчаянье накрывает с головой. Дело совершенно не в том, чтоб переложить ответственность с себя на кого-то другого. Подобно ребенку он тупит взгляд, когда считает, что его ответ был якобы неверным. Ему жаль. Нужна еще одна попытка. Если на словах что-то остается не принятым и не понятным, нужно демонстрировать на практике. Нужно привести за руку к экспонату, усадить, дать прощупать, ознакомится, после еще раз объяснить, но теперь уже иными словами. В конце концов не бывает так, чтоб все старания впустую. Хоть какая-то, но ответная реакция будет. С ним просто не дошли до конца, бросили любые попытки, может быть даже проворонили необходимый момент. Теперь по итогу в голове у него всё сломано и расставлено иначе. Как сам сумел.
Мне жаль, что он оказался никому не нужен. В приюте он нужен был не больше, чем матери, что покончила с собой. Жестоко, но это правда. Слишком жестоко для того, чтоб произносить об этом вслух, потому я молчу.
- Маргаритки красивые, - отстраненно произношу, раздумывая о всём том, что было только что сказано. Обычно при такой откровенности люди готовы друг друга обнять. Тактильные ощущения помогают. Они являются частью, продолжением диалога. Такой себе обмен энергией. В нашей беседе это было исключено. Воспоминанием проноситься его рука у меня на волосах, как прижал к себе тогда, когда проводил скальпелем внизу живота. И моя рука сейчас автоматически ложится на рану, где должен был быть ребенок. Дочь бы пнула мою руку своей крохотной ножкой. Я никогда не смогу её увидеть. Я никогда не прижму её к себе, не буду знать как она пахнет, не приложу к груди, не спою ей колыбельную. Моя дочь никогда не скажет своё первое слово, не сделает первый шаг. Шейн никогда не защитит сестричку от хулиганов в школе. Целый мир исчез с горизонта моих возможностей. Слезы выступают на глазах, я тут же отворачиваюсь от Джо, не хочу, чтоб он их видел. Для убийцы они являются наказанием или поощрением? Наградой? Грин попросту ничего не ощутит от того, что увидит их.
- Когда-нибудь ты поймешь почему закат солнца помогает, - голос сдавлен, - И почему иногда их нужно гораздо больше, чем один.
Я делаю несколько глубоких вздохов для того, чтоб успокоится, но не получается. Соленые потоки, потопы по моим щекам. Если я плачу, значит ли, что всё идет к лучшему? В первые дни даже слез не было. Не было ничего. Реальности начинала становится на свои места. Мой живот уменьшался, сокращался после того, как ребенка изъяли. Совсем скоро только тонкая линия немного выше лобка будет напоминать о том, что случилась трагедия. Я беру стакан с водой, который так рядом, делаю несколько глотков, вытираю впавшие щеки кончиками пальцев.
- Ты понимаешь почему я плачу, Джо? - поднимаю на него взгляд мокрых ресниц, - Потому что я должна была бы читать книги своей дочери, а не слушать их от тебя. Я ведь дала тебе понять, что мне не интересно мстить. Не приходи больше.
Резкая перемена настроения скорее всего способна выбить его из колеи. Ведь это не логично. Только что я поддерживала с ним беседу, интересовалась тем, почему он рос в приюте, а теперь гоню прочь. На сегодня чтение окончено. На сегодня окончен диалог. Я переворачиваюсь к нему спиной, не хочу видеть.
- Меня выпишут через несколько дней.

+1

17

Люди так любят чинить. Штопать, клеить пластыри на разбитые колени. Говорить, что все пройдет. Раны исчезнут, болезни исцелятся. Если прийти к врачу, он починит все, что сломано: выпишет таблетки и вырежет проблемную область. Наложит шов и подует на рану. И можно будет стать нормальным. То есть не выделяться из пределов, которые человечество считает верными и безопасными. Выходишь за границы — становишься врагом. Особенность хороша лишь на словах — по факту это клеймо изгоя. Джонатан привыкает не чувствовать связь с социумом. Едва ли знает, как может быть по-другому.
— Нет, я никогда не пойму, — уверенно отвечает без тени сомнения и грусти. Разве будешь грустить, когда примешь факт? Это не изменит того, что его не отменить. Всего лишь исходные данные для решения задачи. Их не меняют в процессе решения, но учитывают в процессе. — Нейробиология не продвинулась настолько далеко, чтобы иметь возможность починить мой мозг, — он учится с этим жить, вот только порой задумывается над тем, насколько плохим учеником оказывается. Рут тихо плачет. Сначала скрытно, точно стесняется, а после поворачивается и смотрит начинающими краснеть глазами. Джонатан смотрит на красную сетку сосудиков вокруг ее радужки и думает, что она не примет платок из его рук. Слезы каплями застывают на ресницах, дрожат и падают вниз. В этом есть своя эстетика. Так капли воды из водопада разбиваются о камни у подножия. Парадокс в том, что он понимает причину ее слез, но не может прочувствовать даже часть той боли, что терзает мать, потерявшую ребенка. Чего ждать от того, кто не смог как следует прочувствовать боль ребенка, потерявшего мать. Спокойно встает, когда она просит уйти. В любом случае их время на сегодня заканчивается.
— Я приду завтра, — спокойно возражает, будто даже не слышал просьбу больше не появляться в палате. Фоновый шум, не входящий в составленный план. На этот раз оставляет книгу ей. Она всегда может почитать вслух, и ее дочь непременно это услышит. Младенцы всегда попадают в Рай, и там им не больно.
Приходит еще дважды, но Рут больше не разговаривает с ним. Джонатану непонятно, в чем он ошибся тогда, в их разговор? Выдал слишком много личного, и это оттолкнуло? Не стоило говорить ей о кролике, быть может? Почему-то людей так сильно пугают подобные истории, точно нормальные дети не доставляют боли животным в процессе изучения мира. Но ведь нужно быть честным и правдивым — это лучший показатель серьезности настроя. Впрочем, его непонимание не мешает оставлять в палате еще два букета: красные гортензии и вычурные желтые флоксы. Читает ей "Божественную комедию" /может она поймет, на каком кругу ада страдать после смерти ему?/ и сборник народных ирландских сказок, а в день выписки не приходит. Считает, что вокруг нее и без того будет достаточно людей. Она не останется в одиночестве, и это важно. Никто не должен скорбеть в одиночестве о тех, кто был дорог. Одиночество слишком жестокий противник. Просто посылает с курьером букет белых калл. Они выглядят изящно, стройно. Совсем как она. Джонатан надеется, что ей понравится хоть чуть-чуть.
Нужно немного времени и ненавязчивая слежка, чтобы понять, когда Рут останется одна. Отошлет всех от себя после выписки. Выберет одиночество в доме, куда приходил несколько дней назад и забрал нечто действительно бесценное. Знакомая подъездная дорожка. Шаги до входной двери. Лаконичный стук и ожидание, пока ему откроют. Проходит внутрь, здороваясь, такой же настойчивый, как и в Рождество. Такой же невозмутимый. Пол не хранит на себе ни капли крови. Никаких внешних намеков на то, что за чудовищная расправа произошла в этих стенах не так давно. Будет верным оставить свою кровь в этом же месте. Справедливым. Понятие тоже крайне важное для нормальных людей. Рут ведь нормальный человек, разве нет?
—  Я знаю, что тебе неприятно видеть меня. Но я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред. Я здесь ради справедливости. Не того искаженного понятия, который используется сейчас. Истинной справедливости, которая призвана восполнять баланс. Мне кажется, это может помочь тебе, — пытается сформулировать мысли так, чтобы сейчас она поняла. Это очень важно. Пальцы проворно начинают развязывать галстук. Расстегивать пуговицы на пиджаке. — Я думаю, что несколько ошибся в расчетах. Твоя дочь была решением моей ситуации с мистером Флэнаганом, но одновременно она была очень важна для тебя, — снимает пиджак, вешает на спинку стула, прямо как в тот злосчастный вечер. Вот только вместо того, чтобы закатывать рукава рубашки, начинает расстегивать ее. — Это было не совсем корректно. Но я думаю, что будет правильно, если ты восстановишь баланс. В конце концов ошибки требуют наказаний, — рукав к рукаву, педантично складывает и кладет на стул. Поворачивается спиной на несколько секунд, демонстрируя старые тонкие пересекающиеся линии шрамов, пока достает из внутреннего кармана пиджака упаковку медицинских перчаток и скальпель. Стерильные. Фигура ладная, жилистая. Грудь вздымается равномерно. Никакой нервозности. Только решимость. Протягивает пакеты ей, практически всовывая в руки. — Не хочу пачкать рубашку. Надеюсь, ты позволишь мне такую вольность. Я тогда не пощадил твою одежду, — стоит оловянным солдатиком, готовый к расправе, будто добровольная жертва Одину на алтаре. Нужно лишь приложить лезвие к бледной коже и надавить до появления крови, чтобы восстановить баланс. Это логично. Джонатан даже не закричит: не кричал в детстве, когда получал удары, так смысл кричать сейчас?
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/bX1F8k0.gif[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

0

18

Он упёртый или целеустремлённый? Какое слово больше подходит к тому ответу, который он мне выдал. Почему когда я пытаюсь сказать кому либо "уходи" этого слышать не хотят? Как это работает? Он оставил мне книгу на прикроватной тумбочке, рядом со стаканом воды. Книгу, которую обязательно следует читать тогда, когда грустно. Когда душа свёрнута в тугой узел, когда слезы подступают, когда необходимо заполнить пустоту, почувствовать облегчение. И я читала. Открыла самую первую страницу, в которой автор обращается к юному читателю с просьбой извинить его за то, что книга посвящается взрослому. Дорогой автор, ты ведь и сам понимаешь, понимаешь намного сильнее, нежели кто-то другой, что взрослые люди нуждаются в сказке значительно больше детей. И что порой без сказки, без доброй, теплой, поучительной истории взрослому сложно выжить. Эта книга каждому взрослому, который когда-то был ребенком, который забыл об этом, но несомненно должен вспомнить. Я ощущала себя той розой, у которой было всего четыре колючки, но она была против всего мира, а мой маленький принц ушел путешествовать куда-то по чужим планетам.
Джо приходил каждый последующий день, я, отвернувшись спиной к нему, лежала, молчала, слушала. Он вновь угадал книгу, которая находила отклик в моем сердце. На этот раз в ней не было сказочного тепла и света. Божественная комедия вела нас кругами ада вниз к ледяному центру. Он даже не смог узнать, что мне она нравится. Да и не играло это совершенно никакой роли.
В день выписки было шумно, слишком много внимания. Отец рад тому, что я успешно шла на поправку. Он отвозит меня домой. Я забираю с собой из палаты лишь книгу Экзюпери и букет калл, которые доставили этим утром. Никакой подписи, никакого имени отправителя, абсолютно анонимно, но точно знаю от кого. Каллы, да, это похоже на меня. Кажется у него получается разгадывать свой ребус немыслимыми для меня путями. Просьба сдавать работы только в том случае, если к задаче прилагается полный ход решения, а не один лишь ответ.
- Я вот о чем подумал, - говорит папа, пока за окном его автомобиля мелькают деревья пригорода Сакраменто, - Я хочу предложить тебе стать лицом нашего ювелирного дома. Мне кажется это очень правильно, когда Хансен будет смотреть с билбордов Hansen's jewelry. Ты очень красивая, плюс ты тоже Хансен, не смотря на то, что там написано в документах. Очень символично. Очень.
Я не против. Эта затея не выглядит дурной, к тому же, как член семьи, я имею полное право, так или иначе, зарабатывать на нашем бренде. Контракт предусматривает приятную сумму вознаграждения в год. Отдавать его в чьи-то чужие руки зачем, если можно сохранить внутри семьи? К тому же любая работа отвлекает, перебирает на себя внимание.
- Нужно, чтоб ты вступила с новой коллекции, она в марте. Так что ещё достаточно времени, чтоб восстановится физически. Я буду приезжать к тебе каждый день, если ты не против. Если хочешь побыть одна, просто пообещай мне, что ты не станешь мучить себя голодом? Закажи что-нибудь, если не хочешь готовить.
Он страшно переживает за меня. Он так же, как и я пережил потерю, у него отобрали возможность стать ещё раз счастливым дедушкой, его ребенку /то есть мне/ сделали невероятно больно, как в физическом плане, так и морально и я не смела противиться его гиперактивной заботе в этот период. Если ему будет спокойнее и проще от того, что он приедет ко мне на утренний кофе - пусть так и будет.
Отец помогает мне выйти из машины, придерживает, когда мы идём к дому. Мой дом вновь опустел. Тишина стоит звенящая. Клининг хорошо знает своё дело. Ни единого пятнышка в гостиной, ни единого следа от трагедии. Чисто, словно в операционной. Теперь мы все отчаянно будем делать вид, что ничего не произошло? Что ребенка не было, что жизнь движется. Тоскливо. Тянет под лопаткой, отдает в плечо. Так болит сердце, даёт о себе знать. Невозможно проверять его на прочность так долго и так много, а после не получить ни единого последствия. Я поломанная кукла, требующая длительной реставрации.
В гостиной большой букет из белых орхидей.
- Па, что это? - спрашиваю о цветах, он отвечает, что от Фреда. Прошу отца поставить каллы в вазу рядом с этим букетом. Уил уже в Дании, вместе с Шейном и своей небольшой семьёй. Моему сыну там будет хорошо и спокойно, брат умеет его забавлять, отвлекать, развлекать. Надеюсь, что совсем скоро я смогу снова быть со своим ребенком рядом. Как только приду в форму, тут же заберу обратно. Никто, никогда, ни за что не отберёт у меня моего сына. Он самое ценное, что у меня есть. На новый год у него была ёлка в красивой северной стране. Ему расскажут много о нашей родине. Столько красивых цветных домов, столько новых мест, столько открытий. Шейн счастлив в своем неведении, он никогда не узнает о тех жутких вещах, которые происходили, когда его сестричка так и не родилась.
Спустя пару дней Джо показался на моем пороге. Я не была в ступоре от подобного выпада, даже более того, это не вызвало какого-то явного удивления, словно на самом деле ждала его визита. Знала, что рано или поздно он вновь придет ко мне.
- Входи, - впускаю в дом. Зачем? Чего я жду от этого? Из любопытства пускаю убийцу в дом? Демонстрирую чистоту его места преступления? Мы проходим в гостиную, я смотрю на него с подозрением, всё такая же молчаливая. Ни слова, пока он говорит свою речь. Что он может знать о том, что может помочь мне? Мне помогло бы то, что моя дочь была бы жива, со мной, чтоб у неё не отбирали шанс на жизнь. Здесь уже ничего не поможет, абсолютно. Мои глаза округляются, когда вместе с этим утверждением он начинает раздеваться. Снимает с себя галстук, пиджак, рубашку, складывает аккуратно. Что это черт возьми значит?
На его спине тонкая паутина из шрамов. Он говорил, что его наказывали в приюте. Я связываю эти два факта между собой. Ужасно. Ужасно не то, как его кожа покрылась рубцами, страшно каким кровавым полотном она была тогда, когда его били по ней. Чем? Плетью? Ветками какой-то лозы? Что оставляет столь тонкие рваные раны? Не могу вообразить себе как можно истязать ребенка. Не могу себе представить того, чтоб я била Шейна хоть раз.
Всовывает в мои руки стерильные пакеты с перчатками и скальпелем. Теперь ясно. Я...ощущаю злость. То есть он считает, что всё так просто? Что уравнение должно сойтись, если я сделаю с ним то же самое, что он со мной? Только оно в любом случае будет неверным, потому что я могу убить его, а не его ребенка. Он уйдет, его создание погаснет и ни дня мучений, ни дня тяжелых воспоминаний, мыслей, копания в себе. Ни единой секунды. Это не равноценный обмен. Я просила его не оставлять меня в живых, чтоб не пришлось вновь стараться себя собрать, зашить, вновь учится принимать реальность с её переменными. Он этого не сделал, я не сделаю в ответ. Потому швыряю пакеты на диван, скальпель пружинит, падает с характерным звоном на пол. Хватаю его рубашку, кидая в ему в лицо:
- Одевайся. Немедленно, - в голосе огонь. Я поднимаю с пола упавший инструмент, кладу на столик, сама сажусь на диван.
- Ты серьезно? Ты вообще в своем уме? Я не убийца - это во первых. Во вторых, я сказала тебе о том, что я не собираюсь мстить. Месть мне не поможет, она не сделает мне легче, она ничего не исправит и никому не поможет. Ясно? И я говорила, чтоб ты ко мне не приходил.
Букет калл, который я забрала из больницы красноречиво сообщает о том, что он мне понравился, что мои слова о том, что я больше не хочу его видеть можно поставить под сомнение.

+1

19

Джонатан не понимает. Чувствует себя глупым маленьким мальчишкой, которому никто даже не пытается объяснить. На него злятся. На него ругаются. Его называют Дьяволом, но никто не объясняет. Стоит посреди чужой гостиной, прижимает к груди рубашку автоматическим движением и ничего не понимает. Рут злится на него — это понять легко. Гнев и злость в принципе самые простые эмоции, которые поддаются определению сразу и не вызывают в нем какого-либо затруднения. Скальпель оказывается на полу. Она снова отказывается следовать его плану. Ей не нравится его план. Ему казалось, что в этот раз она должна оценить. Должна понять. Согласиться со сделанными выводами. Но выводы снова неверно. Ответ перечеркнут красной ручкой. 0 баллов из 100, Джонатан. Садись. Подготовься в следующий раз лучше.
— Я снова ошибся? — задает вопрос — потерянный щенок, которого отругали за провинность, но никак не получается понять, за какую именно. Ровная линия плеч, но подбородок опущен. Медленно натягивает на себя рубашку, аккуратно расправляя ткань по телу. — Мне казалось, в этот раз я все просчитал лучше, но это не так, да? Я вижу, что не так, — снова проворные пальцы принимаются за пуговицы. Теперь застегивают. Смотрит на нее, чуть хмурясь. Где была ошибка? В какую формулу закралась? Это как проектировать ракету, которая взорвалась: нужно перепроверить все доскональна, заново, шаг за шагом, чтобы определить, где просчет. В глубине зрачков вращаются шестеренки: быстро, ловко, привычно. Где ответ? Какой ответ к ней, этому странному созданию, не поддающемуся ее логике? — Хочешь, чтобы это сделал я? Я убийца. Я умею, — предполагает, но тут же мотает головой, отметая эту версию, как несостоятельную. Двоечник у доски, не подготовивший домашнее задание. — Нет, ты говоришь, что не хочешь мести, а это месть. Значит, этот вариант отметается. Тебе нужно что-то другое, да? Другая вещь для более равноценного обмена, чем весь я? Что-то более значимое? — перебирает варианты, как листает страницы справочника. Что подойдет лучше под описание? Мелькнет ли в ее глазах огонек одобрения? Обозначения, что он на верном пути? Но что это? — Я не понимаю, что это. Пока. Но я найду решение, — принимает временное поражение, но едва ли собирается сдаваться окончательно. Ему хочется знать. Джонатан любопытен еще с детства.
Пальцы пробегают по застегнутым пуговицам, проверяя. Джонатан внимательно осматривается, будто обстановка способна дать подсказку. Будто где-то в картинах на стенах сокрыт код, которым можно вскрыть ее суть. Докопаться до истины. Обстановка такая же, как в Рождество. Только каллы... Каллы те, что подарил он на выписку. Она не выкидывает их, не оставляет в больнице. Он все-таки угадывает? Иначе зачем они здесь?
— Каллы... Они понравились тебе? — отстранено спрашивает, как завороженный подходя к вазе, чтобы практически с нежностью коснуться кончиками пальцев бутона. Погладить. Полы рубашки неприлично висят поверх брюк. Он пока не хочет заправлять: вдруг она еще передумает? Вдруг еще согласится с его предложением? — Я увидел их в витрине цветочного магазины. Они казались такими изящными и будто бы отстраненными. Отличающимися ото всех остальных цветов. Самодостаточные. Завораживающие. Мне показалось, что они могут подойти тебе. Наверное, это важно для меня, что ты забрала их из больницы. Им лучше здесь. С тобой. Лучше с тем, кто оценит их по достоинству, — резко поворачивается и смотрит на Рут. Птенец, выпавший из гнезда, самостоятельно научившийся летать. Его взгляд острый, как у хищника, но одновременно мягкий, как у котенка с травмированной лапкой. Его пальцы все еще касаются цветка. — Почему они оставили тебя одну? Даже если ты просила об этом, им не стоило так поступать. Никто не должен оставаться в одиночестве, когда горюет. Когда у него забирают того, кто ему дорог. Это неправильно, — качает головой. — Я приходил к тебе, когда никто не приходил, чтобы ты не была одна, Рут. Чтобы ты могла концентрироваться на ненависти ко мне, понимая, зачем тебе стоит выздороветь. Чтобы ты не думала о горе, но думала о том, как убьешь меня. Это лучше, чем самокопание. Или чтобы ты просто слушала. Это как слушать аудиокнигу, знаешь. Можно просто сконцентрироваться на чужом голосе, будто есть еще кто-то, кому не плевать, что ты существуешь, — с привычным равнодушием в голосе снова объясняет свои поступки. Ему не привыкать, на самом-то деле. Приходится часто так делать, да вот только никто обычно все равно не собирается понимать. Джонатан знает достаточно об одиночестве, чтобы о нем говорить. Его всегда оставляли одного. Он был спокойным ребенком, воспринявшим смерть матери тоже спокойно. Наверняка тогда социальные работники только вздохнули с облегчением: не нужно разбираться с детскими истериками. Наверняка те социальные работники не были специалистами, иначе бы направили ребенка, проявляющего подобную безэмоциональность, к психологу. Это не нормально. Он никогда не был нормальным. Может, заметь это хоть кто-то раньше, его жизнь не привела бы к этому моменту. Хотя тогда бы не получилось познакомиться с ней. — Ты говорила, что закаты помогают, когда грустно. Они помогают тебе? Они помогут тебе сейчас? Если месть не способна помочь, то что сможет? Что-то же должно. Нужно просто найти.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/bX1F8k0.gif[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

+1

20

Как он к этому вообще пришел? Это противоречит всем принципам самосохранения. Прийти, потянуть оружие, просить пырнуть, отобрать жизнь. Я наблюдаю за тем, как он растерянно застёгивает пуговицы у себя на рубашке. Это похоже на раскаяние. Наиболее полное, удивительно искреннее. Как странно то, что он этого не ощущает. Иногда реальность сложнее, чем кажется на первый взгляд, порой она становится столь безумной, что уже не понимаешь, где там этот край здравого смысла. Может быть ты вообще спишь, а всё происходящее лишь порождение твоего уставшего мозга? Или я давно мертва, всё вокруг - мой персональный ад. Мой психиатр говорил "Рут, никогда нельзя позволять себе сомневаться в реальности происходящего. Бывают времена, когда подобная перспектива оказывается слишком соблазнительной и люди тонут. Вначале думают, что смогут контролировать процесс, что это лишь временно, лишь способ расслабиться. По итогу заходят так глубоко,что берегов не видно, возвращаться некуда.". Моя реальность грозилась развалится подобно карточному домику, она трещала швам, её заливало потопами. Я не менее ненормальная нежели он. Я принесла букет калл домой, потому что это нашло отклик в моем сердце.
- Нет, Джо, я не хочу, чтоб ты убивал себя, - говорю даже несколько отрешённо. Можно ли злится на того, кто не в себе? Считается ли его расстройство тем, которое оправдало бы убийство? В какой классификации она? Уверенна, если задам Грину этот вопрос, он тут же даст ответ. Если я совершу преступление и хороший адвокат докажет, что на момент совершения я была в активной стадии шизофрении, меня не упекут за решетку, но отправят в сумасшедший дом. Что из этого страшнее? Для полноценного сравнения мне нужно побывать ещё и в тюрьме.
Очень странно, но я ощущаю себя соучастником. Словно не его рука, а наши две вместе полоснули мой живот. Словно я сделала недостаточно для того, чтоб спасти своего ребенка, опустила руки слишком рано. Но мне было что терять и было кого защищать. Действия при такой расстановке сил становятся крайне скудными. Что если бы я стала сопротивляться, они бы навредили Шейну? Этого я точно не могла допустить.
- Они красивые, мне очень нравятся. Ты угадал, - наши взгляды соприкасаются. В таком моменте тот, кто слабее всегда отводит его в сторону, но не мы. Каждый смотрит в упор, каждый умеет своим взглядом обезоружить. Я хочу спросить у него, а был ли вообще шанс на другой исход? Исход, в котором не было бы ни единой жертвы. Хочу ли я услышать утвердительный ответ? Смогу ли потом с этим жить?
Как обозначить то, что убийца беспокоится о том, чтоб его жертве было не одиноко? Это забота? Странная, изощрённая, подобно той, в которой убиваешь животное для того только лишь, чтоб сделать из него чучело, а после гладит мертвую шерсть и проливаешь над ней горькие слезы. Огорчается тому, что она больше не блестит, как раньше, что вместо живого взгляда блеск пуговиц. И всё же меня это поражает. Я встретила его обычным человеком, злым, жестоким, делающим своё дело, возможно, даже с любовью. А на деле всё оказалось иначе. Совершенно иначе. Ему было важно, чтоб я осталась жить. Потому что в нем играла человечность или потому что моя смерть стала бы свидетельством нарушенного плана? Где эта грань, линия, которая в его вселенной разграничивает подобное.
- Мне потребуется очень много закатов для того, чтоб моя грусть ушла. Возможно она никогда уже не сможет испариться. Это как вместо росы по траве рассыпать капли ртути, - я пытаюсь объяснить, - Экзюпери я тоже забрала. Сядь, пожалуйста, рядом со мной?
Раз ты пришел и так отчаянно желаешь дать мне свободу от горя, что окружает мою вселенную, подобно пыльно туманности. Метеоритный дождь разрывает атмосферу, горящими камнями летит стремительно вниз для того, чтоб оставить голубой след. Кого ещё убьет эта холодная разрушительная сила? 2020 стал для меня годом потерь. Я потеряла своего близкого четвероногого друга, стала убийцей, ощутила унижение, предательство, боль от того, кто был важным, нужным, ценным, под кожей жил, потеряла дочь и что-то в себе. Сакраменто в очередной проверяет меня на прочность, подбрасывая всё новые и новые испытания, а я устала. Я уставшая женщина, которая больше не может сопротивляться всему тому, что взваливается на её плечи. Может быть мне просто нужен кто-то, кто прикроет своей спиной? Защитит от всего, оградит, позволит мне ни о чем не беспокоится.
Я ложусь на бок, укладывая голову ему на колени. Всегда делаю всё без спроса, так, словно это мне позволено. Чаще всего, если спросить, услышишь отрицательный ответ, но стоит не уточнять о своих возможностях, поймёшь насколько много всего тебе оказывается можно.
- Иногда, когда совсем плохо, не хочешь, чтоб те , кто тебе дорог смотрели и разделяли твою участь. Болью можно делиться, передавать от себя кому-то. Потому я и просила о том времени, когда я могла бы побыть одна. А ещё в одиночестве проще зализывать раны, - мой голос тихий, слегка хриплый, словно я только проснулась, - Знаешь, ты ведёшь себя так, словно ты а меня влюблен.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » делаю шаг, и рвется наружу крик


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC