внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от лис суарес Неловко – и это еще мягко сказано – чувствует себя Лис в чужом доме; с чужим мужчиной. Девочка понимает, что ничего страшного не делает, в конце концов, она просто сидит на диване и... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » money success fame glamour


money success fame glamour

Сообщений 1 страница 20 из 24

1

the coleherne | 07/20

Méndez/Giordano
https://i.imgur.com/362j8to.png

we are living in the age
in which the persuit of all values other than
money success fame glamour
have either been discredited or destroyed

+1

2

Добро пожаловать, граждане. Мы живем в эпоху, когда любые ценности, кроме денег, успеха, славы, гламура были либо дискpeдитированы, либо разрушены. Деньги. Успех. Слава. Гламур. Колготки за триста баксов. У тебя есть такие? Полиамид, инкрустированный Сваровски, от этих ног можно ослепнуть. По телику балерины рекламируют мощные тачки с салонами, ушитыми холеной бежевой кожей. Мышца-мотор, заставляющая тебя гнать двести пятьдесят в час. Она из кордебалета уйдет сразу в могилу, а теперь у нее появился шанс (сделай фотографию, на ней я лучше сохранюсь). Если бы ему когда-то повезло сняться в рекламе, он бы ее пересматривал и пересматривал целыми днями, как Глория Свенсон в том фильме. Гламур. Глаза навыкате, она такая немного сумасшедшая, а брови – чтобы об них можно было порезаться. Мою подружку ебет крайне состоятельный парень, скажу тебе по секрету. У нас кончились деньги на еду, но у нее в доме отличный бар, вместо завтрака – Арман де Бриньяк (розе), потом – душ, потом – спортзал. Ценности такие. Деньги, успех, слава, гламур. Я скорее станцую под Карди, чем под Стравинского, ни один человек в этом городе (включая меня) не сможет дослушать ни одного балета Стравинского до конца. Добро пожаловать, граждане. Можно выкурить одну сигарету в день, максимум – две, это все еще вредно для кожи и для зубов. Когда норма сигарет на день кончается, он курит впрок, за следующий день, он уже задолжал себе на шесть лет вперед. Покупай ароматизированные, не кусай фильтр и обязательно раз в девять месяцев ходи на отбеливание. Все остальное дискpeдитировано или разрушено. Он посмотрел в Лондоне еще на каком-то сквоте последовательно сначала этот фильм, потом – «Трейнспоттинг», наркомания – это очень мило, конечно, но все эти гетеросексуальные проблемы провинциальной скуки и подавленной агрессии ему не очень интересны. Выбери жизнь, выбери смерть, бла-бла-бла. Выбери деньги. Выбери успех. Выбери славу. Выбери гламур. Выбери дискpeдитировать, выбери разрушить. Выбери убийство. Ты не пожалеешь.
(Героин тоже очень плохо влияет на состояние лица)
– Героин тоже очень плохо влияет на состояние лица, – замечает за завтраком его подружка Мими, с каким-то вселенским безразличием во взгляде покручивая дотлевающую сигарету над пепельницей. Мими – самое выгодное финансовое вложение на всем Западном побережье. Деньги, успех, слава, гламур, пятнадцать тысяч долларов на пластику – у Мими охуенный рот, хищный, как минога, пухлый, как водяной матрас или охлаждающие патчи под глаза. Иногда, когда наутро после работы особенно плохо, Мими берет в старбаксе кофе со льдом, а потом долго целует ему этими своими губами веки. Может, ему кажется, а может, и правда становится легче.
– Героин – это ваша локальная проблема, – отмахивается он, не отрывая взгляда от экрана ноутбука. Время к четырем часам дня, к восьми они ждут два сведенных трека для вечернего выступления, а он еще толком не проснулся. Арман де Бриньяк продуктивности не способствует. – Вы с ней и разбирайтесь. Не моя компетенция. У меня с лицом все в порядке.
Не его лицо, не его компетенция, не его проблема, не его страна. Не его способ развлекаться, не его способ убивать. Что может быть более унизительным и более жалким, чем опийный овердоз или череп, проломленный молотком, и части тела в реке Гудзон. Что может быть более пошлым, чем убийство человека по имени Энджел. А как же деньги? Как же успех? Как же слава? И где здесь гламур? Для него даже в чужом кинонарративе не находится ничего, чему он мог бы сочувствовать, чем он мог бы вдохновляться, к чему мог бы испытывать хоть что-то помимо смеси любопытства и брезгливости. Эти ноги, те самые, от которых можно ослепнуть, теперь не тянут даже на рекламу какой-нибудь тойоты камри. Он существует для того, чтобы поднимать продажи на баре.  Это хотя бы не так скоропостижно смертельно. – Знаешь, – он отбирает сигарету у Мими и докуривает ее в две затяжки. Третья за день. Опять долги. – Мне было бы очень лестно, если бы кто-нибудь убил себя из-за меня. Но не героином. Чем-нибудь нормальным, прыгнул с моста или вроде того. Может быть, спился.
Кто-нибудь из публики, кто-нибудь из тех, кто дает ему на чай меньше десяти долларов за вечер. Какой-нибудь случайный сосед-сталкер, которому хватает мозгов тихо наблюдать со стороны и писать любовные письма в стол. Тот бармен, который (он заметил) каждый вечер благородно посылает кого-нибудь долить ему в стакан, стоящий на краю сцены. Сегодня то же самое. Он ногтями аккуратно выуживает из стакана дольку лимона и так же аккуратно кладет ее в рот, стараясь не задеть помаду. Суббота, народу битком. Он в такие вечера всегда думает про Орландо, про то, что у них тут оружие продается в Уолмарте. Самоубийство – это лестно, массовое убийство – как-то не очень. Ты будешь просто именем в списке, а не причиной. Это как танцевать в кордебалете.
– Итак, – Вирго на сцене делает выразительную паузу, она стоит к нему спиной, но он в курсе, что у нее в этот момент ее легендарное кэмп-лицо: широко раскрытые глаза и ярко-красный рот с мушкой над верхней губой, как у Дивайн. Вирго – единственный человек в этом клубе, который может связно говорить в микрофон на трезвую голову. Ему – он взбалтывает стакан на свет, – нужно еще как минимум две рюмки. Может, три. Четыре, и он сможет провести здесь ебаный тед-ток. – Правила игры таковы. В руках этих стерв вы видите две бутылки замечательной водки Абсолют. Малиновая... – это у Полли. – И для девчонок, – это у него. Он закатывает глаза и с улыбкой демонстрирует публике бутылку ванильного Абсолюта. – В хитроумных нарядах девочек где-то спрятаны рюмки. Ваша задача – найти их, пока девочки танцуют для вас, и выпить за пять минут как можно больше... – снова кэмп-лицо. Он изображает плечами шимми, демонстрируя одну из рюмок, заправленную за лямку между грудями бюстгальтера. По одной – на чулочном поясе с обеих сторон, одна – за шнуровкой корсажа на спине, одна – под юбкой в кое-каком секретном месте, до нее еще ни разу никто не добирался. Он из всех этих ценностей больше всего преуспел в гламуре, он умеет посмотреть так, что пропадает любое желание лезть ему в трусы. – Не вытаскивая их из тех местечек, на которых они находятся. Победитель получит все, что осталось в бутылке, депозит на вечер в баре, и, конечно, наш главный приз... алкоголизм. Девочки, открывайте бутылки. Я ищу двоих добровольцев с крепкой печенью.
Шутка про алкоголизм всегда смешная, идиотский конкурс неизменно развлекателен. Он разглядывает толпу, прищурившись, кивает поднятым рукам. Парень с ленивым глазом зальет водкой и его, и сцену, стоящего рядом с ним медвежонка ему не оседлать. – Тебе есть двадцать один? – спрашивает он у мальчика в цветастой рубашке, подойдя ближе к краю, и хватает за запястье другого, кудрявого. – Зайчик, тебя как будто спиздили из галереи Уффици. Поднимайся.
У зайчика из Уффици пропорции как у Эль Греко, четыре с четвертью дюйма каблука сглаживают разницу в возрасте. Он невесомо поглаживает его плечо и тянется к уху, продолжая смотреть в зрительный зал. – Ты находишь рюмку, я наливаю, ты пьешь. Все просто, – Вирго выносит из-за сцены два стула, он легко толкает зайчика в грудь, чтобы он сел, перекладывает бутылку из руки в руку. Она холодная и запотевшая, как в рекламе. Он подходит ближе, садится к зайчику на колени и, пока не объявили старт, надевает одну крутую прядь на палец, как кольцо. Эксклюзивная ювелирка, такой больше нигде не найдешь. Добро пожаловать, граждане. – Помоги мне уделать эту сучку Полли. Ее мальчики все время выигрывают.

+3

3

Этим вечером на небо выползла совершенно потрясающая луна. Я смотрел на нее глазами обреченного больного, она смотрела на меня. Время от времени я опускал глаза, чтобы проверить не оторвало ли мне хрен слишком усердным минетом. Чужие губы двигались опасно, то и дело задевая нежную кожу зубами. Я подумал, а что если сейчас кто-то вдруг громко закричит или взорвет петарду? Вот тогда старательный рот захлопнется, а мой член останется внутри него. Откушенный, окровавленный и одинокий. Ну, тут как бы всегда рискуешь. Мальчик на коленях безбожно красивый и невозможно голубой. Я нашёл его в гриндере, сомневаясь до последнего, что фотки настоящие. Даже сейчас был в этом не уверен. Аккуратно ощупал его подбородок и лоб в поисках краев маски, но не нашёл. Зато он, кажется, возбудился и начал работать ртом ещё усерднее. Я притянул руку, нашарил пачку сигарет и нервно закурил. Немного переживал за свою жизнь. Надо было снять накатывающий стресс.
- Тебе не нравится? - парень внизу подал голос. Вероятно, учуял никотиновый дымок и немного расстроился. Пытаюсь справиться теперь и с его стрессом. Вместо извинений или отрицаний предлагаю ему сигарету.
- Я вообще-то минет тебе делаю? Как я буду его делать с сигаретой во рту, - возмущается он, но все равно продолжает. Да, лучше бы он не мешал курение с минетом, а то риск получить травму заметно возрастёт.
Дело в том, что я под таблетками и не чувствую ничего, кроме клацанья зубов. Мой член тоже не то чтобы стоит. Скорее, твёрд по долгу услуг, которые ему оказывает это юное создание. Не знаю сколько он ещё там провозится, но я не кончу и это абсолютно точно. Трахать его я тоже не хочу. А чего хочу? Может отсосать ему - показать, как это должно быть? Но во рту такой отвратительный привкус и настроение не подходящее. Возможно, парень устанет и сдастся… Хотя, нет. Вон у него второе дыхание открылось.
- Ладно, извини. Я не в форме сегодня и, возможно, не кончу, но ты классно стараешься. Ты молодец. Просто ужасные слова. Комплименты такие явно поперёк глотки. - Ну, не расстраивайся.
- Это мой первый раз.
- В смысле, первый раз когда не кончают?
- Вообще первый раз. Первый минет, первый секс. Ну, то есть думал, что сегодня он тоже случился.
О, нет! Кажется, я нанёс этому парню непоправимую травму «первого раза».
- И восемнадцати мне нет, - зачем-то говорит он, и теперь травма еще и у меня.
Волосы длинные, кожа смуглая, загар морской.
- Хочешь, я подарю тебе свою доску для серфинга? - внезапно выруливаю я. Тем более, что на нее он смотрит чаще, чем на меня.
- Хочу. Она суперская!
- Именно, - соглашаюсь я, застегивая пуговицу на брюках. Хорошо, что мы у меня и он вроде как не заявит на меня в полицию из-за неудавшегося минета. Иначе, мне придется утопить его в бассейне.

Я еду в the Сoleherne, заправившись таблетками. На своей тачке. Еще и завожу по дороге домой юного серфера с моей (теперь его) шикарной доской. В этом сезоне я катался на ней лишь однажды. Кажется, я уже вышел из возраста отчаянных серфингистов. Хочется забыть об этом парне, как о дурацком сне и это происходит ровно в тот момент, когда стимуляторы, которые я принял, смешиваются с прозрачными пузырьками шампанского Moet & Chandon. Прихожу и оказываюсь в самый разгар вечеринки. На сцене красуются в своих сногсшибательных нарядах дивы, причем, звездочка одной из них явно горит ярче. Та, что Джиа знает, о существовании галереи Уффици и это добавляет ей еще больше шарма в моих глазах. Сам я там еще не выставлялся, но прекрасно помню зал Ниобеи и его античные скульптуры из коллекции Медичи. Поэтому совершенно не сопротивляюсь, когда драг тащит меня на сцену. Самое страшное, что может случиться - это алкоголь, который может войти в острых конфликт с моими живительными таблетками. Здесь сценарии возможны совершенно разные, но кто я такой, чтобы отказывать диве?

- Элеонора Толедская с сыном, - смеюсь я, пока она нашептывает мне правила игры на ухо. От драга пахнет ванилью и алкоголем. Или это мне кажется. Момент и я уже на стуле, а дива грациозно восседает на моих коленях. Смотрю на тонну макияжа на ее лице. Настоящее произведение искусства. Даже моя сестра Фелисити так никогда не накрасится. Брови. Губы. Стрелки больше, чем стрелки.
- Да! Хуйнем эту Полли, - соглашаюсь, издавая боевой клич. Что-то среднее между Зеной Королевой и Чунгачкуком.
Срываюсь со старта под громкое улюлюканье подвыпившей толпы. Я ведь совсем не из робкого десятка. Начинаю с самого труднодоступного место и оно же самое очевидное. Сталкиваюсь в нем не только с рюмкой, но и с замаскированным под утягивающим бельем, членом дивы. Ванильная водка на вкус просто отвратительная, зато теперь я понимаю, почему от драга пахнет этой самой ванилью. Выпиваю залпом, стараясь при этом не сильно измениться в лице. Теперь моя рука перемещается в район ягодиц, продолжая шурудить под серебряной туникой. Еще одно бинго. Снова противный вкус. Еще более противный, чем после таблеток.
- Сколько их на тебе, милая?
Выпиваю еще одну, а затем еще одну.

Отредактировано Diego Méndez (2020-08-06 11:34:22)

+4

4

В ванильном Абсолюте сорок процентов спирта, все стерильно, как в кабинете косметолога. В Уффици залы обрабатываются после каждой группы посетителей – видел репортаж по ящику, не стал переключать, потому что хотел послушать, как они дезинфицируют статуи, но об этом ничего не сказали. Все ходят в масках и перчатках. Он покривил губами и промолчал. Не потому что диссидент, а потому что давно пора. Изолировать человеческое от вечного, и все такое. Вся скульптура в Уффици из той, которой можно быстро коснуться, не вызывая внимания со стороны смотрителей зала и охраны, может быть, до сих пор хранит на себе отпечатки его пальцев и рта. Он цвет не воспринимает, к композиции равнодушен, но его неизменно завораживает текстура. Движение.  Плотность. Все это каменное мясо. Человеческое тоже. Бронза, мрамор, киберскин. В музеях он не смотрит – посмотреть можно и в интернете, – а трогает. Не фотографирует, а целует. Никаких названий, только температура в Цельсия. Иной скажет, что это ненадежно. Однако, за все это время он ничего не забыл. Такая память. Кинестетическая.
Зайчик – красавчик, это выгодно всем. Он не стал бы трогать Дюшана или Херста, даже в перчатках, даже сквозь водку, концептуализм заразнее любых вирусов, а ему пока что платят совсем не за идею. Он неаккуратно плещет в первую рюмку из бутылки, запрокидывает голову и победоносно демонстрирует Полли средний палец. Доброволец Полли терпеливо роется в подолах. У нее столько юбок, что заебешься искать, надежнее просто сразу ее раздеть, но это пока еще никому в голову не приходило. Элеонора. Пройди чуть подальше, рядом с Джентилески висит караваджиевский "Юный Вакх", у него кудри такие же и взгляд такой же. Еще что-то в лице, но он запомнил плохо: она накрыта стеклом, ее нельзя потрогать. Тебе боги когда-нибудь в трусы залезали? Они тоже, может, знакомятся руками?
– Ты скаут? Отлично ориентируешься на местности, – смеется он зайчику в ухо и треплет его по щеке, коротко мазнув взглядом по глазам. – Найди последнюю, – он горячий, кожа влажная, зрачки размером с ебаный футбольный стадион. Эта пауза длится как-то неудобно долго, по крайней мере, так кажется. Он поворачивается к зайчику задницей и вскидывает наверх подол платья, укладывает его руку себе на бедро и ведет ниже, за голенище лакированного сапога, продолжая как-то лениво размышлять о том, что если зайчик решит откинуться во время этого триумфального раунда, то Полли его реально в покое не оставит до его же гробовой доски. Ты настолько неудачник, что в тот единственный раз, когда ты не облажался, под тобой умер человек.
Прикосновение нетерпеливой руки приятно даже через капрон, это как то стекло в Уффици, понимаешь, о чем я, или еще какие-то меры стерильности (скотч, кинезиотейп, белье потуже, сорок процентов спирта). Хорошо, что ты оттуда сбежал. Я терпеть не могу эту всю преступную хуйню. Смотришь по сторонам, как вор, считаешь вдохи и выдохи, чтобы не спалиться, и молишься, чтобы не сработала сигнализация. Я просто знакомлюсь с искусством. Просто знакомлюсь с искусством. Тактильно и перорально, у всех свое искусствоведение. Два колеса на бутылку водки, и игра пойдет бодрее. Спасибо за подсказку, зайчик, ты прелесть. Нас свел фатум, само божественное проведение или еще какая-нибудь такая хтоническая ерунда.
Он болтовню Вирго не слушает, потому что в нем внезапно селится какой-то идиотский азарт. Как будто задорный синтетический кайф передается через взгляд, или вроде того. Он подливает зайчику в последнюю рюмку и наскоро переплетает их руки между собой, пьем на брудершафт, ты – по-человечески, я – из твоей бутылки. Тебе же не жалко. Утирает помаду ребром ладони, собирает остаток пальцем. – Мама, – он кивает Вирго, сложив ладони у лица рупором. – У тебя тут победитель, алло. Он меня даже не облил, можно ему бонус?
И этот химозный странный комфорт как-то расходится по залу, он смотрит в первые ряды, прищурившись: местные, обычно безразличные к чужому везению, кажется, за зайчика радуются, как за себя. Магнетизм такой, харизма, что ли. Зажигательный парень. Он делает Полли бровями, мол, на хуй пошла, и деликатно обвивает талию зайчика рукой. – Пойдем на бар, разберусь с твоим депозитом, – шумно. Чтобы разговаривать, надо стоять очень близко, как будто мы сплетничаем. Или когда в музее хочешь рассмотреть экспонат поближе. – Или ты хочешь догнаться чем-то другим?

+2

5

Джиа - милая. Нет, конечно, сучка сучкой. Но милая. Правда. Это я почувствовал, когда угодил своей рукой промеж ее бедер. Строительный скотч, или что там они используют, все же не смог скрыть мужских причиндалов. Я угашенный, а теперь набуханный. Чуть больше часу тому назад мне отсасывал либо малолетка, либо отъявленный любитель шикарных досок для серфинга. Я тут вспомнил между рюмками с водкой один немаловажный факт - на моей фотке в гриндере на заднем плане как раз мелькала эта самая доска. Может, это был хитроумный план по ее захвату? Кто знает. Чудо из чудес. Доска была действительно раритетной и очень дорогой, как и все остальное в моем доме. Мог бы ведь еще и духовую печь попросить. Она совсем новенькая с функцией отпадного гриля. Мысленно смеюсь и возвращаюсь в the Сoleherne, к Джиа и конкурсам. Бросаю взгляд на соперников, кажется, мы стремительно и безоговорочно вырвались вперед. Все как в одной любимой мной шутке про еврейского спортсмена, который бежал не только быстро, но и хитро, поэтому к финишу пришел не только первым, но и вторым. У нас с Джиа даже время остается на разговоры и все эти невнятные ласки друг друга. Она треплет меня по щеке, как в детстве это проделывала со мной бабка Розита, а я ее лапаю за места, где есть рюмки и где их никак быть не может.
Задница в лицо и запах лакированных сапог. Они ведь пахнут или мне кажется? На них фетиша у меня не было, а вот на шикарные задницы - да. Так выглядит попа танцора. Крепкие ягодицы, которые нужно постоянно втягивать в себя, например, в классическом танце. На таком заду хочется прилечь отдохнуть. Лучшая в мире ортопедическая подушка. Последняя заветная рюмка и водка, которая практически уже льется через нос. Во время триумфа победы у меня темнеет в глазах и мир сужается до размера ногтя. И только наши переплетенные пальцы и умение Джиа стоять на высоченных каблах также устойчиво, как мраморная статуя на постаменте, спасает меня от неминуемого падения. Я здесь никого не знал, но толпа меня, казалась полюбила. Местные улюлюкали, свистели, что-то одобрительно выкрикивали. Кто-то даже зазывал руками присоединиться за столиком. Небывалый успех.
- Мне кажется, что нам нужно работать вместе. Публика на нас эрогирует, - заявляю я, пытаясь привести свое туловище в вертикальное положение, чтобы минимально накреняться и сползать на хрупкие плечи дивы. Она ведет меня к бару тратить все твои все наши деньги. Вместе. Ее рука не просто обнимает меня за талию, но и поддерживает. И надо сказать, это внезапно очень сильная рука. У меня на лице широченная улыбка, но не как у дурочка, а как у зайчика, которым Джиа меня постоянно называет. Я не против им остаться, сохранив тайну имени. Зайчик Мендес.
- А я могу взять на выигранный депозит бутылку розового Moet & Chandon и угостить даму шампанским? - спрашиваю, потому что сильно сомневаюсь в размерах своего выигрыша. Кажется, его хватит на два цветных коктейля и не каплей больше.
Надо же!Нам тут даже места освободили за стойкой. Два учтивых гея прямо таки кинулись в рассыпную, чтобы угодить Джиа и ее фавориту, то есть мне. Усаживаюсь рядом, чуть было не промахиваясь между воздухом и двумя табуретами. Это меня так от этой чудовищной водки и таблеток развезло. Лучше, конечно, снова вернуться к наркотикам, иначе мое сердце просто схлопнется, как только музыка станет еще громче.
- Хочу догнаться чем-то другим, - признаюсь я, смотрю абсолютно блядским взглядом на драга. Мне интересно, какой он без макияжа. Молодой или старый? Так не очень понятно, хотя попа и крепкая на ощупь. - Могу обменять свой депозит на ночное рандеву с тобой? Откуда, блядь, я это слово взял?! Рандеву! Это все образ дивы. Хочется ее сегодня безбожно впечатлять.

+2

6

В Калифорнии все на синтетике, потому что в Калифорнии все – синтетика. По утрам с улицы таращит паленой резиной, у людей в Даунтауне кожа, как у пластиковых кукол. Секс, песок и целлулоид. Жвачка в хрустящей прозрачной обертке. Деревья бесплодны и закованы в асфальт, мертвые цветы замурованы за салонные витрины, его от блеска и гармонии тошнит, это бывает: когда все стерильно, организм от нечего делать атакует сам себя. Широкие улицы и небоскребы, похожие на дорогие акриловые ногти, никакого кирпича, только стекло. Раз в месяц они с Мими устраивают детокс, она с родительским снисхождением относится к его провинциальным заморочкам, они кажутся ей очаровательными странностями (местный термин, у всех американцев, ведущих соцсети, есть "очаровательные странности", тебе надо быть уязвимым, чтобы тебя покупали). Сан-Франциско. Какая-нибудь полузаброшенная пристань неподалеку от Золотых Ворот. Он лежит на животе, подставив задницу солнцу, на горячих камнях, Мими по-родительски нежно заклеивает родинки на его спине детскими пластырями. Ее отец умер от меланомы, она с тех пор патологически одержима всей этой хуйней. Он не против. Это ее "очаровательная странность". Камни пахнут камнями, вода пахнет водой, виноград – виноградом, индика – индикой. Кожа соленая. Крупный план – мурашки у Мими на эпилированных предплечьях, уже чуть посиневший и истершийся контур татуировки на ее бедре. Все становится объемным, сочным, скроенным из живого мяса. Он, может, только поэтому, из-за этих пристаней в Сан-Франциско, до сих пор не отбросил коньки. Только поэтому, может, без особого вреда для тела выносит эти запахи аэрозолей, клея, супры, кремов, разогревающей мази, капрона, латекса, духов, помад, гелей, муссов, спирта, мастики, канекалона, сигарет, термальной воды, ароматизированной смазки, ментоловой жвачки, винила, искусственной кожи, теплого дешевого железа, крови, сурьмы, воска, пота, всего того, чем пахнут местные гримерки, всего того, чем к концу дня начинает пахнуть все от волос до нижнего белья. Химии всей этой. Едкой пластмассы. Всего искусственного, оторванного от земли, этого ебаного фестиваля диссоциативных расстройств.
Зайчик горячий. Это тоже синтетика, но ему приятно сделать вид, что он не заметил. Он думает: запах – как от солнца. Так пахнет накалившийся за день и остывающий к вечеру пляж, перед закатом отдавая босым ногам последнее тепло. Или оливковый сад на заднем дворе. Мраморный подоконник в спальне. Волосы, с которых сорвали соломенную шляпу. Это сложная композиция множества разнообразных нот, совпадение бесчисленного количества несвязанных друг с другом факторов, каждый из которых невозможен в Калифорнии. Однако же, вот он. Зайчик парадоксален. Он задевает его руку своей, вроде как случайно: правда, очень горячий. Как будто у него температура, сто сорок шесть градусов выше нуля.
– Правда, эрогирует? И какая у нее на нас эрекция... реакция? – рассеянно переспрашивает он, перегнувшись через стойку, и ловит бармена за локоть. – Зайчик хочет розе, дай бутылку, – зайчику бы градус не понижать, конечно, но он здесь не для того, чтобы раздавать советы. Сам разберется, взрослый уже. Он садится нормально, одернув подол, и обращает к зайчику очень внимательный взгляд.
Он таких людей за свою жизнь видел достаточно, чтобы делать правильные выводы без дополнительной идиотской рефлексии. Ложа в Ковент-Гардене или пестрые толпы в скучных клубах Бирмингема, внучатые племянники лучших друзей Джакомо, которые неизменно, с большим удовольствием и сочным размахом позорят своих почтенных папаш. Те, кто на балетных афтерпати-раутах одни из первых раскатывают дорожки по золоченным бачкам толчков в дизайнерской керамической плитке. С ними всегда весело, если ты здесь случайно – еще и немного страшно, они ночуют на ступеньках Санта-Мария-дель-Фьоре, падают в Темзу с прогулочных катеров, в промышленных масштабах бьют родительские гоночные тачки и – может, совпадение такое, – почти всегда охуенно танцуют. Он знает таких людей очень хорошо. Меня так заебала вся эта мертвечина, зайчик, ты бы знал. Я по вечерам лицо с себя смываю и смотрю, как его уносит водоворотом в слив. Я целуюсь с коллегами по ночам, а с утра не узнаю их на улице. Какая-то хуйня происходит, короче. – Рандеву, – он поднимает брови с невозмутимым лицом, но ему смешно, видно, наверное, по глазам. – Здесь подожди, – быстро подается вперед и целует его в щеку. Здоровенный красный след под скулой, он освежил помаду перед тем, как идти на сцену. – Чтобы все знали, что ты занят.
Синтетика – синтетика. Традиционно. У него своя аптечка, зиплок под зеркалом в пудренице, героин – это их локальная проблема, его проблема – зайчики, депозиты для зайчиков, рюмки, спрятанные в одежде, достаточно убедительные отмазки для того, чтобы свалить с работы на два часа раньше. Вирго у зеркала, всегда одинаково нелепо выглядящие попытки подтянуть на себе корсет. Он цепляет шнуровку и тянет на себя, упершись каблуком в пол.
– Куда собралась?
– У меня день рождения, – он стягивает зубами перчатку и аккуратно перевязывает шнурки на два узла. – Праздновать пойду. Полли справится. Шмотки мои собери, я заберу потом.
– Боже, – Вирго смотрит на него через зеркало. – Ты что, Рак по знаку зодиака? Поверить не могу. Выглядишь как Близнецы.
Он выразительно кривит лицом в ответ и выходит. Зайчик послушный, ждет у стойки. – Положи куда-нибудь, у меня нет сумки, – он толкает пудреницу зайчику под руку и встает рядом, уложив локоть на стойку. Сумки правда нет, зажигалка и телефон привычно заправлены под лифчик. – Кто ты по знаку зодиака? Хочу посмотреть совместимость. Вдруг это судьба. Куда ты меня поведешь?

Отредактировано Gia Giordano (2020-08-08 01:56:54)

+2

7

- Ты что меня обнюхиваешь? - спрашиваю я, замечая кончик носа Джиа у ворота моей рубашки. Так утончённо и одновременно так явно. Это могло бы сойти за наглость, если бы мы не были знакомы целых десять минут. Интересно, что она там унюхала. - И чем я пахну?
Глядя на ее темные брови мне отчаянно хочется вспоминать о Мадриде. О его самых жарких ночах. Не тех, когда маринуешься в собственном соку, потому что температура за бортом кипит и плавится, а те, когда уводишь из бара красивую испанку вот с такими же идеальными и немного жгучими бровями, или же не торопясь раздеваешь изящного мальчика, растянувшегося поперёк твоей кровати. Смотришь на него чуть выше глаз, испепеляешь взглядом его изогнутые ресницы. Жарко внутри, а не снаружи. Сплит в моем доме замораживал намертво того, кто хоть на минуту переставал шевелиться. Поэтому с гостями я был очень учтив: мы всегда много двигались, танцевали, трахались, облизывали друг друга, ласкали языками или другими частями тела. Я был в Мадриде, как рыба в воде. Знал все его улочки, ресторанчики, злачные места, притоны, задние дворы, дома, квартиры, ухоженные виллы и роскошные особняки. Я бывал везде, каждый вечер, стараясь оказаться в новой историей. Например, проснуться в постели с новой личностью. Для учебы мне нужно было вдохновение. Скульптор ищет его в телах. Разве он может быть застенчивым? Наблюдать в стороне и не трогать? Мне необходимо изучать не только снаружи, но и изнутри. Я тогда часто кончал, не вынимая свой член из частей тел. Не был готов разорвать сладкий момент изучения, не дойдя до конца в его понимании. У меня могли быть дети, о которых я предпочитаю не думать. У меня четыре брата и две сестры. Так что я кое-что знаю о зачатии. Хотя мне сложно представить собственных родителей раздетыми. Мать с широко расставленными ногами, отца - нависающего над ней. Бланка говорила, что мечтала о двух сыновьях, но почему-то не смогла на них остановиться. А я помню, как нас с Марко было только двое. Я совсем маленьким был, но пронёс это ощущение через годы. Дивное было чувство - я именовал его как чувство «законченности», но затем матка моей матери разверзлась на долгие годы вперёд. Следующие несколько лет из неё периодически появлялись мои братья и сёстры. Однако мы с Марко продолжали держаться особняком. Нас с ним связывала общая память и воспоминания, когда каждый мог держаться за руки матери, не дожидаясь длинной очереди.
- Неужели ты не слышала звон их бубенцов? Они начинают звенеть, когда случается эрекция. Она вверх, - показываю, сгибая руку в локте, - а они вниз, - проворачиваю запястье и плотно сжимаю пальцы в кулак. - Понимаешь? Хуи стоят, яйца немного опускаются и сжимаются. Ты же на сцене выступаешь. Думал, что ты это чувствуешь. Ну знаешь, артист должен чувствовать публику, - говорю я, не совсем понимая зачем. Голос мой тоже звучит весьма странно. Я будто бы спиздил чью-то манеру речи.
Бармен передаёт мне розе. Мне совсем не хочется его пить, но хочется удивить им даму. Бутылка у этого шампанского сама по себе красивая. В ней бы неплохо смотрелись полевые цветы. Лаванда, например. Хотя, возможно, это немного пошло, как и все вокруг. Например, отпечаток помады на моей щеке. Я ведь его даже не пытаюсь оттереть, когда Джиа соскальзывает со стула с грацией, которую может позволить себе мужик в женских шмотках. Пытаюсь проводить диву взглядом, но она словно растворяется, едва коснувшись пола своими острыми шпильками. Я думаю, что слишком обдолбан и не в меру пьян. Достаю телефон. Пишу Мухе сообщение вверх ногами. Она состоит в основном из цифр и набора букв. В таком состоянии, как у меня крайне срочно сосредоточиться. Он в ответ присылает мне фотку использованного гандона, валяющегося на чёрных простынях. Этот марокканский сученыш трахается в перерывах между разделами в его медицинских учебниках. Я клацаю пальцами по виртуальной клавиатуре хаотично и яростно. Телефон сам подбирает мне слова. Их набор удивителен. Отправляю все это Мухе и вырубаю экран. Единственный человек, который мог мне помочь понять ситуацию, отвернулся от меня в сторону сексуальных утех. Я бы тоже так поступил, но пока что не могу себе этого позволить. Не в той кондиции. Испепеляю взглядом парня, который каким-то лихом успел занять, освободившийся барный табурет рядом со мной. Ещё пару минут назад на нем сидела дива, а теперь это прыщавое чмо. Негодую. Он, похоже, это замечает.
- Что?
- Что?
- В этой свободной стране слишком много свобод.
- Почему бы тебе тогда не вернуться в Мексику?
- Только если ты обещаешь сходить к косметологу.
- Блядь!
-Блядь...
По расходящейся волнами толпе можно было понять, что Джиа возвращается. Она не знает о нашей маленькой ссоре со случайным посетителем, поэтому просто становится между барными табуретами. К парню задом, ко мне передом. За это я ей безмолвно благодарен. Не пиздить же того, кто итак лицом не вышел. Тем более руками, которыми ещё скульптуры ваять. Послушно складываю пудреницу в карман брюк. Интересно, кокс ли там? Не так давно я видел в туалете Сан-Франциско угашенного Стивена Аоки, который пудрил носик, используя пудреницу сёстры, не только внутри, но и снаружи.
- Козерог, - сообщаю я, не успевая уведомить, что не верю в гороскопы точно также, как и в судьбу. - А где надо смотреть совместимость? - зачем-то спрашиваю, в тайне надеясь, что источник дивы достоверен и перевернёт мое представление о мире астрологии.
Встаю и беру диву под локоток. Удивительно, но не забываю расплатиться и прихватить с собой ту самую бутылку пиздатейшего шампанского. Поцелованный, с ней в руках и с Джиа под руку, я выгляжу как романтический персонаж, ведущий свою спутницу как минимум на какой-нибудь отпадный каменный мост, чтобы смотреть с него, как отражается луна в мутной поверхности воды. Впрочем, такого плана у меня не было. Оказавшись на улице у входа в клуб, у которого все ещё толпился не остывший после шоу народец, я одним движением направляю нас в курсирующий полупустой автобус. Водитель смотрит на нас весьма снисходительно, пока я выясняю как здесь покупать билеты и тычусь телефоном в валидатор и во все подряд.
- Прошу, - усаживаю Джиа у окна и мы почти одновременно закидываем ноги на сидения напротив. Я удивлён, но водитель объявляет незнакомые мне остановки, проезжая знакомые места. - Давай выйдем на той, чьё название тебе понравится, - говорю я и принимаюсь распечатывать шампанское. - Ездила когда-нибудь в драге в общественном транспорте? - спрашиваю, замечая внимательные взгляды немногочисленных пассажиров. - А шампанское в автобусе пила? В это время пробка торжественно выстреливает в потолок.

Отредактировано Diego Méndez (2020-08-14 23:46:13)

+2

8

Удивляй меня и развлекай меня. Я пойду за любым, я пойду за тобой. Я скукой мучаюсь как иные мучаются хроническим кашлем, если бы я жил в прошлом веке, я был бы болен туберкулезом (как Маргарита Готье из той книжки, самая загадочная куртизанка Парижа). Это болезнь от исчерпаемости жизни, так думали в то время. От природной неудовлетворимой жадности. Когда ты видел все и хочешь еще. Все испытал и хочешь еще. Больше ничего нет. Нет ничего неизвестного. Не бывает незнакомого вкуса. Каждый запах вызывает ностальгию, ты знаешь, когда, где, в какой момент своей жизни ты его чувствовал. Я знаю, что такое горе, я знаю, что такое счастье, мне скучно, скучно, скучно. Скучно до слез. Они черные, белые, бежевые, бледные до синевы, нежно-розовые, как младенцы, мне скучно. У меня толерантность. У меня резистентность. Смотрел Антониони, трилогию отчуждения, Мими не было дома, он думал: у нее в холодильнике есть лук. Такая идиотская мысль. Я могу порезать лук и попробовать поплакать, если не получается по-другому. Ферцетти: скучно. Мастроянни: скучно. Делон, Рабаль: скучно. У Моники Витти самое красивое, самое правильное лицо на свете, ему скучно и это.
У меня в легких горячая плесень, тебе не видно, но я чувствую ее постоянно.
Я был везде. Я видел все. Удивляй меня, и я буду цвести. Лицом, здоровым от скуки, полным крови и счастья. Как танцоры буто, которые раскрывают руки к солнцу, подражая деревьям. В этой синтетике, в этом асфальте так мало деревьев, так мало цветов. Я ненавижу любое нездоровье. Ненавижу всяческую смерть, она меня бесит. Все дряхлое, уродливое, усталое, все калечное, все нищее, я ненавижу это. Люблю, когда есть потенциал. Люблю, когда жарко, люблю, когда можно сойти с ума. У меня мать – ведьма. Я расскажу тебе потом, если ты мне тоже расскажешь что-нибудь интересное. Нескучное.
– Вот здесь, – он стучит ногтем по своему лбу, пихнув локтем чей-то бок на выходе из клуба. – Я – Дева, у нас хорошая совместимость. Ты любишь деньги, я люблю деньги. Тебе скучно, мне скучно. Ты ставишь цели, я помогаю тебе их достигать. Я люблю, что у тебя холодная натура, ты любишь, что я стерва. Сатурн – садист, он мрачный тип, любит жесткий секс и никого не щадит. А Меркурий – это тот, кто тебя будет дразнить. Он хитрый, поэтому тебе будет со мной интересно. По крайней мере, сегодня. Мне с тобой тоже. Как тебя зовут?
Мне скучно в музеях, все истрогано, в даркрумах тоже, все облапано. Ходишь, как слепой, и пытаешься руками узнать свое. Что толку. Мне скучно, когда они орут, мне скучно, когда они молчат. По-итальянски, по-английски, по-испански – скучно, скучно, скучно. Больше случайного. Больше звезд, я поверю. Все эти комбинации. Он всем своим знакомым называет просто любой знак зодиака, первый, какой придет в голову, и потом слушает, как они делают выводы. Ты Весы, по тебе сразу видно, личность, воспитанная эстетически. Водолей – это поэтому ты так красишься. Нет любовников лучше Овнов. Нет людей хуже Близнецов. На самом деле почти все позиции в его натальной карте – во Льве, он в курсе, потому что у его мамы есть персональный астролог. На каждый праздник он всю жизнь получал персональные гороскопы. Он идет рядом с этим зайчиком, вполуха прислушиваясь к стуку собственных каблуков, и рассеянно думает: будет здорово, если ты мне спиздел насчет Козерога, просто порядочно как-то, приятно. Зайчик, вопреки Сатурну – воображаемому или реальному, – все еще горячий, он прогревает всю улицу, как будто у него вместо крови кипяток. Может, подол платья волочется по асфальту, может, нет.
Мне скучно в Ритце, на Бродвее, в кино, в старбаксе, в гримерной гей-клуба, на сцене иногда тоже. У меня от скуки такое лицо, которое притягивает взгляды, люди любят, когда их немного презирают. В постели скучно. В кухне – повеселее. В тачке на парковке уолмарта. Скучно, скучно, скучно. Зайчик бодро вспрыгивает на заднюю площадку автобуса, все еще галантно придерживая его под локоть, и он слегка удивлен. Этого достаточно для того, чтобы азарт не потух.
– Мне нравятся названия в Нью-Йорке, – он смахивает какую-то невидимую пыль с лакированного носка сапога и критически осматривает пальцы, отряхивает ладони, садясь к зайчику вполоборота. – Мы можем выйти в Нью-Йорке? Я пила шампанское только в лимузине. Он длинный, там дохуя людей. Можно посчитать за общественный транспорт. У меня для тебя подарок в моей пудренице, тебе подойдет тон. Посмотри потом, там есть зеркало, – пробка метит в угол между потолком и стеной, к баннеру, растянутому над сиденьями. "Хроническая боль сводит тебя с ума? Мы поможем. Госпиталь святого Патрика". Да. Мой туберкулез. Столько боли. Ума не приложу, что с ней делать. Помогает только тепло, алкоголь и не спать всю ночь в приятной компании. – А ты когда-нибудь ездил с драг-королевой в общественном транспорте? Или ты скучно живешь?

+2

9

- Меня зовут Зайчик, - говорю я, стряхивая с пальцев брызги шампанского. - У меня младшие брат и сестра - двойня и оба Девы. День рождения семнадцатого августа. При этом как будто из разного помета и от разных сук. Так что фигня это все твои гороскопы и совместимости. Хотя, - я делаю глоток из бутылки и передаю диве. - Если ты скажешь, что Козероги постоянно хотят убивать друг друга, то это даст твоей астрологии небольшой шанс. Козерогом был мой ещё один брат - Армандо, и я готов был душить его в любое время суток. Отношения между нами были такими хуевыми, что ничего их уже, казалось, не могло исправить. - Пить шампанское в длинном лимузине - пошло. Ездить с драг-королевой в автобусе - выдающееся приключение. Но, кажется, нас скоро отсюда выгонят. Ведь мы нарушаем все возможные правила, кроме эстетических. Посмотри, - отвращаю внимание Джиа на наше отражение в окне автобуса. Складываю ей голову на плечо. Стекло и ночные огни добавляют лоска и скрадывают вызывающий сценический макияж. Так что мы с дивой будто бы обычная пара. Салютую нашему отражению шампанским.

Автобус подъезжает к железнодорожной станции Sacramento Valley Station. План рождается сам собой. Тяну Джиа за руку. - Выходим, милочка. Было у меня одно место, где можно было удобно устроиться и смотреть на то, как тревожно стучат поезда. Одинокая лавочка, про которую знали только маньяки и насильники. Ну и ещё те, кто проделал дырку в рабице. Нет, вообще это вроде как законно и даже в сотне метров от неё имеется калитка, но что может быть романтичнее, чем вместе пролезть через дырку в заборе? Я, как истинный, джентльмен придерживаю полы длинного платья, сопровождаемой мной королевы, чтобы та не оставила его лоскуты на привокзальной рабице. Ещё несколько десятков метров по высокой траве и мы у цели. Лавка стоит на небольшой возвышенности - впереди открывается вид на железнодорожное полотно. Оно не такое выдающееся, как в каких-нибудь фильмах, но по нему тоже ходят поезда - цветные и однотонные. Весёлые и грустные. Тихие и шумные. Пустые и переполненные.

- Ну, так вот, - говорю я, рыская под ногами в поисках оброненной зажигалки. Айкос и прочее я не курю. Все это для недоумков и табачных  изыращенцев. Отыскав зажигалку, начинаю искать сигареты. Не помню, чтобы они у меня были, зато кажется, они торчали из лифчика Джиа. - Мы как подростки ушли подальше, чтобы занюхать то, что у тебя в пудренице. Не беспокойся мама нас здесь не найдёт. Моя - так точно. Забираю у дивы сигарету, отдаю пудреницу. - Что там у тебя? Кокос? На где бутылки все ещё плещется шампанское. - Здесь красиво на закате. И на рассвете. Но первое мы пропустили, до второго не досидим. Ты ведь не местный, хотя тебя многие знают. Ты вообще откуда-то издалека. Я - испанец. Чувствую в тебе какие-то знакомые мотивы. Да от тебя практически родиной пахнет. Нюхаю длинную шею дивы. Ничем, кроме сладковатых духов она, конечно же, не пахнет, но была у меня определенная чуйка на такие вещи, даже в темноте, даже под толстым слоем макияжа.

Отредактировано Diego Méndez (2020-08-17 09:15:18)

+2

10

Зайчик – это кэмп, конечно. Он смеется с приятным для себя удивлением.
– Потому что они не Девы, а Львы. А другие планеты могут быть в других созвездиях. Даже две минуты могут сделать разницу в судьбе, зайчик. А два Козерога упрямые, – он легко стучит кулаком об кулак. – И кровожадные, как маньяки, убийцы, если им что-то не нравится. Ты знаешь, что ты сейчас говоришь, как типичный Козерог. Все Козероги – скептики.
Все Львы самовлюбленные и ебанутые, все Девы – одержимые бесчувственные мрази. Он обожает эту хуйню, потому что ей нечего противопоставить. Астрология деморализует умников и вводит в ступор людей, трагически лишенных чувства юмора, исключает из любых дальнейших разговоров зануд, мужланов, инцелов и идиотов. Самый надежный и самый безопасный социальный фильтр. У тебя такие кудри, это из-за Венеры в Весах. Ты такой сладкий и милый-милый-милый, потому что Меркурий в Овне. Говоришь так складно: Проксима Центавра Б в Стефани Джерманотте. Смотришь так заинтересованно: Тау Кита Е в Сьюзен Сонтаг. Ты немного скверный, ты бесстыдный мальчик: 55 Рака Ф в Дональде Трампе. У меня на лбу алеет страз, кровавая бинди безбрачия – это третий глаз. Я смотрю сквозь, я читаю твою натальную карту по твоему лицу и тону голоса. В ней все хорошо. Все комфортно.
– Ты романтик, – он задумчиво поглаживает голову зайчика, лежащую на плече, неудобно вывернув руку. Это такой особый тип романтики – Луна в Водолее, или еще какая-нибудь звездная ерунда. Когда ты легок на подъем, не чураешься ночных авантюр, не боишься людей, как бессмертный. Его лицо отражается в стекле мутно, двойная экспозиция – вялые мазки уличных фонарей, тепло горящие чужие окна и упрямый профиль зайчика, капризная нижняя губа, змийная верхняя. Уффици. Он не был неправ. – Это мило.
Он знает это место, отсюда идут прямые поезда до Сан-Франциско. Между городами все ездят на автобусах, а он, как старая актриса, исправно таскается на вокзалы: такая смешная культурная пропасть. Он привык. От Болоньи до Равенны, Римини, Милана, от Милана до Рима, из Лондона в Бирмингем или Манчестер, потому что местные водят так, что от скуки начинают ныть зубы. – Блядь, ты серьезно, – он бросает на зайчика неверящий взгляд через плечо и зачем-то дергает пальцами металлическую сетку забора, как будто пытается убедиться в его реальности. Материальности. Реальность присутствует, материальность – соответственно. У него как-то сам по себе открывается рот, то ли от глубокого недоумения, то ли в ожидании, пока сознание сгенерирует наконец следующий уместный вопрос. Потом закрывается. Ему хочется дернуть зайчика за руку, чтобы тормознул, и спустить с него джинсы, он впечатлен. Реально впечатлен. – Мне нравится. Хорошо, что мама не знает.
Он не может его раскусить, и это как-то комфортно: не пытаться прощупывать двойное дно, не мучиться назойливым этим рационализмом, не ебать себе мозги просто-напросто. Как когда занимаешься астрологией. Он оглядывается, вытягивает сигарету из пачки, зажатой под лифчиком, мальчик отбирает сигарету, он отбивает ее обратно и оставляет на фильтре красноречивый след от помады. Это мое. Чтобы все знали. – Нет, просто пудра. Рисовая, прозрачная. Подходит любой коже, но твоей – особенно. Комплимент от заведения.
Его плечо упирается в зайчиково, из-под ткани, как от накрытого радиатора, прет теплом. Он выдыхает дым и какое-то время молчит, смотрит на пути, прищурившись. Здесь абсолютно тихо, где-то на станции объявляют приходящие поезда, а у него в голове все еще глухо, как-то похмельно от клубных басов. Полная дереализация. Он поднимает подбородок, рассеянно гладит ладонью складки у зайчика на джинсах, рассматривает его лицо из-под ресниц. – Ты с другой стороны воды. Если ты будешь говорить на своем языке, я тебя пойму. Ты поймешь меня. Тебе здесь не скучно? – он протягивает руку, подставляет фильтр сигареты губам зайчика, потом затягивается сам. Аккуратно подтирает след от помады под его нижней губой и оставляет ладонь там, на месте, под скулой. – Если от меня пахнет родиной, то туда хочется вернуться. Там хорошо. От меня отлично пахнет.

+2

11

Курим одну сигарету на двоих. Не это ли счастье, когда можешь позволить себе целую сигаретную фабрику, но берешься что сигарету до победного. Она переходит из губ в губы. В ее красные, в мои немного обветренные. Мне нравится воровать друг у друга трехминутный кайф. И то, как дива расправляет складки на моих джинсах мне тоже нравится. В этом жесте чувствуется вопиющая вульгарность и зовущая забота. Миленькое сочетание. Передо мной не совсем мужчина, но и не женщина. Я ведь шурудил в поисках рюмок у нее между ног и наткнулся на то, что нельзя назвать атавизмом. Я практически ничего не знал о драг культуре, но подробности мне не столь важны. Я предпочитаю испытывать насыщение и кайф в моменте  - они стали моей волнующей стороной в этом нашем знакомстве. Дива пока не капризничала и с ней было легко. Именно эту легкость я искал в людях, а они всегда ценили ее во мне.
- Ты, значит, итальянка, - улыбаюсь я в последний глоток Moet & Chandon. - Хотел угостить даму шампанским, а выпил все сам. За таким слоем макияжа не поймешь национальность, а акцент в голосе будто бы британский. Я даже примерный возраст не понимаю. И это забавно. Шея длинная без морщинок и складок, а зад поджарый. Его я вообще отлично запомнил на ощупь. Знатный высокопоэтический зад.
- Эти поезда не такие классные как в Барселоне или в Мадриде. Кто ездит в Калифорнию на поездах? Да и проходящих здесь мало интересных. Мой дед давал им имена. У него были фотокарточки. Он любил их перебирать и говорил: "Это Фелипе из Порту, а это Бертран - он здесь проездом из Бордо". Деда не было в живых уже пару лет. После его смерти я просил бабушку отыскать его коллекцию, чтобы передать мне, но та будто бы пропала. Сейчас мне казалось, что дед Хуан показывал эти снимки только мне. Я спрашивал у Марко, он ничего такого не помнил. Дед всегда говорил, что я очень чуткий. Видимо, поэтому доверил мне свою тайную странность.
Сигарета истлела, шампанское иссякло. Настало время для пудреницы. Хотя мое спутанное алкоголем и наркотиками сознание рисовала мне несколько другие картинки по поводу взаимного употребления кокса, я решил, что не стоит откладывать удовольствие на потом.
- Я родился в Сакраменто, но родители настойчиво прививали мне испанскую самоидентичность и любовь к исторической родине, - усмехаюсь я, ища с какой стороны открывается пудреница. Она небольшая и вовсе не современная. Как будто бы ее бабушка по наследству передала. Ретро-вещица. Тут при тусклом свете фонарей всех деталей не разглядеть, зато содержимое легко узнается. - Меня здесь часто путают с мексиканцами и прочими латиносами. А меня корежит от того, как они мой родной язык коверкают. Хотя я и понимаю, что у жителей Боливии он вообще вроде как исторически верный. К ним пришли испанские миссионеры, принесли религию и язык. Он законсервировался и остался в первоначальном виде. Застыл, как насекомое в янтаре. Закрываю левую ноздрю большим пальцем. Фыркаю. Тру кончик носа. Собираю оставшийся порошок с ноздри большим пальцем. Слизистую обыденно жжет. Возможно, чуточку больше, чем всегда. Хер знает, что это за кокаин. Но не двигать же коней мы сюда вдвоем притащились.
- Я видел тебя в клубе и в ютубе пару раз. Знаю, что ты Джиа. Сегодня еще узнал, что у тебя точно между ног хуй и что ты итальянка, - говорю я, проделывая схожие манипуляции и с левой ноздрей. - Никогда не наряжался в женскую одежду. Наверное, сложно ходить в тугом корсете? Кто тебе его зашнуровывает? Придворные дамы, как в исторических фильмах? Кажется, я уже трижды произнес прилагательное "историческое". Беседа явно становится светской.

Отредактировано Diego Méndez (2020-08-19 22:22:23)

+2

12

– Расскажи еще, – он забрасывает волосы за плечо, прядь заправляет за ухо, чтобы не отвлекаться. Это тоже синтетика. Чем глаже, тем гаже. – У меня осталась твоя водка. Выпью ее завтра. Я не в обиде.
Август. Его любимый месяц. Красный кирпич по всему городу нагревается, в нем раскрываются какие-то кирпичные поры (он так всегда это себе представлял) и выпускают наружу все, чем надышались за последние триста лет. Пахнет цветами, сыростью, фенхелем, старостью. Он смотрит на поезда и думает об этом, потому что он чувствует себя так, как будто ему четырнадцать. Приехал со смотра домой и у вокзала встретил мальчишку, который окликнул его по имени – сын их бывшего садовника. Он бросил вещи в молочной лавке на углу и пошел с ним, учиться кататься на велосипеде. Как, – садовничий сын поражался, и у него глаза становились такие же круглые и такие же черные, как у зайчика, – как можно в четырнадцать лет не уметь кататься на велосипеде? Он пожимал плечами, кривил краем рта: берегу колени. Ему было неловко рассказывать мальчику про вакуум, в котором он живет.
Никаких велосипедов, никаких ночных встреч. Когда он залезает на дерево, мама начинает кричать, она в ужасе от того, что он может навредить себе. У тарелок есть размер: нормальным людям – нормальные тарелки, ему – специальные, диетические, в два раза меньше, чем у остальных. Они спорили, есть ли в поездах душевая. В тех, которыми они с мамой ездили до Милана – есть. Это специальные поезда для специальных детей в непроницаемом магазинном пластике, такие дети похожи на дорогую технику, с которой после покупки бережливый хозяин боится содрать защитную пленку. Все согласно специальному графику. Специальный душ в специальное время, после специального обеда специальной едой. Он не был влюблен, но он был азартен, мальчик, который учил его кататься на велосипеде, положил руки ему под ребра, "не упади" – "у меня отличное чувство равновесия". У него отличное чувство равновесия. Он счастлив нарушать закон. Он счастлив, что ничего не специально. Он счастлив на повороте не удержать руль и вписаться в дерево, он счастлив разбить себе колени, лоб и нижнюю губу. Когда мама увидела его, она заплакала. Он утирал ее слезы и ему было смешно, он был счастлив. Он счастлив, что все в пластырях. Даже на лице, он счастлив, когда пластырь на лице. Он счастлив, когда случайно друг с другом сталкиваются руки, он счастлив, когда это вызывает улыбку. Когда вокруг пахнет болонский красный кирпич: цветы, сырость, фенхель, старость. Пахнет и пышет жаром, улицы похожи на сауну – слишком узкие стены, он счастлив, когда лицо от этого немного влажное, а под кожей ходит кровь. Это было давно. Ему было четырнадцать. У него вся кровь стылая, у него нет никакого счастья, возможно, он помнит, как нужно ездить на велосипеде – говорят, что такое не забывается. В Калифорнии все – синтетика, теперь он довольствуется суррогатом. Мои суррогатные четырнадцать в мои специальные двадцать пять. Поезда стоят. Никто никуда не едет.
Он засовывает пудреницу к сигаретам, в лифчик, подпирает лицо ладонью, поставив локоть на колено, и вглядывается в зайчика так, как будто сидит на лекции по истории искусства. Зайчик – преподаватель всех искусств.
У тебя ничего в жизни не было специального, ты шальной. Я тебе из-за этого немного завидую и сильно доверяю, ты не причинишь мне вреда. Просто расскажи еще. Какого размера были тарелки? Ты умеешь кататься на велосипеде? Ты купаешься нагишом? Что еще происходило с твоим дедом? Жив ли Фелипе? Здоров ли Бертран? Ты когда-нибудь разбивал себе лицо? Ты настоящий мальчик. Все взаправду, все битые колени, все велосипедные рули. У меня так не выйдет. Расскажи еще?
– Местных тоже корежит от того, как я кар... говорю их язык. Это смешно. Ты со стороны миссионеров, будь снисходительным, зайчик, – он дальше думает, не меняясь ни в лице, ни в позе: здесь так много людей, для которых рекреационные наркотики – любые. Тех, кто нюхает ради той радости, которая уже есть, колется ради того счастья, которое уже есть. Работают на преумножение. Ты так по-европейски несчастен или так по-американски жаден? Мы с тобой – нейтральная территория, мы можем все. Его кокаин утомил, от него постоянно идет носом кровь, от крови он падает в обмороки, все превращается в какую-то комедию. Деньги – это грязно, руки не всегда чистые, оставлять излишки – привычка ебаная, к большим финансовым потерям. На нем еще косяк, в сигаретной пачке, но он не торопится его доставать. И так хорошо. Умеренность – добродетель. – Я знаю, что ты зайчик. Тебе скучно, в тебе много химии. Ты испанец. Ты скаут. Знаток искусства. Большой выдумщик, – он смотрит, склонив голову, и медленно хлопает ресницами. – Я тебе нравлюсь? Шнурует кто угодно, мы все сестры. Попробуй походить на каблуках, это научит тебя уважать твою маму. Хочешь померить корсет? Я зашнурую. Помаду тоже одолжу, – он всегда очень жирно подводит губы. Хватит на двоих.

Отредактировано Gia Giordano (2020-08-22 01:13:35)

+2

13

Иаков, брат Христа писал: «Ибо что такое жизнь ваша? Пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий». Я ни на минуту не забывал о этом. В Сан-Фернандо я изучил слишком много, впитывая в себя каждую страницу, каждое слово гениальных людей, которые меня там окружали. Вот уж и правда место для избранных со своей невообразимой атмосферой. Я учился на грянувшую в лету профессию, обучение которой имело явно больший смысл для воспитания в себе личности, чем приобретение блестящей карьеры. Нас было десять человек на курсе, который набирали раз в три года, с каждым разом сокращая места. Наверное, это даже не профессия вымирала, а люди, которые были способны в ней что либо понять. Мы часто бывали в мастерских, ночевали в музеях, торчали под палящим солнцем на строительных лесах. И мне казалось, что мир изменился на несколько сотен лет, когда я вновь возвращался в своей дом. Особенно в Сакраменто. Он всего лишь красивая картинка - жертва дорогого пластического хирурга. Здесь все из пластика и силикона. Наши педагоги - а они были лучшими учеными и художниками, выставляли наши работы в галерее Сан-Фернандо рядом с шедеврами Эль Греко, Гойи, Риберы и Рубенса, чтобы мы чувствовали связь с гениями, не испытывая при этом стыда. Для меня улица Алькала стала местом силы, куда я возвращался на яву и в своих мятежных снах.
- Однажды, я провел три ночи в музее Дали в Фигерасе. Мне нравится спать с его картинами и с инсталляциями тоже. Для этого мне пришлось почти две недели обхаживать главу безопасности музея. Пришлось пробудить его гомосексуальность, потому что сострадание и чувство прекрасного у него напрочь отсутствовали. И это было чертовски сложно, - усмехаюсь я, ощущая, как меня накрывает кокаиновая волна. - Ему было почти шестьдесят и он был не самым приятным любовником. Однако я продавался ему ради искусства, как настоящий эпикурейский мальчик.
Я жалею, что Баския умер так рано. Иногда мне кажется, что у нас с ним схожие судьбы. Однако мне уже двадцать семь, а двенадцатое августа совсем близко. Вместе ста пакетиков героина в день - у меня охапка разноцветных таблеток и кокаин из чужой пудреницы. Я ещё не выставлялся на Документа в Касселе и не ходил по подиуму для Comme des Garçons, хотя мои работы были в Бруклинском музее, а фотографии в рекламе папиного вина. Конечно, я не такой гениальный, но мне близка его судьба. Каждый раз нахожу между нами что-то общее.
- А ты когда-нибудь продавалась, Джиа? - спрашиваю я, повернувшись к драгу лицом к лицу. Ее кричащий макияж - мои роскошные кудри. - За что бы ты продалась? За какие ощущения? Я не имею в виду деньги. Это грязно. Мы сейчас ведь не об этом.
Я скольжу ладонью по ее длинной шее. Она как у лебедя. Обнимаю ей скулу и притягиваю к себе. Целую неспешно, отрывисто, практически не орудуя у дивы во рту языком. И он получается таким сладким этот поцелуй. Я практически не ощущаю алкоголь, сигареты, кокаин, таблетки. Зато я будто бы душу на кончик языка легонько наматываю.
- Я переселенец и захватчик, - говорю я, кусая накрашенные яркой помадой губы. Пачкая в ней свои. Размазывая вокруг наших ртов. - Ты мне нравишься. Я хочу расшнуровать твой тугой корсет и кормить тебя устрицами. Ты же их любишь, верно? Я знаю, где самые свежие. Их подают в ресторане при Kimpton Sawyer, - показываю в сторону отеля. Его немного видно отсюда. - Ты позволишь мне это сделать? Позволишь мне тебя угостить? Я возьму люкс с отдельными кроватями king size, но ты будешь на любой из них королевой.
Это не наркотики во мне говорят и не похоть. Я просто не могу отпустить возникшее мимолетом желание - эстетическую картинку, которая так внезапно возникла перед глазами. - Ты позволишь?

Отредактировано Diego Méndez (2020-08-29 17:48:29)

+2

14

Бешеные русские, все до одного одержимые и принципиальные: Стравинский, Прокофьев, Дягилев и все остальные, Баланчин учился в Санкт-Петербурге, Нижинский тоже. "Люби не себя и в искусстве, а искусство в себе" – Станиславский. Что за бред, я могу любить все, во мне хватит места. Я люблю танец, я люблю себя в танце, себя на сцене, я люблю танец внутри, я люблю театр и каждого, кто в театре и смотрит на меня, я все это люблю. Искусство во мне: однажды трахался с балетмейстером из Ла Скалы. Я в искусстве, я сплю в музейном зале. Я в искусстве, когда балетмейстер кончил мне на лицо, он в искусстве и в искусстве во мне, мы обсуждаем, как в "Метрополитен-опере" ставят "Баядерку". Меня все любят, все любят искусство. Я станцую и баядерку, и ее кшатрия, я люблю это, все любят меня. Я люблю, когда статуя Христа протягивает руку для крещения, два теплых мраморных пальца в человеческий рот, пока никто не видит: искусство во мне, это оно. Священная территория между либидо и мортидо, комната для зеркал и отражений. Почему, выбирая между мясом и камнем, мы всегда выбираем камень? Тело – это средство, тело – инструмент для наслаждения духа. Эпикурейство как есть. Его воспитывали в стоицизме, и его это порядком утомило, он хочет любить то, что хочется любить, без принципов, без одержимости, без русских. Просто так. Ближнего своего как самого себя.
Он смотрит на зайчика и пытается понять, серьезно ли задан этот вопрос. Что ты хочешь услышать в ответ. Ты хочешь, чтобы я отшутился, или ты хочешь говорить о сексе, или чего ты хочешь. Он снова закуривает, встряхнув зажигалку в кулаке, ловит на палец кольцо дыма, получившееся случайно. Вовремя наступает время целоваться. Зайчик целуется мягко, сладко, упоительно. Он даже закрывает глаза. Это покой. Где-то тихо бормочет вокзал. Поезда приходят и уходят, эти – стоят. Он аккуратно запускает руку зайчику в волосы, это очень осторожный жест, чтобы не дернуть кудри ногтями.
– Когда ты танцуешь, в тебе плещется бог, – говорит он негромко, не отстраняясь. Рот в рот. У них губы липнут друг к другу из-за помады. – Он кладет руку сюда, – место на затылке там, где начинают расти волосы, он мягко массирует его пальцем. – Вспарывает кожу и вшивает туда нитки. Их никто не видит. Это марион, кукла в честь Марии. Ты в его воле, он самый милосердный отец. Он ведет тебя в движении. Ты в его руках. Ты в безопасности. Тебе никогда не страшно, когда ты танцуешь, ты можешь все, ты всесилен. Такого не могут никакие наркотики. Даже алкоголь, зайчик. Только бог может дать такую силу. Это чувствуют монахи и святые. И иногда, если везет, это чувствуют смертные. Простые люди. В разных делах. В танце. В любви. Это такое редкое чувство, что для него не придумали слова. Когда ты самый лучший вариант себя, и тебя хранят чьи-то руки. Когда бог касается тебя, это похоже на убийство из-за молнии, – он коротко отстраняется, чтобы затянуться. – Молния бьет в деревья, и в них кипит жидкий огонь. Ты становишься таким же. Его сосудом. Я могу продать за это что угодно. Но это не покупается. Ты можешь всю жизнь ходить в церкви и никогда этого не почувствовать. Потому что человек грязен, даже после исповеди, все всегда врут на исповеди. Ты знаешь, ты испанец, ты католик. Даже если ты не веришь. Такая традиция. Я чувствовал это много лет, часто, а теперь у меня этого нет. У тебя глаза становятся белыми, и ты знаешь все вещи на свете. Это как оргазм души. Только он никогда не кончается. У бога самые теплые руки на свете, он любит своих детей. Он не берет денег. Из-за этого я чувствую тоску. Я могу заработать. Но он не возьмет, – он усмехается краем рта и таким движением руки, которое естественно для любых матерей, принимается утирать помаду вокруг зайчикова рта, придерживая его другой рукой за подбородок. – И еще – за то, чтобы перестало болеть. Иногда очень болит тело.
Это каблуки и корсеты, утягивающие колготки, скотч и тугое белье, тяжелые ресницы, штукатурка, вес которой ощущается, как еще один источник физического дискомфорта, сетка, стянувшая виски, парик, носить который тоже довольно нелегко и всякая тому подобная ерунда, о которой приличные девочки никогда не рассказывают наедине с теми мальчиками, которые им нравятся. Какое тебе дело до моих коленей, до моих горстей хондропротекторов за завтраком и гиалуронки в процедурном кабинете каждый год по пять недель, это стыдно, мне двадцать пять, об этом стыдно говорить вслух. Он и не говорит. Благоразумно молчит. Его руки гуляют у зайчика где-то в районе ширинки, поверх грубого джинсового шва. Так, просто, игра. Щекотно или не щекотно. Подай знак. – Во мне нет секретов, ты нашел все рюмки, – в нем нет ничего, кроме секретов, он открывает пудреницу, кокаин кокаином, но функциональность никуда не пропала. Он смотрит в зеркало, брови сводит на переносице и подтирает контур губ костяшкой пальцев. – Угости меня. И расскажи еще про музей. Тяни шнуровку и рассказывай. Может быть, я продамся за это. Однажды я поцеловал ногу Иоанну Крестителю в музее Виктории и Альберта. Роден. У бронзы нет вкуса, она вся полированная. Никто не видел. Мне повезло. Ты бы тоже так смог. Пойдем. Мне нравятся устрицы, если их правильно подают.

+2

15

- Значит, ты танцуешь, - улыбаюсь я, потягивая носом сизый никотиновый дымок. Джиа курит, как мужчина - вытягивает губы, складывает пальцы, отводит запястья, когда выдыхает. Это интересный дисбаланс. Я замечаю и мысленно отмечаю его. Кажется, что у нас интересы с дивой лежат в весьма неоднозначных плоскостях. Пока мой рот целует, ее руки ощупывает мои джинсы в районе ширинки на наличие грубых швов. Ногти у Джиа длинные и я радуюсь, что они на моей одежде, а не под ней. - Контемпорари или что-то в стиле "гага" Охада Наарина? Не то чтобы я силен в танцевальных направлениях или в терминах, но когда я трогал Джиа за задницу во время конкурса с рюмками, то отчетливо представил ее в труппе Бат-Шева и в тех миниатюрных обтягивающих костюмах, которые там обычно выдают. - На любой товар можно найти покупателя, но иногда требуется дополнительное время. Просто расскажи мне, что ты продаешь. Это ведь не тело. Видно, что ты его слишком любишь, чтобы расстаться с ним даже на короткое время. Оно принадлежит тебе даже, когда кто-то думает обратное.
У нас с Джиа небывалое развитие отношений. Ещё недавно мои руки шурудиди под не платьем в поисках рюмок, затем мы мчались на ночном автобусе встречать и провожать поезда, а теперь я приглашаю диву на устрицы в самый дорогой отель Сакраменто. Потому что мне нравится, когда жизнь богата на события. Голоса и внутренние демоны бесконечно повелевают мне: «Скользи».
- Приведи меня, пожалуйста, в порядок, - прошу я, подставляя свое лицо под свет фонаря. Знаю, что я весь выпачкался в ее яркой губной помаде. Хотя, мне бы хотелось, чтобы поцелуй повторился еще раз. На моем теле столько ее запахов. Джиа оставляет следы. Она очень заметный человек. Если я дам ей подержать любую вещь, то та надолго запомнит ее запах. У меня были такие любовники, которые уходя, оставляли себя на постели, банных полотенцах, в шкафах, на шезлонгах у бассейна, на мобильном телефоне и на всем, чего касались. Такую близость было невозможно быстро проветрить и забыть. Она вызывала у меня повышенную настороженность и неподдельный интерес.
Беру драга под руку и мы вместе ступаем по высокой траве, ныряем в знакомую дырку в рабице и направляемся в сторону пятизвездочного отеля. Наверное, кроме нас никто никогда не приходил к нему пешком так внезапно и с пригородного вокзала. Избегая лишних вопросиков по поводу моей спутницы и расширенных зрачков, я бронирую номер через приложение. Оно и к лучшему, потому что в лобби я натыкаюсь сразу на двух знакомых: бизнес-партнёра отца отнюдь не с супругой и критика, которой завтра даю интервью. Ллойд Романо смотрит на меня так, будто бы он тоже про меня кое-что знает. Косится на Джиа и вызывающе молчит. Можно подумать, что я Марко или Игнасио. Мне плевать на мою репутацию. Тем более, что для искусства такая неожиданная партия на ночь, наоборот, вдвойне великолепна. Именно это и отмечает Сара Фейга Розенберг, делая комплимент платью Джиа.
- Завтра в одиннадцать. Не проспишь? - спрашивает она и улыбается, обнажая на бледном лице все свои морщинки. - Ваша спутница обворожительна.
Эту с виду милейшую женщину очень средних лет, я очаровал еще в начале года. На самом деле она достаточно жесткий критик и ее мнение ценится весьма высоко в мире искусства. Никогда нельзя знать, что она действительно чувствует. Но у нас с ней завтра уже второе интервью под пристальным наблюдением моего агента Кита Чакрабарти. Мы должны были созвониться с ним накануне и проговорить вопросы-ответы, но я дважды отклонил его вызов.
В номере все, как обычно. Две комнаты, две кровати king size, два балкона с видом на ночной Сакраменто, один заполненный напитками мини-бар и одна ванна с гидромассажем, впрочем, ставшая для меня сюрпризом. Именно она вторглась во весь этот стандартный уют и добавила в него нотку пошлости.
- Ничего не знал про ванну, - пытаюсь небрежно и одновременно шутливо оправдаться я. - Хотя можно есть устрицы в их естественной среде обитания. Или даже нырять за ними.
Я хочу дать время диве осмотреться. Мне не нужно впечатлять ее гостиничными хоромами. Мы здесь не для этого. Я не воображаю, как будет смотреться ее тело на белых отельных простынях. Моя картинка вполне себе четкая. Снять с Джиа корсет, расшнуровав его, и тем самым превратить в мужчину, пробующего вкуснейшие устрицы в моей достопочтенно обворожительной компании.

+2

16

По дороге в отель они молчат. Он думает о двух вещах. Первая – его, зайчика, слова, вторая – он не отказался бы пойти сейчас в обжитой дом. Просто в гости. Иногда они с Мими накуриваются до околотрансового состояния, берут такси и едут в Зару хоум. Раз или два в сезон. Ходят со стеклянными глазами и по очереди трогают ткани, крутят в руках столовые приборы, гладят ладонями керамические чашки. Больше всего его интересуют интерьеры: спальни – кровати, накрытые пушистыми коврами, вышитые подушки, резные перекрытия, фоторамки в художественном беспорядке по стенам, гостиные – диваны, кадки с искусственными растениями, бессмысленные статуэтки, собирающие пыль, он это все ворует, кладет внутрь себя, потом приходит домой, "как мне сделать эту комнату моей", "эта квартира пахнет риэлторской конторой", "это просто склад вещей", "у меня нет дома, что мне делать?". Он спер бы что-нибудь и у зайчика, если бы увидел, как он живет. Он существует выпукло, как на сцене, у его рук большой размах, он оккупирует собой весь воздух в радиусе пяти метров, этот человек не может жить в стерильности. Он подчиняет себе пространство. Ему необходимо это умение, он, может, заразится от зайчика воздушно-капельным, высосет это у него изо рта.
Он думает об этом и в гостиничном номере. Думает, и рассеянно цокает ногтями по стеклу панорамного окна. Его неуловимо, как-то ностальгически раздражает все это тщательное убранство (от слова "убрать"). У него никогда не было ничего своего, кроме комнаты в болонском доме – это было миллион триллионов световых лет назад, в другой, может, вселенной, по крайней мере, ему так кажется. Так чувствуется. Раньше его это не напрягало, но сегодня почему-то он почувствовал эту тоску особенно остро.
– Религиозный танец, – говорит он, складывая руки на груди, и поворачивается к зайчику, улыбаясь нежной улыбкой. – Ты спрашивал. Я танцую и продаю религиозный танец. Ритуал. Ты заинтересован в покупке?
Ваша спутница обворожительна. На ней нет лица. Ей двадцать пять, пятнадцать или сорок, она – королева безликих комнат (операционные; больничные палаты; гостиничные номера; общественные туалеты; исповедальни). Она танцует на эсперанто, она танцует универсально, в этом языке два слова: "любовь", "смерть", любви обыкновенно больше, но смерть тяжелее, она стелется за ней по полу, как подол платья, как стелятся ядовитые промышленные газы. Он задумчиво, скучающим шагом обходит номер, то и дело касаясь всего, что попадается под руку. Свежие простыни. Холодная столешница. Экран телевизора. Запястье зайчика, горячее. Дверная ручка. Дверца мини-бара. Тяжелая штора. – Ты точно не проспишь? Поставь будильник сейчас, – он склоняет голову к плечу и зарывается пальцами в парик, взбивает пряди, жест женщины, которая в конце рабочего дня рада распустить волосы. – Она сказала – одиннадцать. Не забудь.
Он не только скаут, он еще и рыболов. Бывает же такое. Здесь атмосфера какая-то благостная, или это просто он слишком медленный на фоне накокаиненного, взгретого еще бог знает какой химией зайчика, у него все плавно, он плавно расстегивает пряжку на платье, скрытую под блестящими складками, и позволяет ткани тяжело упасть ему под ноги. Надо было оставить платье в клубе, взять поносить чей-нибудь пиджак, что-нибудь, что не мешается под ногами, за что не цепляются каблуки. – Ты когда-нибудь останавливаешься? – он сворачивает ткань аккуратно, в два слоя, и кладет на кровать. Он всегда содержит вещи в порядке. – Твоя сумасшедшая голова, зайчик. Она когда-нибудь останавливается? – садится рядом со свернутой тканью и кладет ладонь рядом, мол, присоединяйся, я приведу тебя в порядок снова. – Это смертельная скорость. Можешь думать об этом, как о шутке. Я скажу и замолчу, милый, больше не скажу ничего. Я вижу людей все время, но никто не бывает такой быстрый, как ты. Внутри, – он стучит себе по виску пальцем. – Вот здесь. Это изнашивает человека. Ты был бы хорошим артистом, все артисты живут сверхбыстро. Чтобы мысли были кон... какое слово? Концентрат. Концентрированные. Теперь иди сюда, я хочу целоваться снова. Сейчас накрашу губы.

+2

17

Не просплю ли я? Вопрос интересный. Во многом это зависит не от меня самого. Неизвестно куда приведут устрицы и каким образом сложится ночь. Я никогда не был с мужчиной, одетым хоть как очень специфическая, но все-таки женщина. С ярким макияжем, корсетом, чулками в крупную сетку. Безусловно меня разбирало любопытство и будоражила возможность дерзковатого эксперимента над собственной сексуальностью. С другой же стороны, наши языки так плотно зацепились не только в ротовой полости, но и в плане разговоров. Джиа оказался интересным собеседником, куда более глубоким, как могло показаться на первый взгляд. И я не расстроюсь, если наш неосторожный флирт закончится только неторопливой беседой.
- Что ты подразумеваешь под религиозными танцами? - спрашиваю я, доставая бутылку леденящей горло воды из мини-бара. Нужно много пить, иначе случится обезвоживание. Кокаин окончательно всосался и уже даже растворился в моей крови. Некоторое время мне будет еще хорошо, а затем будут устрицы. - Языческие танцы с иконами в католическом храме? А дальше, Джиа начинает раздеваться, а я задерживаю дыхание. Наблюдаю, за тем, как ее абсолютно мужские руки расстегивают пряжку на платье, которое сразу же начинает спадать блестящими серебряными волнами, превращаясь в обычный кусок ткани. Дива аккуратно складывает его будто бы простынь после глажки и садиться рядом на кровать. Зато теперь можно не фантазировать, что у нее под одеждой. Лифчик почти как у Зены-Королевы воинов и низкий корсаж с плотной шнуровкой. Любил ли я белье такого типа на женщинах? Скорее нет, чем да. Испытал ли я в этот момент возбуждение, связанное с ним? Тоже нет. Зато я точно осознал, что мне необычайно интересен человек, который прячет себя под этими шмотками и толстым слоем кричащего макияжа. Примерно в этот же момент я ощутил, как гостиничный номер начинает наполняться ароматом, исходящим от Джиа. Мебель. шторы, предметы - все, чего она касалась, начали сохранять ее запах и ее тепло.
Я присел на кровать, не ощущая абсолютно никакого напряжения и в том числе, сексуального - лишь слабую мужскую энергию, которая исходила от Джиа и почти полное отсутствие женской составляющей. Она как будто бы расслаблялась и превращалась в человека, которого скрывала в себе весь вечер. Мне хотелась, чтобы она сняла чулки и парик. И возможно лиф, но он второстепенен.
- Мне кажется, если я остановлюсь, то мир вокруг мне не понравится. Он хорош в движении. Выбирать нужно быстро, иначе теряется сама суть выбора. Знаешь, все ощущения кайфовы именно в моменте. Хочешь - целуешь. Хочешь - меняешь свою удобную тачку на менее удобный пикап, зато с кузовом. В нем можно перевозить пони и не важно, что их у тебя нет. Если хочешь и не будешь останавливаться, то сможешь успеть и потрепать их по маленьким загривкам.
Джиа хочет целоваться - я ее целую. В отличие от моего тела, ее тело защищено броней, поэтому мои руки просто гладят выступающие кости ее ключиц. Язык ласкает, зубы прикусывают губы, слюна проникает в рот. Мои щеки в ее румянах, тональном креме, мой подбородок и кончик носа  - в помаде. Я скоморох. Или же кудрявый увалень эпохи Рококо. Мой палец цепляет сетку чулок. Она пошлая и абсолютно шлюхская.
- Милая, давай снимем это с тебя, умоляю, - прошу я, давая понять, что лучше так и сделать. - И туфли. Твои ноги явно устали, а тут ковры. Скорей всего, они приятные на ощупь. Можно я сниму с тебя все, что считаю нужным? А ты можешь с меня, если хочешь.
Вот теперь я, кажется, завелся. Мне хочется докопаться до мужчины, который плотно засел в этой драг королеве. К моменту подачи устриц Джиа должна исчезнуть, оставив на себе только этот корсаж.
- Как мне называть тебя, когда ты останешься без чулок и без сережек, а твоя грудь станет такой же плоской, как моя ладонь? В меня вселился Гомер и Софокл одновременно. Слишком высокий слог. Я даже сдавленно рассмеялся, а затем наклонился, чтобы поцеловать его (!)  коленные чашечки и то место, где значился тонкий хирургический шрам.

Отредактировано Diego Méndez (2020-09-02 18:22:34)

+2

18

Он всегда был равнодушен к детским игрушкам. У него был сувенирный Пиноккио ("сосновые глаза"), висел в углу комнаты на семи длинных нитках, он брал в руки крест и заставлял куклу танцевать вот так, вот так, потом сам повторял вот так, вот так, Пиноккио ему быстро наскучил, зачем деревянные шарниры, если есть настоящие, живые, из мяса. Настоящие ловчее, в них больше гибкости и больше воли, в них есть кровь.
Знаете, я в детстве мечтал быть Пиноккио, маленьким послушным Джузеппино, и если они говорят: танцуй, если Он говорит: танцуй (наверное, в том, что он делал, была изрядная часть богохульства) – я просто танцую, и все. Он говорит: улыбайся, я улыбаюсь, и все. Он говорит: раздевайся, Он говорит: отвечай, Он говорит: смотри на меня, я раздеваюсь, отвечаю, смотрю на Него, и все. Его отец – Иосиф, ничего не напоминает? Мне нравится, когда все по правилам. Когда в нарративе есть логика, когда есть иерархия, когда все стоят на своих местах.
Он обрывает поцелуй и берет голову зайчика в руки, как будто ее, эту голову, только что отсекли по его приказу. Ногти на скулах. Он легко поглаживает пальцами щеки и внимательно всматривается в лицо. Брови черные-черные, как будто обведенные сурьмой. Он медленно и церемонно целует сначала одну, потом вторую. Отстраняется и снова смотрит. Ты обречен всегда гореть, если выглядишь, как молодой Дионис. Бог виноделия, экстаза и трагедии. Такие у меня религиозные танцы – дионисии, вакханалии, комосы и все такое прочее, дохристовых времен. Он целует переносицу, потом целует кончик носа. Зайчик рдеет от его помады, как от собственного целомудрия, это выглядит мило. Правда очаровательно. Целует мочки ушей, неторопливо, по очереди. Мажет красным по подбородку, в угол челюсти справа и слева, над кадыком. Он терпеть не может быстрых случек с незнакомыми людьми. Мы все-таки не собаки и не лабораторные крысы, сначала надо познакомиться. – Зайчик из Уффици, – повторяет он и как-то капризно дует губы. Он за биением крови в зайчиковых висках чувствует хаотическую вибрацию мыслей. Правда. Это тактильное ощущение. Можно нащупать ртом. – Ты очень красивый. Тебе идет скорость. Не тормози. Тебе нет тридцати, смерти еще не существует. Всегда надо говорить о смерти, когда происходит любовь, – он целует дальше, ниже, к ключицам, к краю ткани, на ней тоже остается красное. Едва ощутимо тянет кожу зубами. Этот след не сотрется, ему понадобится время, чтобы пройти. – Это конфликт температур. Как шоколад с перцем. Ты любишь шоколад с перцем?
Я не продаюсь, я продаю: право пользоваться вагой, тем крестом, который кукловод держит в руках, чтобы Пиноккио танцевал. Мне, в сущности, все уже безразлично. Просто не навреди мне, не нанеси мне увечий, не оставь на мне следов, не заставляй меня плакать. Уважай меня, как любого, и будь ко мне нежен, и тогда в мире не станет никого, кто был бы тебе предан больше, чем я, в твоей церкви не будет никого, кто верил бы в тебя больше, чем я. У меня к этому чувственная расположенность. К фанатизму. К одержимости. Всем этим дамским штучкам. Он плавно поднимает ногу навстречу его рту, укладывает ее на его колени, поперек, и щелкает резинкой чулка. – Снимай, только не порви, – у него голос ровный и лицо спокойное, но это касание тронуло в нем какой-то нерв. Чтобы скрыть это, он запрокидывает голову и смеется. Искренне, вообще-то. Когда твоя грудь станет такой же плоской, как моя ладонь. Какой романтик. – Сначала скажи, ты хочешь меня или ее. Тогда я выберу имя.
Это все шарниры. Его чувствительные, настоящие, живые, из мяса. В последнее время все хотят ее, он не против, ему не хочется сталкиваться с собой за пределами гримерной, в которой он одевается перед выступлением, ванной, в которой он принимает душ под утро, спальни, в которой все зеркала закрыты непрозрачными тканями. Может быть, он ошибается, но ему кажется, что зайчиков интерес простирается дальше краски на его лице. Это странно. Непривычно. Он ведет плечом, рассеянно приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, и тут же забывает фразу на полуслове. – Джио, – говорит он, снова привычным жестом забрасывая волосы себе за спину. Какое-то реально странное волнение. – Не смейся. Это настоящее имя. Дай мне снять с тебя джемпер. Я хочу посмотреть.

+2

19

Чулки сброшены, как маски. Я подбираюсь шаг за шагом к заветному моменту, когда Джиа станет Джио. Почему-то мне казалось, что разница между ними колоссальная. Я взволнован и взбудоражен. И мне совершенно не жаль, что эти блядские чулки больше не держат в своём сетчатом плену стройные, манящие меня, ноги. Драг артисты даже самые fishy одеваются с фарсом. У них нет цели превратить себя в женщину. Они перенимают лишь черты, доводя их до гротеска. Я это знаю. Но также чувствую, что Джио слишком многое скрывает, прячась за маской Джии.
- Очень хорошо, - говорю я как серийный маньяк, жертва которого почти поддалась стокгольмскому синдрому. В продолжение своей похвалы я скольжу по гладкой коже ног. Необычно видеть такое у мужчины. Сам я в меру, но все же волосат. Знаменитые кудри у меня, как водится, не только на голове. Кстати, я не единственный в семье с такой шевелюрой. Па тоже щеголял ей в молодости, но теперь предпочитает строгие короткие стрижки. Кудри у него более тугие и укрощенные. Мы вообще с ним сильно похожи внешне. На наших детских фотках нас не различить. Остальные мои братья выглядят подкидышами. Зато по характеру Марко больше всех похож на отца, а я, наверное, на деда Марио. Именно по этому мне с ним проще всех из всех многочисленных родственников. Или это потому что, он просто далеко живет...?
Разрешаю снять с себя джемпер. Даю время рукам Джио изучить открывшуюся его взору обнаженку.
- Красивый, - улыбаюсь я, непонятно то ли повторяю вслух комплимент дивы, то ли, наоборот, адресую ей. Мы все в помаде. Ее лицо - мое зеркало. Такого у меня еще не было. Однако я чувствую, как начинает тянуть в районе яиц. И дело не во всех этих шмотках, а в том, что Джиа, как природный магнит. У нас с ней разные полюса. Вот мы и притягиваемся. Провожу указательным пальцами по ее губам, наблюдая, как они раскрываются и пускают его вовнутрь. Завожу его за щеку, оттягивая уголок губ в сторону. Целую, не вынимая палец. Мне нравится это ощущение распахнутости и вседозволенности. У меня от этого мурашки по коже, как в подростковом возрасте. Настолько увлекаюсь процессом, что  я даже вздрагиваю, когда раздаётся стук в дверь. К этому времени ремень на моих джинсах уже расстегнут, как и верхняя пуговица. Этот факт я полностью игнорирую, когда открываю дверь сотруднику службы room service, прикладывая полотенце к своему разукрашенному помадой лицу.
- Дофамин прибыл, - смеюсь я, вкатывая столик-тележку, намеренно отклячив задницу. Дюжина устриц расположились на льду на большом блюде, по центру устроилась половинка лимона и красный винный уксус. Много их не съешь, но они и не для того, чтобы утолить голод. - Говорят, Казанова соблазнил девственницу, передав ей устрицу из губ в губы, - сообщаю я и делаю понять, что намереваюсь стать ведущими из шоу «Разрушители легенд». Подцепляю специальной вилочкой устрицу, подношу к губам, наблюдая за реакцией Джио краем глаза. - Ладно, шучу, это как-то мерзковато. Поливаю моллюска лимонным соком, складываю в рот и запиваю содержимым ракушки.
- Теперь я хочу, чтобы ты снял свой лиф. Я бы это сделал сам, но знаю, что ты используешь его вместо кармана. Вдруг оттуда вывалился что-то не приличное? - смеюсь, присасываясь к горлышку бутылки Шабли.

Отредактировано Diego Méndez (2020-09-05 13:44:42)

+2

20

Кем ты хочешь стать, когда исчерпаешь свое тело?
Эти мысли и эта улыбка станут мясом для какой-нибудь новой молодой звезды. "Массивный молодой звездный объект". Он не романтик, он смотрит на небо от нечего делать – потому что оно похоже на широкую загорелую спину в родинках. Я могу думать о твоей исчерпаемости, потому что я не знаю твоего имени, у меня не получится сглазить, и еще: любые рандеву приятнее, когда известно, что кто-то из участников встречи скоро умрет. Танатос подогревает Эрос, либидо заходится в лае, как бешеная мелкая шавка (инстинкт самосохранения).
Кем ты хочешь стать, когда исчерпаешь свое тело? – в данный момент я нахожусь в одном гостиничном номере с метеоритом. Он упал только что, он до сих пор горячий, от резкого скачка давления у него ноет в висках. От него пахнет космосом и чем-то, чему в земном языке за ненадобностью до сих пор не придумали названия. Он мог бы убить меня, как мог бы убить любого, но он нежен, у него тяжелые, нетерпеливые руки. Он самый редкий. И самый ценный. Он неповторимый. Во мне от него кратеры, почва расходится трещинами. Когда шел метеоритный дождь, я вышел на балкон, я смотрел вверх и думал: я так люблю спины в родинках, я думал: надо загадать желание, я думал: хочу еще один метеоритный дождь. И еще один. И еще один. Сто мегатонн в тротиловом эквиваленте, и все – в меня. Нам будет хорошо вместе. Мне и моему метеориту. Мы здорово развлечемся. Я и мой метеорит. Никогда не соскучимся. Мы с моим метеоритом. Мне все время холодно, ему все время жарко. Он стремителен, он оставляет на месте городов руины. Он пробьет меня насквозь и умчится дальше по своим метеоритным делам. Мы не будем знакомы. Это не страшно. Когда я исчерпаю свое тело, я хочу стать порядком (κόσμος). Мы обречены встречаться снова, и снова, и снова, с каждым метеоритным дождем.
Здесь вообще довольно дождливо.
Ему нужно думать о себе, как о космосе, о себе, как о чем-то непостижимом, о чем-то внетелесном, о чем-то, до чего надо тянуться, иначе он сойдет с ума. В сущности, он уже голый. Она, сицилийка по фамилии Джордано, – это единственная одежда, которая была на нем сегодня. Ее платья, ее белье. Ее волосы, пропитанные статикой от зайчиковых рук. Помада ее и все остальное тоже. Туфли. Чем мне тебя удивлять, если ты – метеорит, а я – просто пустое место во вселенной. Я умею только поглощать. Принимать в себя, терять в себе всех вас, бесконечных моих неугомонных детей, как какая-то мамаша-шизофреничка в кратковременном психотическом просвете. – Красивый, – подтверждает он, опуская ладонь на голую грудь зайчика. Это лечебный массаж, действие – успокоительное. Он упивается текстурой живой кожи, ему не хочется отрывать рук. – Белло. Это слово есть и у вас, – он послушно открывает рот и обхватывает палец губами, кожа солоновата, пахнет табаком, он прикрывает глаза. Я могу тебя этими ресницами исцарапать, ты в курсе. Обескровить. Так что будь осторожен.
За поцелуем его руки неторопливо расстегивают ремень на зайчиковых джинсах. Ему просто любопытно. Что там, под твоим человеческим инкогнито, под джемперами и джинсами. Горячие камни. Космическая пыль. Концентрированный огонь. Искусство – это мимесис, зайчик из Уффици. Оно подглядывает и пытается повторить. Если ты сбежал из галереи, ты должен быть в курсе. В дверь стучат, и он лениво отстраняется, выпрямляет ноги, укладывая их на освободившееся зайчиково место. – Ты не Казанова, у тебя ровная кожа, – он наблюдает за перформансом с тележкой, чуть прищурившись. Потом снова вытаскивает из лифчика пудреницу и принимается стирать с лица помаду. Это бессмысленно, конечно, но все должно быть эстетично. – А я – не девственница. Они гермафродиты, ты знаешь? Устрицы. Меняют пол, когда им захочется, – он бросает на зайчика взгляд поверх зеркала. – Прямо как я.
Он бросает пудреницу на кровать, вытаскивает из лифчика телефон, выключает звук. Телефон туда же, к пудренице. Зайчик наблюдательный, известное дело – скаут. Сигареты, зажигалка. Пара мятых купюр из чая – на такси. Натюрморт: недорогое гонзо-порно из серии "мы встретились на грайндере". Все прилично настолько, что даже обидно. Он заводит руки за спину, чтобы расстегнуть застежку, и снова обиженно дует губы. – Не могу, – он демонстрирует зайчику ногти. Такая игра. – Помоги. Теперь ничего не вывалится.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » money success fame glamour


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC