внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
гнетущая атмосфера обволакивала, скалилась из всех теней в доме, как в мрачном артхаусном кино неизвестного режиссёра... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 13°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Sag mir, weinst vor schmerzen oder weinst du vor glück?


Sag mir, weinst vor schmerzen oder weinst du vor glück?

Сообщений 1 страница 20 из 23

1

2016 год

Invar & Ursula
https://i.imgur.com/IhWIBan.png

***

[LZ1]URSULA, 17 y.o.
profession: золотая девочка;
relations: Invar.[/LZ1]

[AVA]https://i.imgur.com/V4Hc1LS.png[/AVA]
[NIC]Ursula[/NIC]

Отредактировано Denivel Simon (2020-08-10 22:10:55)

+5

2

[NIC]Invar[/NIC]
[STA]твоё чудовище[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/xuLxbCR.png[/AVA]
[LZ1]INVAR, 19 y.o.
profession: золотой мальчик;
relations: Ursula.[/LZ1]
Мне кажется, я могу видеть насквозь всех и каждого, для меня не существует рамок, границ или тайн, и как бы глубоко вы не прятали их в самых черных уголках своей души, я все равно смогу вынуть их наружу. Одну за другой, это как разобрать кирпичную пирамиду – просто.
Возможно это потому, что я познал все оттенки боли за свою короткую жизнь, от моральной, до физической, и поверьте мне, тот, кто говорит, что первая больнее, вероятно никогда не испытывал второй в полной мере, когда голос срывается на жалкий, бесполезный хрип вместо криков и стонов, когда ты визжишь, как резаная свинка, но разницы никакой, потому что тебя и правда режут.
А возможно, и даже самый очевидный вариант, я просто болен и не желаю выздоровления, с присущей всем маньякам и садистам манией величия. Но ведь это недалеко от истины, девочки любят плохих мальчиков, но только до определенной степени /стадия морального разложения личности все же уже перебор/. А у меня с этим дерьмом большие проблемы.
На моих запястьях глубокие шрамы от лезвия, я прячу их от посторонних глаз широкими кожаными браслетами. Этакий бунтарь-рокер, да щас, блять. Забитый исковерканный детством мальчишка, оформившийся из неотесанного птенца в молодого привлекательного мужчину, хотя бы снаружи, познакомившись ближе, вам непременно захочется сбежать. И правильно. Все верно.
Антихрист. С голубыми глазами, с вечно растрепанными волосами я могу раздвинуть любую пару бедер и сделать все, что пожелаю, насколько глубоко вывернется моя больная фантазия на этот раз. Вот только я и сам не знаю, насколько далеко готов зайти, и есть ли она – эта грань, между плохим и хорошим, между хочу и нельзя, между добром и злом.
Окурок летит на землю в тот момент, когда обжигает кончики пальцев, кажется, я снова увлекся и ненадолго ушел в себя. Но вот я здесь, стою за пышным розовым кустом на освещенный огнями дом, где проходит вечеринка старшеклассников, вырвавшихся на свободу. Губы растягивает улыбка, и кто из нас еще маньяк, на таких вечеринках порой происходит такое, за что мамочка вас точно по голове не погладит, а возможно и вовсе не пустит на порог дома, если узнает.
Я знаю.
Я видел.
Я участвовал.
Где-то там Урсула танцует в полумраке гостиной, ее тело извивается, заставляя большинство членов в радиусе нескольких метров подпрыгнуть в штанах. Потому что она это может, и потому что мой член обычно проделывает тоже самое, при одном взгляде на сестру. Как они докатились до такой жизни. Как он дошел до осознания того, что хочет собственную плоть и кровь. Урсуле всего семнадцать, они не виделись четыре года и тем больше пропасть между ними. Уже не ребенок, она больше никогда не заберется в его постель, чтобы уткнувшись носом в его плечо просто уснуть, спасаясь от кошмаров и чудовищ в своей детской, не доверит ему никакой своей тайны, потому что он отгородился от нее неприступной высокой стеной и не впустит внутрь. Четыре года большой срок.
«почему ты не говоришь со мной, Инвар?»
Потому что я спасаю тебя от себя, глупая маленькая девочка. Потому что рядом со мной не выживет столь хрупкий цветок, как ты. Потому что в моей тьме нет места хотя бы крохотному лучику света и это сломает тебя.
«ты стал теперь совсем другим, когда вернулся, Инвар»
Ты даже не представляешь насколько, Урсула, моя добрая девочка, чей мир высечен из камня любви и заботы, из потакания твоим желаниям и капризам и можно бесконечно стенать на то, как несправедлива жизнь, но что было, то было. Тебе всегда доставалось обожания за нас двоих.
«где ты был все это время?»
В чистилище, правда там было светло, тепло и дорого, но это не отменяет гнетущего чувства отрешенности от всего мира, что скрыт за решетками моей палаты, пусть она и была похожа на дорогостоящий санаторий. Оттуда не было выхода, я даже начинал забывать временами кто я, и зачем есть на этом свете. Хорошие доктора, надо отдать им должное. Уколы. Таблетки. Капельницы. Посмотри, что от меня осталось теперь, жалкая оболочка прошлого меня. Жестокая, не знающая ни любви, ни пощады.

Да только девочке не объяснить, она по-детски поджимает губы, и готовая в любой момент скатиться слеза, застревает в уголке ее больших прекрасных глаз.
Они испорчены, просроченные, как йогурты. Любой из ее вопросов – табу в семье, об этом не принято говорить вслух, а даже если спросить, на него не будет ответа. О, Шей старший авторитарный глава семьи. Все его слова – истина последней инстанции, все его действия – на высшее благо конечно же семьи. Вот только никто не знает, какой монстр вселяется в него, едва он переступает порог комнаты своего собственного сына. Собственного, без всяких подозрений – тест ДНК не врет. Тем больнее было осознавать, что тебя приносят в жертву в угоду своим порокам, наказывая ни за что. День за днем, год за годом, пока ты не начал взрослеть, понимая, что так неправильно, так не должно быть, и попытался дать отпор.
Их больная семейка Адамс даст фору любым злодеям из фильма ужасов, и все хорошее, что вообще с ними случалось, заключено в этой девочке, которая сейчас так расточительно тратит себя в огромном доме одного из своих многочисленных друзей.
Урсулу обожают, она пользуется вниманием, душа компании и прочее дерьмо.
Инвара ненавидят большее количество людей, чем претендентов на его член в одном из своих отверстий.
Музыка грохочет, отдаваясь в ушах, в доме царит сумрак, и дымовая завеса от сигарет неприятно щекочет глаза. Несколько тел подростков переплетены на диване, кто-то танцует, но основная масса, сбитая в стайки, просто стоит по углам дома, зажимая в руках стаканы и бутылки с алкоголем.
Все как всегда на подобных вечеринках, вот только сканируя глазами пространство, я не могу найти Урсулу и неприятное чувство свербит под кожей головы, как заползший туда жучок. Что-то должно произойти или происходит именно сейчас. На меня обращают внимание, но сегодня мне плевать на призывные взгляды, на прожигающие насквозь своей ненавистью, а их примерно равное количество, мне нужна лишь одна. Моя сестра.
Методичный обход всего дома занимает слишком много времени и к тому моменту, как я толкаю дверь одной из спален на втором этаже, вечеринка для двоих уже в самом разгаре, я нежеланный и ненужный гость на ней, но кто осмелится меня остановить. Приват с налетом порно предстает моим глазам. И если честно, мне плевать по обоюдному согласию это происходит или против воли Урсулы итог один – двое уединились чтобы заняться сексом и один из них моя сестра. И отнюдь не братские чувства движут мною сейчас.
На глаза падает пелена, так всегда бывает в моменты гнева, она накрывает сразу и целиком, и я вижу себя уже со стороны, и этот необузданный дикий парень мне жутко нравится. Стаскивая какого – то мудака со своей сестры, я готов убивать, и когда он падает на пол со спущенными штанами, из моей груди вырывается сдавленный рев разъяренного зверя, потому что я вполне осознаю, что именно должно было бы случиться, не окажись меня здесь. Кроссовок бьет более, чем кулак в любом случае, потому несчастному идиоту достается именно им по всем местам, куда я могу дотянуться. Лицо, живот, пах. Его хныкающий скулеж – музыка для моих ушей, и монстр во мне уже поднимает голову, скалясь в предвкушении. Я осознаю, что могу убить его прямо сейчас, и мне ничего за это не будет, не потому, что я богатенький папенькин сынок, но потому что я сын будущего сенатора Энтони О, Шея. А он не допустит, чтобы его имя или имя его семьи полоскали грязью. Потому я сегодня здесь, а не пускаю слюни в платной психиатрической клинике, как должен был. А теперь скажите мне, что деньги не решают всех проблем.
ДЕНЬГИ.ВСЕГДА.РЕШАЮТ.ВСЕ.
Это непреложный закон жизни, и потому я вновь бью по лицу своей жертвы, наблюдая как он прикрывает нос ладонями, как сквозь его пальцы сочится кровь и зрелище весьма и весьма привлекательное. Шум в ушах рассеивается на миг, ровно для того, чтобы я мог услышать. Один вдох. Один выдох Урсулы, ее глаза, полные страха, и это ранит так сильно, не меня она должна бояться, совсем нет. Но кого она видит сейчас перед собой, чудовище из ее шкафа в детской, вот кого.
Я перестаю наносить удары.
- Разве Энтони не говорил тебе не творить глупостей? – Я не могу даже произнести это чертово слово «отец», потому что я слишком слаб для этого. Встречаясь глазами с Урсулой, я протягиваю ей руку. – Ты пьяна или обдолбана?

Отредактировано Guinevere Grey (2020-08-18 11:10:56)

+9

3

Когда тебе семнадцать, то быть хорошенькой или красивой куда важнее, чем быть умной, сообразительной или какой бы то ни было еще. Поэтому я отчаянно крашу ресницы черной-черной тушью, чтобы взгляд светлых глаз был выразительней. Крашу и завидую тем девочкам, которых природа наградила своими темными ресницами в противовес моим белым, совершенно незаметным и не выразительным. Завидую тем, кому не приходится бесконечно кусать губы и красить их блеском, чтобы они казались порозовевшими и аппетитными - мне приходится делать это с незавидной регулярностью, потому что бледность - моя отличительная черта абсолютно во всем. Волосы цвета снега. Кожа с оттенком алебастра. Ресницы словно покрытые инеем. Брови, которых почти не видно. Вся эта невыразительность - я.
Я смотрю в зеркало и ненавижу себя за это.
Ненавижу каждый чертов день до того самого момента, пока не проведу по бровям карандашом, не прокрашу ресницы росчерком туши, не увлажню губы блеском. Но даже после всех этих ритуалов я всё равно помню, кто я на самом деле. И знаю, что не дотягиваю до красавицы. Знаю. Каждый проклятый день моей жизни в нашей идеальной семье, которая неидеальна чуть больше, чем вообще можно представить.
Я не красивая, и поэтому Инвар смотрит мимо меня.
Я не красивая, и поэтому всё ещё девственница в свои семнадцать.
Я не красивая, и поэтому не будь у моих родителей денег, а у меня брендовых шмоток, меня бы в школе не замечали и игнорировали, посмеиваясь за спиной. Или бы откровенно дразнили и унижали. Таскали бы за белые волосы и пытались окунуть в унитаз. Демонстративно фыркали и отсаживались бы подальше, ведь что вообще можно иметь общего с такой заурядностью, как я. 
Но деньги решают если не всё, то многое. Поэтому разобравшись с косметикой, я цепляю на лицо свою лучшую улыбку и подмигиваю себе в зеркало. Сегодня, как и всегда, я буду сиять. Возможно, я буду сиять даже чуть ярче, чем обычно, ведь этот вечер обещает поменять в моей жизни многое.
На вечеринке, которая представляет собой бесконечный праздник для тех, кому еще не исполнилось даже двадцать, алкоголь льется рекой. Пиво, пунш, сидр и прочая хрень, которую удалось закупить зачинщику всего этого действа. Я выбираю бокал шампанского и улыбаюсь парню из школьной футбольной команды. Красивый. Не такой красивый как мой родной брат, но в целом тоже очень даже ничего. Впрочем, я ведь тоже далеко не самая привлекательная девочка, поэтому щеки вспыхивают румянцем, когда Макс делает мне недвусмысленные знаки внимания и приносит второй бокал шампанского. Никакое это не шампанское, конечно же, а просто какое-то недорогое игристое, которое удалось раздобыть. Я, пробовавшая совсем другие вина, богемная девочка и дочка богатенького отца, знаю это наверняка. Но когда тебе семнадцать и с тобой заигрывает симпатичный парень, то всё остальное перестает иметь хоть какое-то значение.
Я правда ему нравлюсь?
Или он просто хочет залезть под короткую юбку моего платья?
Впрочем, на самом деле это не имеет для меня никакого значения. Я просто хочу избавиться от досадного недоразумения, которое клеймит меня девственницей и неумехой, глупой несмышленой девчонкой. Подруги уже начинают надо мной хихикать и мне это не нравится. За спиной ползут сплетни, что так недолго остаться старой девой, а уж переходить без опыта в университет вообще моветон. Поэтому я стискиваю пальцы вокруг бокала с шампанским и улыбаюсь Максу откровенней, опускаю взгляд, стреляю глазами. Он смеется мне в ответ и приобнимает меня за талию. Я утыкаюсь носом куда-то ему в шею и вздрагиваю – Макс пахнет не так. Не так, как я бы этого хотела. Не так, как пахнет мой родной брат. И к горлу подкатывает тошнота. Но вместо того, чтобы отпихнуть чужие руки, я просто делаю еще один глоток спиртного и позволяю увести себя наверх, в одну из свободных комнат.
Неловко.
Мне ужасно неловко чувствовать все эти смазанные прикосновения из пьяных рук и губ, которые вспыхивают на моем теле то тут, то там. Хочется закрыть глаза, и я позволяю себе это сделать, когда мужские руки толкают меня на кровать. Макс истолковывает это по-своему: ему кажется, что мне нравится, что я в восторге. На ухо он шепчет мне что-то о том, что я не должна бояться, нам обоим обязательно понравится это приключение и вообще, пью ли я таблетки. Мотнув головой в знак отрицания, я комкаю пальцами простынь и хочу, чтобы всё это поскорее кончилось, когда он оказывается между моих раздвинутых ног.
Чувство стыда топит с головой.
Чувство неправильности происходящего душит.
Но мне надо, чтобы это случилось здесь и сейчас. Просто начать и просто закончить. Новый опыт. Ничего криминального, да?
Дверь в комнату раскрывается, когда Макс надевает презерватив, чертыхаясь и рассказывая мне, что я достаточно взрослая девочка для того, чтобы пить таблетки. Я молчу. А потом раскрываю глаза и ошарашенно смотрю за тем, как в комнату влетает Инвар.
Сердце замирает в груди, а к горлу опять подскакивает тошнота. Мне становится плохо и морально и физически в ту же самую секунду, как наши с братом взгляды встречаются. Но я не могу сказать ни слова, они словно застряли где-то у меня в горле, когда Инвар стаскивает с меня ничего непонимающего парня и начинает бить его ногами. Глаза расширяются в ужасе, я затыкаю рот рукой, чтобы не кричать, но проблема в том, что я и не кричу.
Ни одного звука не срывается с моих губ. Я просто смотрю на всё это широко раскрытыми глазами и не делаю ни одной попытки остановить брата, потому что…
Почему?
Осознание того, что я позволяю Инвару избить кого-то из-за меня ударяет больно и я тут же нахожу в себе силы, чтобы просить:
- Инвар прекрати! Прекрати сейчас же! Что ты делаешь? – в моем голосе звучат слезы, потому что я не знаю. Я не знаю этого человека, который сейчас методично наносит удары носком кроссовка по другому человеку. Это мой брат? Это человек, которого я люблю? Человек, которого я хотела представлять сегодня на месте Макса?
Инвар…
Но мозг всё равно пронзает мысль. Острая. Неправильная. От которой я начинаю задыхаться слезами не то боли, не то счастья – ты пришел! Ты пришел и не позволил мне наделать глупостей. Ты…
Когда ты протягиваешь мне руку, я дрожу. Дрожу всем телом, одергиваю задравшееся короткое платье. Твои слова ударяет жестко, словно я получила пощечину, и я морщусь. Морщусь, но всё равно вкладываю свою ладонь в твою протянутую руку, хоть и делаю это с испуганным опасением, поглядывая на скулящего на полу Макса, из носа которого хлещет кровь.
- Я не… не делала глупостей. Я достаточно взрослая, чтобы распоряжаться своим телом! – но мой голос звучит неуверенно. И мои пальцы зажаты в твоих. Я уже знаю, что позволю тебе увести меня отсюда, как бы больно и страшно не было, но…
Ты пришел!
- Нам надо вызвать скорую, наверное?

[LZ1]URSULA, 17 y.o.
profession: золотая девочка;
relations: Invar.[/LZ1]

[AVA]https://i.imgur.com/V4Hc1LS.png[/AVA]
[NIC]Ursula[/NIC]

+4

4

[NIC]Invar[/NIC]
[STA]твой серебряный[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/xuLxbCR.png[/AVA]
[LZ1]INVAR, 19 y.o.
profession: золотой мальчик;
relations: Ursula.[/LZ1]
— забирай эту ложь,
Горе, нежить и небыль,
Я стеклянный сосуд со свечою внутри;
Мы отвержены — что ж, упади же из неба
И у этого мира меня забери

Достаточно взрослая, чтобы раздвинуть ноги перед пьяным имбицилом, чей айкью ниже нуля? Да ладно. – Слова вылетают полные презрения. Ну и пусть. Она его заслужила целиком и полностью своим поведением дешевой шлюхи. На предложение вызвать скорую ублюдку, что все еще стонет на полу, у меня закатываются глаза. Глупая маленькая девчонка, со своим неуемным желанием спасти всех и каждого, и даже наличие больших денег не смогло выгнать это из тебя. Ты такая и есть, добрая, всеобъемлющим сердцем своим желающая нести свет в этот мир. Помню, как ты плакала, когда мы были еще совсем детьми, щенок, которого тебе подарили родители через год начал болеть и скоро умер, ты была безутешна. Подбирала котят с улицы, лечила крыло выпавшему из гнезда птенцу. В тебе всегда было это, и мы были близки. Всегда близки, ты делала меня лучше, а может я просто не помню себя хорошим.
И кому бы достался сегодня весь этот свет? Снова завожусь, глядя на громилу в позе эмбриона, что загадил кровью уже весь ковер у кровати и рывком вытаскиваю сестру из постели, перекидывая через плечо, пока она не успела вляпаться в кровь босыми ногами, босоножки я просто не даю ей надеть. Плевать на них. Как и на трусики, что остаются лежать посреди большой кровати. И мне вполне понятно, что здесь должно было произойти, едва я встречаюсь глазами с сестрой. Они полны страха, а еще стыда, и мне становится нечем дышать, потому что она моя. М о я. И ничто этого не изменит, а трусики как назло красного цвета, как тряпка для быка, и снова хочется избить ублюдка, что посягнул на мое сокровище. Пальцы касаются нежной кожи голых бедер, и аромат Урсулы окутывает меня словно кокон, желая поглотить целиком, растворить в себе и больше никуда не отпускать. – У тебя всего лишь сломан нос, придурок, а ты визжишь, как девочка малолетка. Тебе ведь не нужна скорая на самом деле, иначе ваша вечеринка накроется, и больше никто из вас уже присунет свой крохотный член сегодня. – Нужно убираться отсюда, иначе я сотворю еще что-нибудь, потому злость внутри еще клокочет, подогреваемая дыханием Урсулы. Можно оставить ее в машине, заблокировать двери, связать, положить в багажник, в конце концов, предварительно сунув кляп в рот, а потом вернуться сюда и трахнуть какую-нибудь сучку, сняв напряжение в штанах и в голове, иначе это может выплеснуться на Урсулу, хотя она, в общем – то, и есть виновница моего состояния. Беспричинные вспышки гнева, неуправляемая ярость, неконтролируемая жестокость – это все я, и тот набор терминов, которым наградили меня доктора в клинике. Страницы истории болезни щедро исписаны каждым отдельным случаем за четыре года, проведенные там и иногда я представляю, как Энтони читал их, как отчеты, сидя в своем кабинете вечерами.
Я не выбирал той жизни, какую имею сейчас. Я не выбирал, каким мне быть, я просто делал, что требовалось, чтобы выжить, и это не моя вина, что я стал таким чудовищем, каким меня видят сейчас. Точнее, это не только моя вина. Но ты…
Несу сестру, по-прежнему перекинув через плечо, спускаясь по ступеням, ощущаю на себе взгляды, мы определенно звезды этого вечера, длинные волосы Урсулы метут ступени, ее практически голый зад у меня прямо под носом, короткое платье безбожно задралось, а брыкание ног нисколько не помогает прикрыть это безобразие, вынуждая меня шлепнуть ее по заднице со звонким звуком, который тут же тонет в музыке и разговорах вокруг нас.
- Ты не представляешь, насколько я злой сейчас, Урсула, поэтому прежде чем сказать сейчас что-то, хорошенько подумай. – Запихиваю сестру на заднее сиденье и, наконец, могу выдохнуть, откинувшись на спинку водительского, и даже прикрыть глаза, на пару секунд, пока белокурая фурия не начнет шипеть и плеваться ядом. – Что с тобой не так, Сули? – Вспоминаю давно забытое детское прозвище сестры, закуривая и приоткрыв окно, выдыхаю клубы пара, глядя перед собой в темноту вокруг нас. – Девочки в твоем возрасте хотят любви и поклонения, ты жаждешь разрушения. Думаешь, потеря девственности решит твои проблемы? – Трогаю манжеты на запястьях, привычно потирая бугристую полоску кожи под ними. Девочки пищат от восторга, считая это дерьмо таинственным и возбуждающим, большую часть из них бы вырвало, узнай они истинную цену моей тайны. Но они не узнают, никто не узнает, пока Энтони ведет себя правильно. Да, у меня появились рычаги давления на старого козла, моего биологического отца, с недавних пор, потому что мне нечего терять. Мой мир сгорел до тла, а я не возродился из пепла, как феникс, скорее, как медленно стекающая из жерла вулкана лава, неизбежно настигающая вас.
Докурив, я медленно трогаюсь с места, и притихшая Урсула позади, беспокоит все мое естество, взывая к животным и неправильным позывам. Наверное, сегодня я сказал тебе больше слов, чем за все свое время нахождения в доме, после возвращения. Я верный старший брат, что забрал загулявшую сестренку из плохого места, чтобы с ней не случилась беда. Я все сделал верно – стараюсь успокоить сам себя, но воспаленный разум кричит, заглушая все остальное, что я чертов эгоист и сделал все это исключительно для себя.
Наш дом утопает во мраке, и лишь в большом холле всегда горит свет, для таких, как мы, полуночников. Родителей, естественно нет, иначе как бы ты попала на эту вечеринку, и, бросив машину у цветочной клумбы, я иду в дом, не оборачиваясь, и не дожидаясь твоих шагов. Просто поднимусь к себе, как обычно делаю это после возвращения из клиники /для всех-из Лондона, где я учился в колледже ха-ха, но поддерживаю легенду Энтони/, приму душ и лягу в кровать с книгой, отрешившись от всего мира. Я всего лишь существую в этом доме, меня вспоминают лишь, когда нужно улыбнуться на очередной семейной фотосессии для выборов Энтони, или дать интервью для журнала или передачи, и мама каждый раз нервно закусывает губу, ожидая от сына подвоха. В основном я ухожу в свою комнату, и всякий раз что-то внутри болит и стягивается, оставляя сестру без ответов, в одиночестве.
Но для начала кухня. Яркий свет бьет по глазам, заставляя жмуриться, и практически на ощупь пересекать пространство.
Холодная кола приятно освежает, и, прижавшись спиной к холодильнику, я могу видеть тебя, сквозь полу-прикрытые веки, пока ты крадешься мимо. Ты могла бы закатить истерику, убежать к себе в комнату, как делают все юные девушки, насколько мне известно, дамы весьма часто подверженные истерикам. Но вместо этого ты здесь, в шаге от меня. Такая красивая и такая недоступная. Н и к о г д а. В нашем случае это слово – приговор, и я никогда не перейду эту черту, чтобы сохранить тебя саму.

+9

5

Время замирает в рамках этой случайной комнаты в случайном доме. Я смотрю на своего брата во все глаза и не могу поверить в случившееся. Хлопаю длинными ресницами. Кусаю губы. Боязливо перевожу взгляд со знакомого лица на лужу крови, которая растекается по полу алым озерцом. Неприятно. Тошнотворно. Мне хочется отвести взгляд и не смотреть, но вместо этого я всё равно продолжаю пялиться. Пялиться на кровь. Пялиться на Макса. Хотя больше всего на свете сейчас я бы хотела избежать случившегося. Я бы хотела, чтобы никакого Макса в этой пастели никогда не было. Чтобы ему не пришлось корчиться на полу со спущенными брюками и поникшим членом. Надо сказать, что зрелище это в целом малоприятное. И унизительное. Я осознаю это и заставляю себя отвести взгляд в сторону, одновременно с этим позволяя своему брату потянуть меня на себя.
Инвар закидывает меня на плечо и я, коротко вскрикнув, цепляюсь пальцами за ткань его футболки. На самом деле мне хочется запустить пальцы в его короткие и точно так же белые, как у меня самой, волосы. Мне хочется вдохнуть аромат брата, втянуть его ноздрями и запомнить на как можно дольше, ведь это первый раз, когда ты подпустил меня так близко к себе после возвращения. Каждая наша встреча до этого – на расстоянии вытянутой руки. А теперь пространство между нами сокращено до нуля. Сокращено так, что я чувствую, как ты придерживаешь меня за обнаженное бедро, а юбка моего платья задирается еще выше – я болезненно вспыхиваю красным, осознавая, что белья на мне не осталось. Пытаюсь поерзать, дотянуться рукой и одернуть подол платья так, чтобы не сверкать тем, что таится у меня между ног.
Я готова расплакаться от унижения, когда ты выносишь меня из комнаты прямо так, предварительно рассказав Максу, распластанному на полу, что скорая этой вечеринке совершенно ни к чему. Я хочу кулаками бить тебя по спине и брыкаться в твоих руках, но стоит мне только чуть дернуться, как по ягодице прилетает твой звонкий шлепок. Отрезвляющий. Заставляющий меня снова испытать приступ стыда. Только к стыду примешивается какое-то странное ощущение неправильности твоего действия. Ведь я больше не ребенок, Инвар. Не ребенок, а ты так спокойно шлепаешь меня по почти голой заднице, что я теряюсь где-то между возмущением и возбуждением от прикосновений твоей руки.
То, что я чувствую рядом с тобой – ужасно. Это неправильно. Это катастрофа. За это я обязательно буду гореть в адском пламени и пройду все круги ада, ведь для таких грешниц как я иного не предусмотрено. Ведь так?
Музыка, липкие взгляды, шокированные усмешки – всё это остается позади, когда ты выносишь меня на улицу и торопливо, но как-то очень бережно, запихиваешь на заднее сидение. Страшно представить, о чём ты думаешь. Мерзко подумать, в какой момент ты застал меня. Ты!
Я жмурюсь и с силой кусаю губы, потому что ты ни за что не должен был видеть меня в подобной обстановке. Ты не должен был видеть меня с раздвинутыми ногами перед другим мужчиной. Ты не должен был видеть, как мое белье осталось в чужой спальне чужого дома, ярко-красное на белом постельном белье – я готова расплакаться от собственной беспомощности. Отворачиваюсь к окну, вперяю взгляд куда-то вбок, одновременно с этим поправляя свое платье, чтобы оно наконец-то перестало задираться вверх, демонстрируя меня всем желающим.
А ты зовешь меня детским прозвищем. Сули. И я покрываюсь мурашками, короткие волоски на руках встают дыбом, я дергаюсь от неожиданности, но всё еще  не смотрю в твою сторону. Ты злишься. И я злюсь тоже. Хотя логически не могу объяснить ни твои, ни свои чувства. Но разве тут до логики, когда я предстала перед тобой в таком свете? Разве тут до логики, когда я сломала весь тот образ, который ты (я уверена!) бережно хранил в своей голове.
Салон машины заполняет запах сигарет. Я морщусь скорее по инерции, чем потому, что мне действительно неприятно – старшеклассники постоянно курят на заднем дворе школы. И далеко не всегда это просто сигареты.
- Что со мной не так!? – не сдерживаюсь и возмущенно выкрикиваю, пораженная твоим вопросом. На указательный палец правой руки нервно накручиваю локон своих волос. Распускаю. И снова накручиваю. Пальцы дрожат и голос мой дрожит тоже.
- Это с тобой что не так, Инвар! Ты так сильно изменился… изменился… с тех пор, как уезжал, – мой голос сорвался и я замолчала, не способная от обиды продолжать разговор и подбирать дальнейшие слова.
Машина трогается и едет по улицам города в сторону нашего дома. Сильнее жмусь в сиденье твоего автомобиля, который папа купил за совершенно бешенные деньги, хотя все детство говорил, что не собирается тебя баловать. Папа всегда говорил, что мужчина на свои хотелки и желания должен зарабатывать сам. Но я не хочу расстраивать ни тебя, ни папу, поэтому не спрашиваю, почему он все-таки купил для тебя эту машину.
Оставшуюся дорогу до дома я молчу. И ты молчишь вместе со мной. Взглядом выхватываю, как ты крепко сжимаешь пальцами руль. Как белеют на нём твои костяшки. Всё ещё сердишься на меня, а я понять не могу почему. Всерьез так беспокоишься, что я испорчу рейтинг отца? Беспокоишься, что на кристально белой репутации семьи О’Шей распустится алое пятно порочных сплетен? Тогда зачем развел драку вместо дипломатичных переговоров, как бы это сделал отец?
Наверное, я задаю слишком много вопросов.
Машина останавливается у дома и я выскальзываю с заднего сидения не дожидаясь твоего разрешения или вообще каких-то слов. Около входной двери я чуть задерживаюсь, сильно задрав голову к черному небу, силясь увидеть хотя бы одну звезду. Тщетно. Небо глухо к моим просьбам. Вздохнув, я захожу в дом, осторожно прикрыв за собой дверь, хотя очень хочется хлопнуть ей в раздражении от испорченного вечера.
Испорченного ли?
Память услужливо подсовывает мне воспоминания, в которых твои пальцы мягко касаются голой кожи моего бедра. Память напоминает, как ты шлепнул меня по ягодице, чтобы я перестала дергаться и привлекать к себе внимание. Память подсказывает, что не очень-то я и хотела оставаться в той комнате с Максом.
Чёрт!
И мне бы идти со своими мыслями и переживаниями прямиком в свою комнату, чтобы там переживать о том, что уже в понедельник по школе поползут бесконечные слухи. Слухи, которые обязательно замнут. Слухи, которые заставят всех парней в школе шарахаться от меня, даже если у них не будет никакого доказательства того, что всё случившееся – правда. От обиды я стискиваю зубы, но все равно плетусь за тобой на кухню, маленькими босыми ступнями шлепая по полу.
- Инвар…
Выпитое игристое дает о себе знать сухостью во рту и противным привкусом. Мне хочется большой стакан холодной воды, но я замираю прямо напротив тебя, всего в каком-то шаге, разделяющем нас друг от друга. И тут же почему-то вспоминаю, что под платьем у меня совершенно нет белье. Прохладный воздух от кондиционера касается внутренней стороны бедра и ползет по ней вверх, я инстинктивно чуть сжимаю ноги. И тут же чувствую, что стоять перед тобой так… очень волнует. Шумно сглатываю и ругаю себя мысленно всеми грязными словами, которые только знаю.
Инвар прав, я шлюха!
- Твои кроссовки… надо помыть. Мама будет злиться. Хочешь я хотя бы влажными салфетками протру?
Боже, что я несу?
Но с другой стороны, что я еще могу сказать?

[LZ1]URSULA, 17 y.o.
profession: золотая девочка;
relations: Invar.[/LZ1]

[AVA]https://i.imgur.com/V4Hc1LS.png[/AVA]
[NIC]Ursula[/NIC]

+5

6

[NIC]Invar[/NIC]
[STA]твой серебряный[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/xuLxbCR.png[/AVA]
[LZ1]INVAR, 19 y.o.
profession: золотой мальчик;
relations: Ursula.[/LZ1]

«Синдром Крота» — это опасность потери двойным агентом системы четких ориентиров. Основан на парадоксе: чтобы эффективно работать под прикрытием, нужно принять ценности врага. Опасность заключается в том, что они могут выместить собственные ценности агента, поэтому нужно уметь остановиться на грани.(ц.метод)

Почему мы вообще говорим о моих кроссовках, если на повестке дня есть более существенный вопрос, и он касается не меня. Перевожу взгляд ниже, разглядывая обувь отрешенно, прежде чем снова вернуться к разглядыванию сестры, хотя знаю в ней все, до последней родинки, и если раньше это была маленькая девочка, вызывавшая во мне искренние чувства радости и чистой любви брата к сестре, то сейчас передо мной стоит уже молодая девушка, без сомнения вызывающая трепет и запретные желания, которые я в принципе не должен был бы никогда испытывать.
Но я испытываю, каждый раз при одном только взгляде, от одной лишь мысли. Когда принимаю душ. Когда читаю до поздней ночи, зная, что ты спишь через две стены от меня.
Иногда я жалею, что мы не родились близнецами, говорят, у них есть особая кармическая связь, они понимают друг друга без слов и ощущают эмоции друг друга как свои. В детстве между нами все так и было, но то время закончилось слишком быстро для нас, хотя мне всегда казалось, что мы всегда будет вместе, как нечто незыблемое. Нерушимое.
Я чертов маньяк. Прихожу смотреть на свою спящую сестру почти каждую ночь, и жадно пожирая ее глазами, стою возле кровати, цепляясь пальцами за кованые прутья около ее ступни, почему-то непременно выглядывающей из-под одеяла, сколько бы раз я не пытался ее прикрыть. Смотрю как она ворочается во сне, как хмурится чему то далекому так. И представляю, вот как сейчас, в тот самый момент, когда Урсула предлагает почистить мою обувь.
Представляю, как она становится передо мной на колени и, достав влажную салфетку степенно вытирает мои кроссовки от крови другого парня, который едва не побывал в ней сегодня. Кровь за кровь, кажется так, и мои губы трогает усмешка, а Урсула поднимает на меня свои удивительные глаза и ...
- я просто закину их в машинку и все.
Делаю шаг, отталкиваясь от холодильника, и оказываюсь сразу нос к носу с девушкой, глядя на нее сверху вниз. Накрашенное личико миловидной куклы смотрит на меня в ответ, отчего то вызывая ощущение брезгливости – это не моя Сули. – хочу видеть тебя настоящую. – Тихо шепчу, чуть подавшись вперед, ровно настолько, чтобы коснуться губами белых спутанных прядей волос, а потом сам достаю влажную салфетку из большой коробки на столе и начинаю стирать косметику с лица сестры. Косметика хорошая, что уж там говорить, стирается плохо без специальных средств, но я терпелив и настойчив, слушаю твое сопение, и наблюдаю как сквозь слой штукатурки на меня наконец начинает проглядывать родной силуэт. – вот так лучше.
Делаю шаг назад, сжимая салфетку в пальцах. Вокруг глаз Урсулы черные круги, как у утопленниц в фильмах, белесые брови со смазанными линиями черного карандаша. Прекрасно, черт возьми. Белые как снег волосы обрамляют ее лицо, теперь оно выглядит так, будто она безутешно рыдала и никак не могла остановиться, и мой внутренний демон довольно урчит, а член в джинсах болезненно сжимается. И да, наверное, я конченый ублюдок, если меня заводят подобные вещи, а еще я знаю, что моя сестра под этим платьем без нижнего белья, и мне стоит лишь усадить ее на гранитную поверхность стола, раздвинуть бедра с чересчур бледной, такой же как у меня кожей, и одним толчком завершить начатое тем мудаком на вечеринке. Но именно поэтому я не делаю ничего из этого, лишь протянув руку, провожу по бедру Урсулы кончиками пальцев, заставляя ее покрыться мурашками, и ползу выше, под подол короткого платья, к самому центру женственности. Что я буду с этим делать? У меня нет ответов на этот вопрос, я давно не строю никаких планов относительно своего будущего, живу одним днем и плыву по течению, не опасаясь последствий, мне просто не приходится о них думать.
Я слышу шум в холле и знаю, что родители вернулись и через несколько секунд войдут на кухню, застав странное зрелище, но я  не отстраняюсь ни на дюйм, даже когда вижу в проеме Энтони в безупречном костюме, видимо с очередного приема, где упивался вниманием, он под руку с нашей матерью, и на их лицах выражения меняются от довольных до хмурых за доли секунды, стоит им увидеть всю картину целиком. И лишь отметив, что мои действия замечены и произвели нужный эффект, я вытаскиваю руку из – под платья сестры, и расслабленно беру из тарелки на столе большое красное яблоко.
- ты еще не спишь, Урсула? Инвар? – голос матери дрожит от напряжения, в то время как мои губы трогает усмешка. Она боится меня, словно я не ее собственный сын, а чудовище, выдернутое из глубин преисподней, но я могу понять ее страх. Несколько моих слов нужном месте в нужное время и вся ее жизнь пойдет под откос, любимый цветочный бизнес рухнет, и на пепелище семьи О, Шей я станцую джигу. Она знает это, и боится потерять свое ебаное сытое благополучие. И это злит меня еще сильнее.
- уже ухожу, спокойной ночи м а м а – прохожу мимо женщины, которая приходила в мою комнату каждую ночь перед сном, пожелать спокойной ночи и поцеловать в лоб. Ровно до того момента, как мне исполнилось шесть, а после. После она предпочла делать вид, что я просто исчез с лица земли, словно меня никогда и не было, и я никогда не прощу ее за это. Еще один момент становления меня, как личности, случился именно в тот период, и все стало тем, чем стало. Я не сожалею, жалость никогда и никому не помогала в этой жизни. Яблоко спелое, его сок стекает на мои пальцы, когда я первый раз кусаю его, поднимаясь по лестнице, предоставив моей семье самим выяснять отношения и устраивать Урсуле допрос. Ну а что, разве она не хозяйка своему телу и уже достаточно взрослая, чтобы распоряжаться своей жизнью. В комнате темно, и не зажигая свет, я кладу яблоко на тумбочку возле кровати, и снимаю футболку, стряхиваю с ног кроссовки, и стягиваю джинсы, и лишь потом прохожу в ванную комнату, закинув обувь в стиральную машинку, а в моем воображении на кухне сейчас немая сцена во всей красе, и мне все же интересно, что о н и могут сказать Урсуле.
- где ты была? Почему в таком виде? Он что, тронул тебя? – Энтони О, Шей отмирает первым, обращаясь к своей дочери, и подойдя ближе, внимательно разглядывает. Она его дочь, его гордость и наследие, и с ней все должно быть хорошо, он дал ей только самое лучшее.
- Детка, не молчи! – миссис О,Шей тоже суетится вокруг Урсулы, пряча глаза и внутренне сжимаясь, она хочет кричать мужу, чтобы он немедленно убрал из дома Инвара, потому что это чудовище лишь доставит им всем проблемы, но перед дочерью она молчит.

+9

7

Мне лучше уйти.
Мне лучше уйти, подняться по лестнице в свою комнату, закрыть за собой дверь, умыться и лечь в кровать. Попытаться забыть всё произошедшее, перестать его анализировать. Не вспоминать, как Макс нависал надо мной, готовый к тому, чтобы стать моим первым мужчиной (хоть и сам того не знал). Не вспоминать, как парой минут позже он уже лежал на полу и корчился от боли, выплевывая кровь на чистый ламинат в чужом красивом доме.
Что теперь будет?
Но я не могу думать о возможных последствиях для нас, стоя на кухне перед тобой в одном только коротком платье, почему-то всё ещё разглядывая окровавленные носки кроссовок. Ты говоришь, что просто кинешь их в машинку, я на это неуверенно пожимаю плечами, как бы с тобой соглашаясь. И правда, почему я сама об этом не подумала? Совсем не умею соображать в стрессовой ситуации, да?
Когда ты сокращаешь между нами расстояние, подавшись вперед ко мне, я наконец-то выпадаю из своих мыслей в реальность, но тут же замираю в растерянности – ты так близко. Близко. Опять называешь меня детским прозвищем, которым уже давно не пользуются родители. Не пользуется никто. Кроме тебя. Я чувствую, как ты утыкаешься в мои волосы, которые легко пахнут духами с мандарином и зеленым чаем. Ты говоришь мне о чем-то, но удивленная твоей неожиданной близостью, я не слишком-то разбираю смысл твоих слов.
Какая разница, о чём твои слова, если я могу вдохнуть аромат твоего одеколона прямо с твоей одежды?
Влажной салфеткой, которую ты выдернул из большой упаковки, что лежит на столе, проводишь по моему лицу. Один раз. Второй. Я сначала смотрю на тебя с недоумением, но стою на месте и не шевелюсь. Не пытаюсь оттолкнуть твоей руки, даже когда становится неприятно – косметика хорошая, без боя не дается. Могу представить, как по-идиотски выглядит моё лицо теперь, когда ты усердно размазал по нему карандаш для бровей, подводку и тушь, пытаясь их оттереть. Кожу щиплет и я чуть морщусь от этого ощущения, но всё равно молчу. Я позволяю сделать тебе то, что ты хочешь, всё ещё в ступоре оттого, насколько близко ты ко мне находишься. Сердце от этой близости ускоряется в груди так сильно, что того и гляди не выдержит, остановится.
Инвар, отойди, пожалуйста! Отойди, я не могу это вынести!
Но сделав полшага назад, ты снова останавливаешься. Смотришь на меня внимательно и оценивающе, чуть склонив голову на бог. Я не могу выдержать взгляда и опускаю глаза в пол, делая вид, что плитка у нас на кухне просто потрясающе интересная. Правда, сколько она стоит? Столько же, сколько зарплата учителя в средней школе? Столько же, сколько зарабатывает какая-нибудь помощница воспитателя за два месяца? Или еще дороже, пап?
Никто из нас не уходит с кухни. И это первый раз, когда мы так долго находимся рядом друг с другом после твоего возвращения. Но всё равно почти не разговариваем. Да я даже смотреть на тебя не могу, не то чтобы протолкнуть слова и выпихнуть их языком из плотно сжатых губ. Но мои губы чуть приоткрываются в шокированном недоумении, когда ты касаешься внутренней стороны моего бедра кончиками пальцев.
Интимно.
Я задыхаюсь и не могу пошевелиться. Не могу отбросить твоей руки и сорваться с места. Не могу возмущенно спросить тебя, что ты делаешь и чего этим добиваешься. Я вообще ничего не могу. Кожа моментально покрывается мурашками, я чувствую как предательски стягивает низ живот, как обжигает горячей волной возбуждения где-то между ног. И от этого неправильного, ужасного ощущения я готова разрыдаться.
Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь?
И что ты пытаешься всем этим доказать или показать? Инвар, я не понимаю! НЕ ПОНИМАЮ!
Внутри себя я кричу и бьюсь в истерике. В реальности же просто стою как застывшее изваяние, красивая статуя с некрасивым лицом, по которому размазаны остатки косметики. Мне страшно пошевелиться или чем-то выдать свои истинные, грязные желания. Слишком неправильные, чтобы их можно было понять. Слишком…
Но твои пальцы ползут выше, продолжая заставлять меня ловить ртом воздух в немой сцене. И даже когда я слышу звук открывающейся двери и шаги родителей, в голове у меня всё плывет так, что я не могу и шелохнуться. Сердце бьется где-то в горле от ужаса и осознания того, как вообще со стороны всё это выглядит. Но я всё равно остаюсь стоять на месте словно мои ноги приклеены к полу. Только губы, дрогнув, произносят:
- Инвар… родители…
Тебе всё равно. Я наконец подымаю на тебя глаза и вижу это в твоем взгляде. Тебе всё равно, что это увидят родители. Ты смотришь на меня с усмешкой, и глаза твои едва ли не смеются над происходящим. Сердце у меня в груди болезненно сжимается, а в голову приходит дикая мысль, от которой хочется тут же повеситься или шагнуть в окно: «Неужели ты догадался, что нравишься мне?».
И я про себя начинаю молиться о том, чтобы ты не двинулся пальцами еще выше. Я начинаю молиться, чтобы ты не наткнулся на влажную дорожку на моем бедре, которая расскажет красноречивее слов, как я реагирую на твою близость. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Замри!
Страшно. Как же страшно.
Это гораздо страшнее того, что твою руку под моим платьем увидят родители. Это страшнее чем всё, поэтому я даже не поворачиваю головы на голос матери. Да и вообще не хочу смотреть в ее сторону, потому что прекрасно знаю, как я выгляжу. И злость на тебя приходит неожиданно и стремительно, когда я осознаю в каком свете ты выставляешь меня перед отцом и матерью. Я закусываю нижнюю губу и неловко переминаюсь с ноги на ногу, когда ты все же перестаешь ко мне прикасаться. Но всё еще чувствую тепло там, где секунду назад были твои пальцы. Словно там осталась метка. Словно был выжжен какой-то знак.
- Еще рано для сна, – отзываюсь нарочито непринужденно и наконец-то разворачиваюсь к родителям, считывая с их лиц испуганное раздражение от только что увиденной сцены и того, как выглядит моё лицо. Обстановка на кухне становится такой напряженной, что в воздухе едва ли не искрит. И я понимаю только то, что становлюсь в этой игре между родителями и Инваром средством достижения целей. От этого неприятно колет в груди и начинает подташнивать. Оглянувшись на брата, я могу сказать с точностью – он доволен разыгранным представлением. Уж не для реакции родителей ли всё это было сделано?
Обида захлестывает.
Во всей это  мертвой замершей реальности в движении находишься только ты. Я вижу, как ты берешь яблоко и желаешь маме спокойной ночи так язвительно, что понять не могу, чем она это заслужила. Всё происходит так, словно я участвую в съемках какой-то очень интересной сцены из фильма. Вот только это не фильм вовсе, а жизнь. Моя жизнь.
- Ничего он мне не сделал, – я отвечаю неожиданно резко, фыркнув и закатив глаза. Прекрасно понимаю, как я выгляжу со стороны и что растекшаяся по лицу тушь говорит совершенно об обратном. Твоя рука, которая была под моим платьем, тоже говорит об обратном. Но сейчас мне всё равно, настолько сильный прилив обиды и злости я почему-то чувствую, осознав себя средством мести в руках родного брата.
- Чего вы так всполошились? – я делаю вид, что не понимаю трагедии. Или правда её не понимаю? Но реакция на самом деле не просто странная, а очень странная. Испуганное лицо матери, перекосившееся от страха лицо отца. Что блять не так с этой семьей!?
- Он же мой брат! – я выкрикиваю эти слова в сердцах и на эмоциях, они ударяются об стены кухни, рассыпаются по ней мелким звонким эхо и приносят мне просто нестерпимую боль. Брат. Брат! Брат!!! Как я вообще могу думать о нем иначе?! Почему? Отчаяние топит меня, заставляет судорожно и глубоко задышать, но я заставляю взять себя в руки, чтобы продолжить, - Увидел, как я накрасилась. Сказал, что так красятся только шлюхи, попробовал всё стереть и наглядно объяснил, что бывает, если так выглядеть. Это я виновата.
Партия разыграна. Отец медленно выдыхает. Мать без сил садится на ближайший стул. А я смотрю на всё это и не понимаю. Не понимаю, почему Инвар вызывает в них столько страха? Почему они пытаются держать нас как можно дальше друг от друга? Мне хочется засмеяться в истерике и сказать, что это я, я ненормальная. Это он мне нравится! Он мне! А не я ему…
- Спокойной ночи, ма. Спокойной ночи, па, – махнув рукой и одернув платье, я взбегаю вверх по лестнице, чтобы скрыться за дверью собственной комнаты и осесть по стенке на пол, размазывая брызнувшие из глаз слезы по бледным и перепачканным щекам.
Я ничего не понимаю.
Чуть позже мне удается взять себя в руки, принять душ и смыть остатки косметики. Переодевшись в нежно-голубую шелковую ночную сорочку, я ложусь в кровать и долго смотрю в потолок перед тем, как всё-таки уснуть. Мысли в голове путаются и мешают. Мысли в голове нашептывают мне, что всё не то, чем кажется.
Инвар…

[LZ1]URSULA, 17 y.o.
profession: золотая девочка;
relations: Invar.[/LZ1]

[AVA]https://i.imgur.com/V4Hc1LS.png[/AVA]
[NIC]Ursula[/NIC]

+4

8

[NIC]Invar[/NIC]
[STA]твой серебряный[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/xuLxbCR.png[/AVA]
[LZ1]INVAR, 19 y.o.
profession: золотой мальчик;
relations: Ursula.[/LZ1]
Плоть глупа и оттого неумолима,
Только просит дать ей отдых
От Богов и от людей.
Разум бегает по грани обезумевшим
Хорьком, подвывая от стараний,
Не задуматься сегодня ни о ком.

Темнота в комнате, мрак в моей душе, чернота поглощает меня раз за разом, все глубже утаскивая в бездну, из которой нет выхода, и когда-нибудь я дойду до точки невозврата.
Ледяные струи воды холодят мое тело, утихомиривая зверя внутри. Он еще растет. Еще крепнет раз за разом, набираясь сил, чтобы однажды явиться в этот мир, и никто не знает, каким он будет, даже я сам. Взрощенный болью, ненавистью и предательством, звереныш сидит внутри уже давно, сначала испуганный и забитый, мало что понимающий, размазывающий слезы по своим детским щекам. После он начал огрызаться, но его зубы еще не были столь остры, как сейчас, чтобы рвать врагов на части, а его разум еще не был настолько болен, как сейчас. Теперь он готов отстаивать свои права и само свое существование.
Душ немного приводит в чувство реальности, кожа покрывается мурашками, а в отражении я вижу, как покраснели от холода губы, все это подтверждает факт того, что я жив, что все еще здесь. Растирая тело большим полотенцем я изучаю свое отражение в зеркале, умиротворенный сценой на кухне, пусть и не специально подготовленной, но если уж так вышло, я только рад.
Видеть страх и панику в глазах родителей было поистине очаровательным зрелищем, это стоило смущения Урсулы, ее понимания и разочарования, умная девочка, конечно же, сложила два и два, и я мог бы сказать, что не все мои действия обман, и что она всегда в приоритете, но я не стану, пусть думает обо мне так, как считает нужным, потому что хуже, чем я есть, она себе не представит. Не понимая лишь мотива моих поступков и реакции родителей, которые, к слову, наверняка очередной раз грызутся в своей комнате громким шепотом, считая, что никто не сможет их услышать.
Я могу. И каждый раз улыбаюсь, довольный от осознания того, что им плохо. Мама чувствует свою вину. Хотелось бы ей заслужить мое прощение? Мы никогда об этом не говорили с ней, но еще в клинике я понял, что она чужой мне человек. Просто женщина, давшая жизнь. Мои теплые чувства относительно семьи мертвы и давно сгнили под глубоким слоем земли, куда я их зарыл.
Они ругаются, иногда я слышу звук пощечины и сдавленный всхлип матери, иногда они шипят друг на друга как змеи, но я всегда задаюсь вопросом, что держит эту женщину рядом с таким человеком, как Энтони и не нахожу ответа. Возможно деньги, ведь они, в конечном счете, решают практически все в этой жизни. Сытая жизнь оказалась важнее маленького мальчика наедине с монстром.
Я жду. Хватит у Энтони яиц прийти ко мне после всего что произошло. Я бы пришел, но минуты ожидания тянутся, пока я гипнотизирую дверь, растянувшись на своей кровати в темноте, и наконец мне надоедает это занятие. Изгой в собственной семье, которого страшатся все, обходя стороной, и стараясь лишний раз не пересекаться без надобности. Помню, как мама встретила меня на пороге дома в мой первый день приезда из клиники и неожиданно обняла, громко всхлипнув. Я  не поверил ей ни на секунду.
Ты же все, сука, знала. Знала и молчала.
И вот он я, крадусь по коридору босиком в пижамных брюках и черной футболке до комнаты своей сестры. Зачем? У меня нет ответа на этот вопрос, я просто хочу ее видеть сейчас, хочу еще раз ощутить мягкость ее безупречной кожи, притронуться, возможно, и даже наверняка она захочет мне что-нибудь сказать, что-то неприятное, по поводу инцидента на кухне, но я не стану оправдываться ни за одно из своих действий. Я хотел ее прямо там и не собираюсь скрывать.
До этого дня мне не приходилось касаться Урсулы, не считая далекого детства, но попробовав лишь один раз сегодня, мне необходимо еще, мне необходимо больше, как наркоману очередная доза и ради этого я готов на многое.
Мне необходима о н а в с я. И никому больше я не отдам ни кусочка.
Урсула спит в своей постели, а ее сорочка будоражит все во мне, задравшись до самых трусиков, такого же голубого цвета. Вся такая приличная и чистая девочка – моя сестра, и не скажешь, что несколько часов назад она вела себя как шлюха. Пальцы ног утопают в ворсе ковра и я не издаю ни единого звука, пока подхожу к кровати. Приди мне в голову убить ее сейчас, она бы даже не проснулась. Волосы разметались по подушке и присев на край постели, я касаюсь белоснежной пряди, пропуская сквозь пальцы, улыбаясь, наверняка со стороны, как маньяк.
Голову схватывает спазм. Это всегда неожиданно, больно и выбивает из равновесия, и это нужно просто перетерпеть, чтобы дышать дальше. Отказавшись от таблеток, какими меня пичкали в клинике, я обрек себя на мучительные боли, и кратковременную потерю памяти время от времени. Иногда выпадают часы, но это лучше, чем целые дни и даже недели, когда я пускал слюни, привязанный к кровати заботливыми медсестрами. Энтони бы понравилось смотреть на это? Думаю да, он редкая свинья, и я рад, что все это дерьмище выпало мне, а не Урсуле, мой нежный цветок просто не пережил бы такого и сломался.
Боль отступает медленно и неохотно, и я открываю глаза, несколько раз вдыхаю полной грудью, и сосредотачиваю взгляд на девушке передо мной.
На камине, в доме бабушки и деда стояли фарфоровые статуэтки, одна из них была моей любимой и всегда приковывала взгляд. Но мне не разрешали брать ее в руки, фарфор был слишком тонким и я мог бы нечаянно ее разломать. Схожие ощущения возникают у меня и сейчас, рядом с Урсулой, словно это она та маленькая фарфоровая куколка-балерина, застывшая в танце-тронь и непременно можешь поломать. Но зверь внутри меня шепчет взять, попробовать на вкус, втянуть в себя запах, пропитаться им насквозь, и я тяну тонкое покрывало, которым прикрыты ноги сестры, откидывая его в сторону, и нависаю сверху, опираясь на свои руки, в полной тишине и сумраке. Твоей лицо так близко, не могу удержаться и, высунув язык провожу им по твоей щеке, ощущая тепло твоего тела, твои размеренные тихие вдохи-выдохи, пока ты не поворачиваешь лицо ко мне и твои губы приоткрывшись произносят одно только имя.
- Инвар.
Ты шепчешь мое имя во сне, и спусковой затвор дергается, спуская моего зверя с цепи. Мне остается лишь наблюдать со стороны за всем, что будет происходить дальше, когда я раздвигаю ноги собственной сестры, укладываясь в них, как в колыбель, когда мои руки находятся по обе стороны от тебя, заключая в ловушку, из которой нет выхода, когда я накрываю твой рот своим, врываясь между сухих теплых губ, в абсолютном желании обладать.
Сейчас я не думаю, ни о последствиях, ни о твоей возможной реакции, у тебя просто нет сил сопротивляться мне. Сонная, ты подаешься навстречу, еще не вполне осознавая, что находишься уже в реальности, и ласкаешь мой язык в ответ, пока я двигаюсь размеренными толчками вдоль твоего тела, и мой член трется о тебя, сквозь перегородку из ткани, но скоро я разорву это шелковое недоразумение. Обхватив твой затылок, я прижимаю тебя ближе, фиксируя на месте, предупреждая возможный побег, потому что скоро начнется сопротивление.

Отредактировано Guinevere Grey (2020-08-21 15:53:54)

+9

9

около года назад

- Почему Инвар никогда не звонит мне, мам? - я вяло ковыряю вилкой в тарелке с кашей и подымаю взгляд на мать, которая отчего-то старается не смотреть на меня. Делает вид, что чрезвычайно увлечена мытьем посуды прямо с утра, хотя можно было просто сунуть всё в посудомойку и нажать всего одну кнопку и вжух! Современная жизнь требует современных решений, но мать упорно натирает бока кружки пенной губкой и не торопится мне отвечать.
- У него много учебы, Урсула. Все эти занятия и домашние задания, попытка влиться в новую обстановку... - голос женщины чуть дрожит, но всё еще звучит достаточно уверенно для того, чтобы я поверила. Поверила, но всё равно сильнее нахмурилась и выдохнула тяжело и скорбно, отпихнув от себя тарелку с кашей так, что она с неприятным скрипом проехалась по столу, заставляя мать вздрогнуть и едва не выронить из рук тарелку, на которую она переключилась после кружки.
Утреннее солнце проникает через не зашторенные окна на кухню и солнечные лучи рисуют на поверхности стола причудливые узоры. Я кладу руку на стол так, что узоры перескакивают на кожу моей руки. Засмотревшись на то, какими удивительными могут быть простые вещи, я почти забываю о теме утреннего разговора, а вместе с тем и о времени.
- Тебе пора в школу, - напоминает мать и я, вздрогнув так, будто не ожидала услышать её голос, подымаю глаза. Губы растягиваются в печальной улыбке, потому что я тут же снова вспоминаю о брате и о том, что давно не слышала его голос. Пару раз он присылал мне смс сообщения, в которых спрашивал как я и говорил, что у него всё в порядке. Но...
- Его телефон часто недоступен, когда я пытаюсь позвонить сама. А когда доступен, то он не берет трубку...
- Он уже взрослый молодой человек, - голос матери становится раздраженным, последнюю тарелку она ставит на место уже с грохотом, а я же закусываю губу от обиды в ответ на её слова, - девушки, свидания. Понимаешь? Не до нас и не до младшей сестры, Урсула!
Из-за стола я буквально выскакиваю, резко отодвинувшись на стуле назад, который с грохотом падает на пол. Но мне всё равно. В ушах звенит. Я даже не оглядываюсь, когда взбегаю вверх по лестнице, чтобы забрать из своей комнаты сумку с учебниками. Сердце бьется в груди, больно ударяясь о ребра.
Мама права, конечно. Инвару восемнадцать. Инвар не может возиться со мной как с маленькой девочкой. Инвар живет свою жизнь и для меня в ней места нет и больше не будет!
Девушки! Свидания! Еще секс, конечно же! И я стиснув зубы представляю, как красивые бледные пальцы моего брата скользят по золотистой коже какой-нибудь очень хорошенькой девушки, а она стонет его имя, умоляя трахнуть её как можно скорее. Представляю, как он расстегивает ширинку джин, достает член и проникает в неё одним резким движением, заставляя выгнуться в спине и податься ему навстречу, подмахивая бедрами. Гребаная шлюха!
Челюсть сводит от злости, но я стараюсь не плакать.
Только не сейчас.


настоящее время

Сон вокруг меня такой густой и такой плотный, что я абсолютно не слышу тихий скрип двери в ночной тишине спящего дома, когда ты проскальзываешь в мою комнату. Волосы раскиданные по подушке, небрежно задранная ночная сорочка и твое имя, срывающееся с моих губ уже в который раз за ночь - сплю я хоть и крепко, но тревожно. Мне раз за разом снится момент на кухне, с той только разницей, что когда в ней появляются родители, то вдруг оказывается, что это рука Макса у меня на бедре. Картинка снова сменяется и вот Макс уже лежит у моих ног в луже крови, но в этот раз отец разбил ему лицо одним прицельные ударом. И лишь одно остается неизменным - ты вытаскиваешь меня из всего этого пиздеца, легко закинув на плечо и придерживая ладонью за ягодицу. Картинка сменяется еще раз, и на этот раз ты стаскиваешь с себя через голову футболку, я снова шепчу твое имя и чувствую, как твои губы накрывают мои.
Откровенно. Влажно. Требовательно.
Чувствую, как ты коленом раздвигаешь мои ноги и уверенно оказываешься между них всего одним легким движением. Твои руки на моём теле, ты прижимаешь меня к себе крепко, но это кажется мне недостаточным и я льну в ответ. Ближе. Теснее. Чтобы между нами вообще не осталось никакого расстояния. Возбуждение горячей патокой разливается между моих разведенных в стороны ног. И я чувствую, что ты хочешь меня тоже - твой эрегированный член упирается в меня так реалистично, что я...
Картинка сна дрогнула. Задрожали и ресницы на щеках.
Когда кончился сон и где началась реальность?
Сознание возвращается ко мне сначала медленно и неуверенно, словно бы пробирается на ощупь в кромешной темноте, но губы на моих губах - настоящие. И страх от этого осознания прошибает меня насквозь, заставляя сердце вылетать из груди от страха и паники. Я раскрываю глаза резко и испуганно. Крик застревает в горле, потому что даже если бы мои губы не были заняты чем-то более интересным, я слишком напугана, чтобы кричать. Дергаюсь под тобой сначала исключительно по инерции, пытаясь спихнуть с себя, но еще не осознавая, кого именно.
Руки после сна слабые и тебе легко удается перехватить их, подавив первую волну моего сопротивления. Глаза привыкают к кромешной темноте комнаты и я наконец могу различить серебристый блеск белых коротких волос. Таких родных. Таких красивых. В темноте я вижу лихорадочный блеск глаз родного брата и ком в горле становится только больше. Я мычу в твои губы, потому что ты не хочешь оторваться от меня и не даешь мне сказать ни слова, очевидно уверенный в том, что стоит тебе дать мне хоть одну попытку, как я закричу на весь дом и разбужу родителей.
Но что ты делаешь, черт возьми!?
Я дергаюсь под тобой в очередной раз. Нелепо трепыхаюсь словно рыбка в сачке и каждое, каждое мать его моё движение, позволяет мне ощутить твоё возбуждение в прямом смысле этого слова.
Тебе нравится, как я смотрю большими испуганными и не понимающими глазами?
Тебе нравится, что я дергаюсь, но не могу сдвинуть бедра?
Иначе почему...
Не выдержав, я сосредотачиваюсь на одной единственной идее, которая кажется мне приемлемой, потому что спихнуть тебя с себя у меня просто не хватит физических сил. И я кусаю тебя за губу сильно, до крови. Чувствую, как ты дергаешься на мне и наконец-то чуть отстраняешься. Ты злишься и я боюсь, что ты ударишь меня. Но я не кричу.
Не кричу, потому что не хочу чтобы пришли родители.
Не кричу, потому что страшно представить, что сделает с тобой отец, если застанет нас в таком виде.
- Инвар, что ты делаешь!? - я могу позволить себе только возмущенный шепот, что срывается с моих губ, облизнув которые, я чувствую вкус крови. Железо и соль. И я дрожу. Дрожу всем телом, потому что напугана. И потому что я совсем не хотела делать тебе больно, но ты совершенно не оставил мне выбора.
- Инвар, прекрати! Прекрати пожалуйста! Я не... не надо...

[LZ1]URSULA, 17 y.o.
profession: золотая девочка;
relations: Invar.[/LZ1]

[AVA]https://i.imgur.com/V4Hc1LS.png[/AVA]
[NIC]Ursula[/NIC]

Отредактировано Denivel Simon (2020-08-22 18:43:30)

+4

10

[NIC]Invar[/NIC]
[STA]твой серебряный[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/xuLxbCR.png[/AVA]
[LZ1]INVAR, 19 y.o.
profession: золотой мальчик;
relations: Ursula.[/LZ1]
Пару месяцев назад.
- я плачу тебе и хочу знать ответы на свои вопросы, это не чертов брейн-ринг. – мой голос тих, но тверд, когда я обращаюсь к шлюхе, сидящей передо мной в одном белье, призванном поражать воображение и заставлять член вставать.  Но не мой, мне нужно нечто иное, чем просто пара сисек и дырка между ног. Поэтому я сохраняю ледяное спокойствие и никак не реагирую на минет, который мне сделали буквально десять минут назад. Нет, не подумайте, в плане физиологии все прошло как нужно, девушка старалась. Все же я способный ученик, и даже спустил ей в рот, но в плане сексуального или морального удовлетворения это не помогло. И даже то, что волосы девушки белые как снег, достают до самой талии, и даже небольшая грудь и невысокий рост. Она не та, кто мне нужен, ее голос не звенит ласковым переливом, ее глаза не бездонные озера, у нее проженный взгляд шлюхи, но надо же на ком то практиковаться. Ее зовут Бель, идиотское имя для болонки, а не для женщины, пусть даже и шлюхи. Кстати, весьма дорогой. Я придирчивый клиент, и странный, хотя у проституток редко бывают НЕ странные клиенты, я больше спрашиваю, чем трахаюсь, но какая разница, ведь за это я плачу ей деньги и мое право решать, чем мы займемся в отведенное время.
- ты ведь девственник, малыш, - Бель улыбается шире, на вид ей столько же, сколько и мне, и она понимающе поднимается в кровати в одном из номеров отеля, а я смотрю, как она медленной походкой идет ко мне, похабно качая бедрами, и сидя в кресле, оглядываю ее с ног до головы,  а потом резко хватаю за прядь волос, что свисает перед моим лицом, когда девушка отчего то решает, что может устанавливать собственные правила в этом номере и встает коленями на кресло. Девственник в моем понимании не что-то позорное, отчего нужно немедленно избавиться, и я, наверное, отдал все, что имею, чтобы стать им по настоящему, а не номинально. Хотя, это как посмотреть. Вот и проститутка считает, что я только сплю и вижу, как бы мне трахнуть кого-нибудь.
- не так, как ты думаешь - шиплю ей в лицо, наматывая волосы на кулак и дергая на себя, так что девушке приходится упереться руками в мою грудь, она морщится от неприятных ощущений, но молчит. – Я спрашиваю, ты отвечаешь, это же так просто тупая твоя башка. Разве я спросил что-то сейчас? – Вздыхаю с сожалением, отпихнув девушку от себя, и когда она оказывается распластанной на полу, сажусь верхом, глядя в ее большие испуганные глаза. – Раз уж ты такая глупая, мне остается  только трахнуть тебя.
Это совсем не то, что мне нужно или чего бы мне хотелось, но то, чего я страстно желаю, находится в полной недосягаемости, по крайней мере пока.
Сегодня ночью.
Глаза Урсулы смотрят на меня, в самую душу, расширенными зрачками, как два глубоких озера, в которых можно утонуть. Если бы не полная луна, выглянувшая в окно спальни сейчас неожиданной гостьей, как единственный свидетель моего грехопадения, я бы не видел так четко призрачную бледность её кожи, настолько тонкой и нежной, что, сдави посильнее и непременно останется след. Ее волосы серебром отливают на подушках, и нужно быть полным ублюдком, чтобы покуситься на такую непорочную красоту.
С другой стороны, разве не именно этого ты хотела, когда раздвигала ноги перед другим? И весь образ ангелоподобной девочки рассыпается на мелкие осколки, здесь и сейчас, когда  я перехватываю тонкие запястья своей сестры, заводя их над её головой, пресекая любые попытки сопротивления, не разрывая наш поцелуй. Поцелуй ли? Клеймение губами, желание подчинить, пробраться под самую кожу, испить до дна, терзание языком до самого горла, не совсем подходит под это слово, а именно таким я и занимаюсь в данный момент, выныривая на поверхность лишь затем, чтобы глотнуть немного воздуха в легкие, и снова на глубину, там темно, неизведанно, и потрясает до самого основания, потому что выглядит как ожившая мечта. Больная фантазия шизофреника, и даже когда твои острые зубки прокусывают мою губу, я дергаюсь от всплеска адреналина, который огнем проходит по венам, но хватку не ослабляю, лишь перехватываю твои запястья одной рукой, другую опуская на горло, сжимая вокруг него пальцы, и немного отстраняюсь.
Ты так прекрасна сейчас, моя Урсула. Моя сестра. Единственный человек в этом мире, к которому у меня остались хоть какие-то чувства, пусть даже и не правильные, и ты все еще пытаешься освободиться. Всегда была такой, как дикая кошка, что нельзя держать в неволе. Глядя на тебя сверху перевожу дыхание, рваными вдохами. Облизываю губу, засасывая ее, чтобы ощутить  вкус собственной крови, теплой, соленой, терпкой, и даю тебе время высказаться, наблюдая, как ты зеркально повторяешь мои движения языком, и его розовый кончик касается твоих покрасневших после нашего сражения губ, хотя мне больше всего хочется продолжить и не останавливаться, пока не настанет финал. Ты прокусила мне губу, в попытке причинить боль, но это возымело совсем обратный эффект, я хочу тебя сильнее, чем минуту назад, и я пришел получить это. В ответ на твои тихие мольбы прекратить, лишь сжимаю пальцы сильнее/точно останутся синяки/, но мне не до этого.
- я не могу прекратить, потому что я чудовище, которое хочет вонзиться в тебя. – Большим пальцем глажу твой подбородок, и снова склоняюсь в яростном напоре, раскрывая твой рот, потому что не могу дать тебе шанса заговорить со мной, зверь внутри пришел взять то, что принадлежит ему по праву, от разговоров он лишь сильнее разозлится, и тогда я сделаю тебе еще больнее, чем собираюсь изначально.
Лучше не зли его.
Лучше не зли меня.
Шелковая сорочка легко задирается, скользя по твоим бокам, животу и выше, открывая мне доступ к телу, до самой груди, если бы только ты дала мне шанс не спешить. Я бы насладился всем этим сполна. Я бы насладился тобой, и твоим телом, что преследовало меня уже пару месяцев. Я бы мог сделать все по - другому. Но пока ты в моих руках, удерживаемая мною, и отчаянно пытаешься выбраться, как пташка из сетей охотника, у меня только один выход. Трусики трещат по швам, легко поддаваясь моим пальцам, и я веду ногтями по внутренней части бедра сестры, подбираясь к ее складочкам. Урсула дрожит так сильно, что вибрация ее тела передается и мне, но это лишь только распаляет мое ублюдское воображение, и, касаясь кончиками пальцев складочек девушки, я, наконец, отпускаю другую руку с ее шеи, убирая захват, давая вздохнуть, но Урсула замерла как испуганный кролик, даже дыхание стало тихим, и это затишье дает мне время стащить свою футболку, откинув ее на пол комнаты.
- чшшш…все будет хорошо. – Это все, что я могу обещать ей, пока стягиваю свои пижамные брюки следом, и направляю давно возбужденный член к лону сестры, нависая сверху. Что с нами не так? Как момент из какого-то психологического триллера, но я собираюсь трахнуть свою кровь, забрать ее невинность, стать ее единственным мужчиной, пусть даже и так, когда действие больше походит на насилие, ровно до того момента, пока мои пальцы не становятся немного влажными, от легкого проникновения, и я тряхнув головой, усмехаюсь. Твое тело хочет меня, даже разум еще сопротивляется, а значит это не я сам все придумал в своем воспаленном мозгу, все твои взгляды, смущение, попытки заговорить, это не просто любовь сестры, это нечто большее, то, чего быть не должно, но есть, существует прямо здесь, а не в параллельной вселенной, где мы могли бы быть вместе, где я мог бы быть нормальным, в обще принятом понятии, конечно же.
Мое открытие придает уверенности и я, наконец, толкаюсь членом в тугое лоно девушки, входя сразу и целиком, прижимая Урсулу к себе, кожа к коже, остро ощущая как она обхватывает мой член внутри, как бархатной перчаткой, но сильно и крепко, так чертовски приятно. И мне требуется перевести дыхание, и потому я касаюсь губами шеи девушки, оставляя влажную дорожку поцелуев до подбородка, а потом снова касаясь ее губ, и лишь тогда делая новый плавный толчок. И снова это давление, что сносит крышу, перед глазами все размыто от полноты ощущений, и впервые я чувствую гармонию как изнутри, так и снаружи самого себя. Разум подружился с телом. Я цельный. Я дома.

Отредактировано Guinevere Grey (2020-09-01 11:50:38)

+8

11

КОГДА ТЫ ВЕЛ МЕНЯ ПО КРАЮ,
Я УЖЕ НЕ СТАЛА ВОЗРАЖАТЬ

В комнате слышно только наше сбитое дыхание. Затрудненное. Тяжелое. Мое – испуганное. Твое – возбужденное. Предвкушение скользит в твоем взгляде, когда я смотрю в твои глаза своими расширенными в панике зрачками. Не могу оторвать взгляда. Не могу пошевелиться. Даже не дергаю руками, когда ты перехватываешь мои запястья и заводишь руки мне за голову. В каждом твоем движении – решимость и сила, упорство. Ни капли сомнения в таких родных глазах, которые я знаю с самого детства. Которым я привыкла верить и доверять. И сейчас мне, вероятно, предстоит узнать, куда может завести меня моё к тебе доверие.
Сердце в груди неприятно сжимается. Колет. Я поверить не могу, что ты поступаешь со мной подобным образом. Против моей воли. Не спросив моего мнения и разрешения. Откинув всякие попытки быть ласковым и нежным. И мысли в моей голове судорожно бьются о стенки черепной коробки, летают там раненными черными воронами. Я не верю в происходящее и поэтому моргаю.
Раз. Два. Три.
Но ничего не меняется. Когда я открываю глаза, действительность остается прежней – ты всё еще прижимаешь меня своим телом к постели. Сильно. Крепко. Душно. Я чувствую, как твой твердый член упирается в моё бедро, и я едва не задыхаюсь от этого осознания. Болью? Удивлением? Осознанием, что ты, оказывается, можешь меня желать? Прошившим от макушки до пяток неожиданным и резким возбуждением? А ты целуешь меня в эти минуты так, что это не похоже на поцелуй. Это не похоже ни на один из тех поцелуев, что были в моей жизни за короткие семнадцать лет. И это не похоже даже ни на один из тех поцелуев, что я видела в гребаных фильмах и сериалах. Ты как будто хочешь меня сожрать. Выпить до дна. Осушить. Дотянуться языком до моего сердца, заполнить им меня всю, вылизать каждый уголок моего рта. Влажно. Собственнически. Похабно. Я бы, наверное, застонала, если бы не была в таком шоке от происходящего.
И когда я тебя кусаю, чувствуя в своем рту привкус твоей крови, от которого меня начинает мутить и подташнивать, ты кладешь свою руку мне на шею. Слегка сжимаешь. И мои зрачки становятся еще шире, затапливая собой радужку. Очередная волна паники подскакивает к горлу и я, легко трепыхнувшись под тобой, замираю в страхе.
Зачем ты всё это делаешь?
Я хочу спросить тебя еще раз, почему это всё происходит со мной, но слова стынут в  горле, которое ты обхватываешь своей сильной рукой. Рукой, которая столько раз гладила маленькую меня по голове, распутывая белоснежные пряди волос, чтобы утешить после того, как я в очередной раз упала и разбила коленку. Рукой, за которую я хваталась своими маленькими пальчиками, когда мы шли в парк аттракционов и мама просила тебя не выпускать меня из виду. Рукой, на которой ты теперь носишь свои массивные кожаные браслеты, которые совсем никогда не снимаешь.
Опасность кружится над нами в воздухе. Я чувствую страх.
И он легко сметает собой то возбуждение, которое я испытала в первые мгновения от осознания, что ты хочешь меня. Возбуждение, которое всколыхнулось во мне от робкого осознания, что поцелуи, о которых я могла только мечтать, вдруг стали реальностью. Правда стоит признаться, что совсем не так я себе всё это представляла. Совершенно не так.
Ты сжимаешь пальцы на моей шее сильнее, чем слегка перекрываешь мне доступ кислорода. Страх начинает заполнять меня так, как этого не было никогда раньше. Он плещется во мне волнами, в каждом даже самом укромном уголке моего тела. Я пытаюсь вдохнуть глубже, втянуть в себя больше воздуха, но ничего не получается. Не получается! И я давлюсь своими попытками, пока ты говоришь о том, что хочешь вонзиться в меня. Не давая мне отдышаться и перевести дыхания, ты снова впиваешься своими губами в мои. Сильно и бескомпромиссно. Так, что я снова трепыхаюсь под тобой как выброшенная на берег рыбка. Впрочем, делаю это не слишком уверено, да и вообще едва ощутимо – рука на шее не оставляет особых вариантов.
Я задыхаюсь тобой, твоим поцелуем и поведением. Мне буквально почти не чем дышать, а шею саднит от сжимающих ее крепких пальцев. Ты задираешь мою ночную сорочку, обнажая тонкое девчачье тело, и я могла бы попытаться оттолкнуть твою руку, чтобы ты хотя бы перестал меня душить, но.. меня словно парализовало страхом. Я боюсь шевелиться. Я боюсь мешать тебе. Мне страшно, что ты можешь сжать пальцы сильнее, если я буду сопротивляться слишком существенно.
Когда твоя рука оказывается между моих ног, я не выдерживаю и всхлипываю. Дышать и без того трудно, а теперь в горле еще мешается ком непролитых слез. Мое тело дрожит, а по щеке скатывается слеза, когда ты касаешься моих половых губ легким движением. Грудь судорожно вздымается, полностью передавая мое состояние.
Совсем не так я себе это представляла!
Неужели ты… наказываешь меня за Макса? Хочешь наглядно объяснить, что секс это далеко не так приятно, как пишут в книгах и вещают по телевидению? Хочешь рассказать без слов, что мои подруги врут, когда говорят о том, какое это приносит удовлетворение? Я впиваюсь ногтями в свою собственные ладони так сильно, что боюсь порвать ногтями тонкую нежную кожу. 
Когда ты отпускаешь мою шею, я отчаянно пытаюсь не закашляться, получив доступ к кислороду. Трудно. И в первые мгновения легкие обжигает словно огнем. Я не замечаю, но снова шмыгаю носом и смотрю куда-то в твое лицо полными слёз глазами. Всё ещё отчаянно стараюсь не плакать. Воспользовавшись моей беззащитностью, ты стягиваешь с себя футболку и пижамные брюки. Случись это в любой другой момент, и я бы жадно впилась в твое тело взглядом, стараясь запомнить каждый изгиб, каждую черточку любимого тела – абсолютно всё. Но я смотрю на тебя и не вижу.
Не могу вырываться.
И кричать не могу.
Даже в том состоянии, в котором я нахожусь в моменте, я боюсь за тебя, Инвар. Я боюсь за тебя и потому ни за что не стану звать на помощь. Не могу позволить, чтобы это увидели родители, слышишь? Мне страшно представить, что отец бы сделал с тобой за это. И что стало бы с нашей семьей, которую все привыкли считать образцово-показательной, ведь мы так сладко улыбаемся с буклетов с предвыборной компанией. Мерзость.
Я стискиваю зубы, когда понимаю, что ты коснулся меня между ног так откровенно, что теперь наверняка знаешь о том, что в какой-то момент я была возбуждена. Я тоже тебя хотела. Если бы ты только знал, сколько раз я засыпала, думая о тебе! Если бы ты знал, как я гладила себя пальцами перед сном, воображая, что это ты трогаешь меня. Если бы ты имел хоть какое-то представление о том, как часто я не могу сдержаться от самоудовлетворения, а потому зажимаю между ног одеяло и двигаю бедрами, чтобы стало хоть чуточку легче. Но почему ты решил, что я заслуживаю только насилия…
Инвар…
Входишь в меня одним уверенным движением, заполняя сразу и до конца, не оставляя никакого шанса уклониться. И я дергаюсь под тобой от боли. Собственная рука перестает сжимать простынь и взлетает вверх к лицу, я сама же затыкаю себе рот ладонью чтобы не закричать. Впиваюсь зубами в основание большого пальца и хнычу, пытаясь отстраниться, когда ты наваливаешься на меня всем телом. Весь во мне. Полностью. До упора. Мои бедра подрагивают, я болезненно сжимаюсь вокруг твоего члена и не хочу представлять, какими будут чувства, когда ты начнешь двигаться внутри меня. Свободной рукой я пытаюсь отпихнуть тебя от себя, кручу головой из стороны в сторону и слезы катятся из моих плотно прикрытых глаз по бледным щекам, стекают вниз к шее.
- Мм.. а… бо…больно, – я с трудом перестаю кусать себя за руку, шумно всхлипываю и боюсь хоть чуть-чуть пошевелиться, настолько неприятными и болезненными кажутся ощущения внутри меня. Тело дрожит, лоно пульсирует и горит от непривычного вторжения и растяжения, – Больше не… не надо… Инвар, – но ты снова целуешь в губы, не давая мне говорить, и тут же делаешь толчок внутри меня так, что тихий отчаянный вскрик утопает в глубине твоего рта, ногтями я впиваюсь с силой в твои плечи, потому что иначе у меня не будет никаких сил, чтобы не кричать. 
Я уговариваю себя терпеть.
Я не предам тебя.
Никто не узнает.

[LZ1]URSULA, 17 y.o.
profession: золотая девочка;
relations: Invar.[/LZ1]

[AVA]https://i.imgur.com/V4Hc1LS.png[/AVA]
[NIC]Ursula[/NIC]

Отредактировано Denivel Simon (2020-09-01 22:00:13)

+4

12

[NIC]Invar[/NIC]
[STA]твоё чудовище[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/xuLxbCR.png[/AVA]
[LZ1]INVAR, 19 y.o.
profession: золотой мальчик;
relations: Ursula.[/LZ1]
два дня назад.
Урсула говорит по телефону, договаривается с подругой насчет вечеринки, понижает голос, чтобы никто не мог слышать ее, когда они говорят о вещах интимных, волнующих всех девушек в ее возрасте, наивно полагая, что обвела всех вокруг пальца. Она щебечет как весенняя пташка, пока я дымчатым призраком вжимаюсь в стену и ты проходишь мимо, совершенно ничего не замечая, больше озабоченная тем, какой наряд выбрать на вечеринку. И решение прийти туда возникает спонтанно, но в следующий миг, я уже совершенно точно уверен, что буду там и не дам натворить тебе глупостей.
И лишь когда твои шаги стихают за поворотом коридора, я выхожу из тени стены веселый и злой, насвистывая незатейливый мотив, привязавшейся песни, минуя весь этаж, и проходя к бассейну, где скинув всю одежду в кучу, ныряю в воду, закрыв глаза и делая несколько движений руками, на которых всегда надеты манжеты, и если я кому-то и решусь показать, что находится под ними, то это будет очень и очень особенный человек.
здесь и сейчас.
когда твой мир разрушен, ты можешь или скорбеть на его осколках или попытаться взять себя в руки и начать строить новый. моя твердыня-моя сестра, мой якорь держащий в этой реальности.
я знаю, малыш, я знаю, каждое твоей ощущение, каждую вспышку боли, и мысленный риторический вопрос «за что?» это так легко прочесть в твоем взгляде, полном разочарования и разбитых надежд. Я был там. Я знаю.
Каково это мучаться от бессилия, в страхе ожидать боли. Но ты сама того не ведая, раздразнила меня. Показала, что такое вполне возможно между нами, так почему же не рада? Почему я вижу лишь страх и желание убежать? Ведь там внизу, на кухне, ты почти позволила мне, и даже большее, чем то, на что я вообще рассчитывал.
скажу тебе больше, я слышал твой разговор с подругой пару дней назад, ты была весёлой и говорила по телефону громко, думая что никто не слышит. вечеринка, твоя невинность-всего лишь недостаток, который нужно устранить. так позволь мне сделать это. насилие никогда не бывает обоюным, уж мне ли не знать.
И почему мне так сильно нравится это, почему мое сердце заходится восторгом, когда я вижу испуганные глаза сестры, смотрящие прямо в душу, а ведь я думал, что уже перестал чувствовать, и вместо сердца в моей груди зияет черная как ночь дыра, но сейчас меня переполняет удовлетворение, мой зверь питается твоими эмоциям, он голоден и охоч до людских страхов. И когда-нибудь он вырастет достаточно крупных размеров, чтобы сделать то, для чего я его и сотворил. Когда-нибудь…
Пропасть между нами после этого наверняка разверзнется до самого горизонта, но сейчас я купаюсь в твоем страхе.
Слезинка в уголке глаз скатывается по щеке девушки, и я слизываю ее языком, ощущая соль на самом кончике, смакуя вкус, и хочу ещё. Ты мотаешь головой и приходится обхватить твой подбородок, чтобы ты больше не дергалась, пока я как пес вылизываю твоё нежное личико,  такое милое и прекрасное, я пью тебя как дорогое вино, что хранили для особого случая и вот он настал.
Дверь в твою спальню закрыта на замок, и я не опасаюсь, что кто-то из родителей может войти, однако могу живо представить это. И в какой-то мере даже желаю, своей садисткой фантазией.
Матушка бы наверняка онемела от ужаса, увидь она такое своими глазами, а отец…о, я лишь надеюсь, его бы схватил инфаркт, он бы свалился с приступом и больше никогда уже не поднялся. Воображение рисует их на пороге комнаты слишком ярко, так что я даже голову поворачиваю в сторону двери, словно увижу их воочию. Но конечно же на пороге спальни никого нет, однако мое видение столько реалистично, что мне требуется время, чтобы прийти в себя, и я трясу головой со всей силы, мое тело напряжено, но я все еще в теле своей сестры. Она извивается подо мной змейкой, моля об освобождении, которого не получит.
Мне стоило бы принимать лекарства, иначе галлюцинации могут возникать чаще и на более долгое время, и мне так страшно потерять себя и потеряться в иллюзорном мире, что каждый раз при мысли об этом меня прибирает насквозь холодный пот. Но лекарства не панацея, да они удерживают на плаву, но какой ценой. Из плена мыслей выдергивает жалобное дыхание Урсулы, и я перевожу на нее растерянный взгляд, будто не понимаю, что она вообще здесь делает, в следующий миг меня обуревает такая злость, которая ищет выхода для своей ярости, слепая и беспощадная.
Двигаюсь в ней рьяно, рваными толчками, вжимая в матрас изо всех сил,  уже не обращая никакого внимания на твои жалобные стоны и неудачные попытки остановить меня.  где то на задворках сознания ощущаю искру боли, когда ты царапаешь мои плечи, наверное до крови. не вижу больше твоего лица, все расплывается и комната начинает кружиться все быстрее и быстрее, и я впиваюсь в твой рот, чтобы заглушить свой рык. так рычат дикие звери, кромсая добычу, в попытке утолить Голод. и горе тому, кто решится их прервать. в потом по телу проходит горячая волна, скручивая меня изнутри в один сплошной спазм и мне никогда не передать словами тот миг освобождения, что возводит на самую вершину Олимпа. темнота перед глазами, меня почти тошнит от того, насколько я сейчас пустой, насколько освободился, извергаясь в тебя. незащищенный секс так мало заботит меня сейчас, что я могу лишь уткнувшись в изгиб шеи урсулы тяжело дышать, переполненный эмоциями, настолько сильными, что чувствую себя не мертвым. живым.
сажусь на пятки, толкаясь вновь осушенным членом и вижу взгляд столь гневный, что мог бы сжечь меня насквозь, превратив в горстку пепла, но это меня не пугает. держись от меня подальше, малышка, я старался, видит бог. не подпускал тебя к себе, не разговаривал, избегал, но ты упорно шла напролом и посмотри куда нас это привело. я твой первый мужчина и последний. других у тебя не будет, я позабочусь. дернув спиной, чуть сдвигаю лопатки, шевеля ими, чтобы ощутить оставленные тобою царапины. а ты хорошо постаралась, чуть позже оценю вид в зеркале. а пока все моё внимание принадлежит  исключительно тебе. небольшая девичья грудь вздымается от каждого тяжелого вздоха, и как зачарованный я смотрю на горошины алых сосков, а потом кладу на них ладони. идеально. мы идеально подходим друг для друга, и твоя грудь ложиться в мои пальцы так правильно, что я невольно усмехаюсь, а потом сжимаю пальцы сильнее, перекатывая соски между ними. неужели ты не видишь того же, ведь это так очевидно для меня.
смотри, что ты сделала, моя маленькая испорченная фея. но ты не разделяешь моего восторга, не можешь. просто не понимаешь этого, ты разбита. сломана. и ни один мастер сейчас не взялся бы тебя чинить.
отпускаю тебя, убирая ладони с груди, и чуть отстраняясь, выхожу полностью.
Кровь на моем члене, кровь на простынях нежного фиалкового цвета, и оттого еще более алая, насыщенная, а я смотрю отрешенно, запустив пальцы в волосы, на весь бардак, что учинил и мне не жаль, и ничего не стал бы менять, сумей я вдруг вернуться в прошлое. Потому что мне все нравится, и твои заплаканные глаза, и то, как ноет от острых коготков моя расцарапанная спина.Тишина между нами звенит громче колокола набата. Мой зверь сыто забирается в свою нору. Я спокоен.

+8

13

Что я чувствую?
Ужас и неверие мешаются во мне примерно в равных пропорциях, вызывая те потоки слез, которые ты видишь на моем лице. Они текут по моим щекам, совершенно не спрашивая у меня разрешения, и я не могу никак это остановить, поэтому просто перестаю даже пытаться. Пусть катятся. Пусть влажными дорожками расчерчивают мое лицо, скатываются с подбородка, текут по шее и умирают где-то на подушке. Ведь это же совершенно нормально, что я плачу в тот момент, когда мой родной брат берет меня силой, не спрашивая разрешения, не интересуясь моим мнением? Ведь это нормально, когда человек, в святость которого я так верила, вдруг ведет себя совершенно неожиданным образом?
От слез всё перед глазами плывет-размывается. Ощущение, что и в мозгах у меня всё точно так же плывет, потому что мысли то судорожно скачут с одной на другую, то зацикливаются на чём-то одном, не давая мне вздохнуть от страха. И ты, словно такое вообще в порядке вещей, тянешься к моему лицу языком, скользишь им по моей мягкой коже, слизывая с него соленые капли. А у меня от этого почему-то тошнота подымается к горлу. Не от боли. И даже не от того, что ты насилуешь меня самозабвенно и с удовольствием. А от того, что твой язык скользит по моим щекам, моему подбородку, собирая физическое проявление моей боли.
Низ живота тянет от боли. Каждый новый твой толчок внутри меня разливается раскаленной лавой у меня между ног, заставляя сильнее цепляться ногтями за твои плечи. Ты причиняешь мне боль сознательно и размеренно. Ты наслаждаешься ей, купаешься в ней и это вызывает во мне какое-то глухое отчаяние, полное непонимание – на душе паршиво скребутся кошки. Как бы я старалась не анализировать в процессе, потому что мысли ускользают, а момент не самый удачный, я всё равно бесконечно возвращаюсь к пульсирующей в голове мысли, на которую, вероятно, не существует никакого ответа. Но мыль «За что ты так со мной?» всё равно лихорадочно бьется мне в виски болезненно и отчаянно.
Я скулю в твои губы, стараясь не кричать. Всё ещё думаю о том, что никто не должен узнать о происходящем между нами в этой комнате. И с каждой секундой мои попытки оттолкнуть тебя становятся всё более жалкими, пока я совсем не опускаю руки, больше не видя в сопротивлении никакого смысла – ты всё равно будешь трахать меня столько, сколько считаешь нужным. Судорожный всхлип при этом рвется из меня наружу, а я стараюсь заглушить его всеми силами, а потому просто задыхаюсь немыми рыданиями и своим отчаянием. Ты глушишь все мои эмоции своими губами, сминая мой рот в жадном поцелуе. Я едва успеваю хватать воздух между подходами. Ногти впиваются в кожу твоих плеч откровенно до крови. Я царапаюсь, потому что только так могу позволить себе выместить всю свою боль на тебе, пока ты остервенело пронзаешь меня раз за разом, заставляя все внутри меня болезненно сжиматься и пульсировать вокруг твоего члена.
Я ненавижу тебя, Инвар!
Ненавижу…
И так отчаянно люблю, что не зову никого на помощь, позволяя тебе сделать всё это со мной. А ведь у меня был шанс закричать. Я могла вопить что есть сил, и отец бы обязательно прибежал. У него бы хватило сил выломать дверь и отшвырнуть брата от меня. Но…
Я с ужасом представляю, чем бы всё это кончилось. Сердце болезненно сжимается, когда я представляю, что после этого, вероятно, больше никогда бы тебя не увидела. Представляю, что больше никогда бы не увидела, как ты очаровательно хмуришься своим мыслями. Не увидела бы, как расцветает в легкой улыбке твоё лицо, когда ты ловишь мой взгляд на себе, а я смущенно вспыхиваю румянцем и отворачиваюсь. Не увидела бы твоих светлых глаз и никогда бы не услышала больше, как ты смеешься. А смеешься ты так, будто звенят маленькие холодные льдинки. И я не могу себе этого позволить. Это выше моих сил. Это больнее твоего члена в моем невозбужденном лоне. Это вообще больнее всего, что я когда-либо чувствовала. Поэтому я держусь из последних сил. Поэтому я борюсь с накатывающим на меня отчаянием и больше не пытаюсь тебя отпихнуть. Считаю про себя, сильно зажмурив глаза, и жду. Жду, когда всё это закончится. Когда ты прекратишь вдалбливаться в меня с остервенением, заставляя чувствовать это невыносимое жжение между разведенных перед тобой по-девичьи худых ног.
Ты кончаешь внутрь, в меня. И меня обжигает изнутри твоё семя, заставляя задохнуться ненавистью. Не надо быть сильно опытной или гениальной, чтобы понять этот простой и свершившийся факт, в котором ты так просто и так беззаботно пренебрегаешь моей безопасностью, играючи ставишь на кон моё будущее. К моему горлу подкатывает такая тошнота, что я еле сдерживаю её внутри. Злость накрывает меня с такой силой, что слабость и страх отходят на второй план. Перед глазами словно падает пелена и я ничего перед собой уже не вижу, кроме разводов алого марева злости. Сердце стучит громко, надрывно и неровно. Пальцы подрагивают в отчаянном желании ударить тебя по лицу наотмашь. И я уже не могу, даже не пытаюсь контролировать это желание, когда ты позволяешь после всего накрыть своими руками мою грудь с маленькими торчащими горошинами сосков, сжав их между своих пальцев. Это словно пусковой механизм. Рука взлетает вверх почти автоматически, и я с силой прикладываюсь ладонью к твоей щеке.
Ладонь горит. Твоя щека горит. Мой гневный взгляд, который я вперила в тебя, тоже горит. Пылает дьявольским пламенем. Адовым огнём. 
- Убирайся, – я не шепчу, я шиплю это одно единственное слово, проталкиваю его с трудом сквозь плотно сжатые зубы. Больше не плачу. Только чувствую, как кожу лица стянуло от моих слез и от твоих слюней после того, как ты вылизывал её языком самозабвенно в каком-то извращенном порыве. И это с одной стороны до ужаса противно, а с другой стороны вдруг отзывается приятным покалыванием где-то у меня в груди. Абсолютно больная мысль о том, что так себя можно вести только с тем, кем хочешь обладать, стучится в голову и влетает туда на полной скорости, пытаясь там обустроиться и прижиться. Для простой разрядки, мести, удовлетворения низменных потребностей можно просто трахать. Для этого совсем не обязательно слизывать слезы с влажных девчачьих щек.
Да?
- Убирайся отсюда нахуй, Инвар! Видеть тебя не хочу! Проваливай к чертовой матери! – хоть я и не кричу, но голос звенит в мрачной тишине моей комнаты. Я буквально выплевываю ядовитые слова из себя, произношу их внятно и едва ли не по буквам, как будто ищу защиту в тени этой агрессии, которую позволяю себе в попытке защититься о реальности.
После этих слов мои губы начинают дрожать и я кривлю их в попытке не сорваться в рыдания прямо сейчас. Черт возьми, да уйди ты уже! Неужели совсем не понимаешь, что мне надо побыть одной? Мне надо окунуться в своё горе и просмаковать его, пустить печаль по венам и прыгнуть в безутешность. Я кусаю себя за нижнюю губу, концентрируясь на этой новой боли, чтобы мозг смог отвлечься от той, что пульсирует у меня между ног. Я хочу в душ, я хочу смыть с себя кровь и сперму, избавиться от твоего въевшегося в мою кожу запаха и пота. Хочу тереть себя мочалкой до тех пор, пока мне не покажется, что я вот-вот сдеру с себя всю кожу. Хочу-хочу-хочу!
И ты наконец-то уходишь. А у меня ощущение, что потолок сейчас обрушится на мою голову. По крайней мере я бы очень хотела, чтобы он свалился и придавил меня к кровати намертво. Но я неуклюже подымаюсь с кровати, встаю на дрожащие ноги и тут же чувствую, как по перепачканной кровью внутренней стороне бедра потекло твоё семя. Представляю, как испачканны красным нежно-фиалковые простыни. Всхлипываю и тут же зажимаю себе рот ладонью.
Молчать.
Мне надо молчать.
Каждый шаг отдается крохотной вспышкой боли. Каждый шаг заставляет меня чувствовать, а я хочу забыть и превратиться в куклу, в послушную до последней капли девочку, которая лишь смотрит на мир огромными широко раскрытыми глазами и принимает всё как данность. До ванной комнаты всего пара шагов, но сейчас они растягиваются и становятся пыткой, сраной вечностью. По пути к вожделенному душу я не замечаю упавшую на пол мягкую игрушку, спотыкаюсь о неё и испытываю такой прилив злости, а вместе с тем и беспомощности, что стискиваю зубы до боли в челюсти, едва ли не до хруста. Сердце трепыхается в груди неровно, бьется о ребра, хоть я и уговариваю его и себя перестать реагировать так бурно, так откровенно. Настенные часы глухо тикают в тишине, и только сейчас я понимаю, как на самом деле может бесить этот звук, бьющий в темечко словно капля воды, призванная свести с ума в изощренной пытке.
Забравшись в душевую, я сажусь на пол кабинки и сжимаюсь в её углу клубком. Вода хлещет по мне тугими струями в попытке привести в чувство. Но я её почти не замечаю. Просто позволяю рисовать по моей коже влажным узорами, забирая с собой в канализацию остатки моего детства. Тут можно реветь и я наконец-то позволяю себе разрыдаться в голос. Громко. Отчаянно. Беспомощно. Я позволяю себе выть так, словно я раненный зверь. Я позволяю себе ненавидеть тебя. Я позволяю себе жалеть себя.
Что будет дальше?
Что будет, когда этот дом проснется с утра?
Очередная попытка играть в счастливую семью?
Несуществующее счастье лживых насквозь людей.

[LZ1]URSULA, 17 y.o.
profession: золотая девочка;
relations: Invar.[/LZ1]

[AVA]https://i.imgur.com/V4Hc1LS.png[/AVA]
[NIC]Ursula[/NIC]

Отредактировано Denivel Simon (2020-09-02 20:30:16)

+5

14

[NIC]Invar[/NIC]
[STA]твоё чудовище[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/xuLxbCR.png[/AVA]
[LZ1]INVAR, 19 y.o.
profession: золотой мальчик;
relations: Ursula.[/LZ1]
Девять лет назад.
Больно. И открывая глаза в очередной раз, я вижу белоснежную макушку, и в следующий миг сестра забирается ко мне на кровать, готовая как обычно ночевать в моей постели. Мне десять, Урсуле восемь, мы дети и мы ни черта не понимаем, что происходит вокруг нас. Ещё такие чистые и такие наивные. Маленькие дураки. Я не понимаю, за что отец делает это со мной снова и снова, несмотря на мои мольбы, слезы и крики. На последнее он злится, и бьёт ещё сильнее.
Урсула жмется к моему боку и довольно улыбается, а у меня все внутри дрожит и сжимается от боли и страха, а глаза опухли от слез. Но я лишь вздыхаю, обнимая ее в ответ, и вдыхаю родной аромат.
- Папа ругал тебя? Я слышала, как ты кричал. – Моя наивная ангелоподобная девочка, у меня язык не повернется сказать тебе, почему я кричал, срывая голос, пока не получил удар в живот/ведь синяки и гематомы никто не должен видеть, а живот так легко скрыть под футболкой/. Мы даже в детский сад не ходим, у нас бесконечные няньки и гувернантки, и все как одна безупречно вышколены, молчат и делают свое дело, заговаривая с нами лишь по надобности.
- Все хорошо. – Шепчу я в ответ, перебирая белые как снег пряди своими детскими пальцами, и едва слышно вздыхаю, горло саднит от криков и слез, в голове шумит, а низ живота скручивает в спазмах, доходя до самых кишок. Ты не поймешь. Я и сам до конца не понимаю, чем провинился или заслужил все это, в первый раз едва не сойдя с ума от шока и потрясения. – Просто поспи со мной сегодня.
Мы есть друг у друга в этом мире и больше никто нам не нужен и так будет всегда. Урсула засыпает первой в кольце моих рук, даря успокоение моим мыслям и моей душе, иначе я бы давно лишился рассудка.
Здесь и сейчас.
Сидя на полу своей ванной комнаты, я слышу шум воды в трубах и понимаю, что ты ушла в душ, смыть с себя доказательства насилия, доказательства предательства. Правильно девочка, все так и должно быть, ты должна видеть во мне монстра, не способного на жалость или любовь, а не своего брата, потому что его больше нет, и не будет в твоей жизни. На мне все ещё домашние брюки, футболка отправлена в стиральную машинку, а в штанах я хорошо ощущаю, как саднит мой осушеный тобою член от засохшей крови родной сестры. Родная сестра. Родная кровь. Сегодня я прервал нашу тонкую связующую нить, еще остававшуюся между нами. Я потерян, и ты тоже, мы как два заплутавших во тьме путника. Ищем друг друга и не может найти, может линия крови путь тебе укажет и ты найдешь и спасешь меня. Если еще не поздно.
Сдираю один из манжетов на правой руке, и долго изучаю уродливые глубокие шрамы, бургистые кривые полосы от тупого столового ножа. Будь я немного старше, чем тогда, догадался бы, что с этим орудием много не сделаешь. Я хотел умереть, а получил больницу, шрамы, которые нужно прятать и личный ад на земле, что устроил мне Энтони после клиники. Лучше бы убил тогда. Это ведь так просто. Сожми посильнее шею, перекрой доступ кислорода и наблюдай, как жизнь медленно уходит из любимой игрушки...
Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Больно цепляюсь в волосы и тяну в разные стороны изо всех сил, пытаясь заглушить душевную боль физической. Но она такая сука и всегда выигрывает борьбу, жаля намного больнее.
Мне хочется плакать, рыдать, выть от бессилия что то изменить, в себе, в нас, в том что я натворил, в горле стоит ком, но слез нет, спасение не приходит, и сглатывая его, я истерично хохочу, а потом бьюсь о стены ванной комнаты, до потемнения в глазах и мне мало. Всего этого мало. И я срываюсь с места, хаотично мечусь по ванной, выдергивая из стакана зубную щетку, а потом надавливаю её круглым концом на шрамированое запястье изо всех сил, закусив губу, ту самую, что прокусила мне Урсула несколько минут назад. Почувствуй и ты эту боль. Со стороны я похож на психа и сейчас это как никогда близко к истине. Немного успокаиваюсь, когда вижу первую каплю крови, густую и темно красную, бурую, подношу запястье ко рту и сосу кровь. И это немного приводит в чувство. Отпускает, чтобы я мог трезво мыслить хотя бы ещё чуть – чуть, мог выровнять дыхание, баюкая в голове образы недавних событий. Как ты шепотом кричала, посылая меня далеко и надолго, как дрожали твои губы в попытке не разрыдаться до моего ухода. Ты же такая сильная, моя девочка.
Как я пережил эту ночь? Да хуй его знает. Но после кровопускания смог даже принять душ, а потом лежал в темноте глядя в потолок и думал, думал, думал. Ёбаные мысли скакали как блохи и ранним утром, с остервенением откинув одеяло на пол, я босиком, как вор крался по спящему дому в сторону кабинета Энтони. Там в верхнем ящике его стола лежали мои волшебные таблетки, мое спасение. Да, я слабак, я не справился с зависимостью от них и проглотив сразу две не запивая, вернулся в свою комнату никем не замеченным. Соблазн зайти в комнату Урсулы был велик, но я лишь постоял у её двери, прислушиваясь к каждому шороху и пошёл прочь. Как пережила эту ночь ты?
Мне пиздец как нужно было это узнать, и потому утром я как идеальный образчик супер сына сижу за общим столом и разглядываю свою тарелку с завтраком и даже не очень понимая, что передо мной, пока безропотные вышколенные слуги расставляют на столе еще кучу тарелок. Еды хватило бы на то, чтобы прокормить многодетную семью, или две, и так каждый раз, на завтрак, обед, ужин, в дни приемов или праздников еще хуже, и я всегда гадаю, куда потом девается все приготовленное. Еда безвкусная. А Энтони, сидящий во главе стола, выглядит безупречно. Как победитель. Сучий потрох. Больная фантазия выдаёт странные картины и всему виной две гребаные таблетки, что я съел сегодня. Мозги как жидкий кисель и я буквально вижу, как подхожу к нему и втыкаю вилку в шею, прямо в артерию, и кровь алыми брызгами фонтанирует везде и всюду, попадая на меня, на стол, на его белоснежную рубашку, окрашивая сочным ярким цветом.
Видение столь яркое, что захватывает меня целиком и полностью, и вот я уже изо всех сил сжимаю вилку в руке, готовый претворить фантазию в жизнь.
Из плена мыслей вырывает тихий шорох и аромат, который я не спутаю ни с одним другим. Он щекочет все мои рецепторы и, поворачиваясь всем телом в сторону сестры, я поднимаю на неё глаза, встречаясь взглядами, и это похоже на столкновение с поездом по своей силе, он с грохотом переедет тебя, оставив выпотрошенным и распоротым. Нет шансов сбежать или спрятаться. Глаза Урсулы полны боли и злости, а еще чего-то темного, зловещего, но я выдерживаю этот взгляд и медленно перевожу свое внимание на Энтони лишь тогда, когда слышу его голос, но мое сердце стучит как бешеное, рискуя проломить грудную клетку.
- сегодня ко мне придут гости, и вы двое будете вести себя идеально. – О, Шей старший говорит для нас обоих, но смотрит только на меня одного, буравя взглядом, потому что вся его речь направлена в первую очередь ко мне, чтобы донести посыл. За неподчинение следует наказание и дальнейшая боль. Вот только старик просчитался, я с внешней легкостью выдерживаю его взгляд, хотя внутри меня все так и норовит сжаться каждую секунду и с позором сбежать, но я не доставлю ему такой радости и вкуса победы. Я больше не испуганный малыш, я могу постоять за себя и за свою сестру, если он когда-либо осмелится хоть что-то ей сделать.
На самом деле смешно так думать ни после того, что я сделал с сестрой сам. Взял в единоличное пользование? Что ещё такого страшного может сделать ей Энтони, чего не мог бы сделать я. Что я уже сделал и что ещё сделаю. Но наверное я собственник, а разум услужливо подкидывает образы того, что творилось в психиатрической клинике, и холод разливается по телу заставляя мышцы коченеть. Нет, никогда так не будет с Урсулой. Я позабочусь.
Всегда заботился о ней, пока Энтони не отнял меня у неё и моё детство в придачу.
Урсула стоит бледная, сжимая пальчики в кулаки, и быстро кивает. Я лишь ограничиваюсь хмыканием и едва заметным кивков головы, а потом встаю из-за стола и разворачиваюсь, уходя к себе, я узнал все, что хотел и никто не говорит мне ни слова, даже мать, с которой я сталкиваюсь в дверях. Как бледная тень она стоит там и смотрит на меня и на Сули, на своих детей, и я практически вижу ржавые кандалы, которыми Энтони сковал ее руки и ноги, привязав к себе прочно. Самопожертвование, какая нелепость, она не может уйти он мужа-тирана и монстра из-за детей, ну и потому что у Энтони есть связи и он достанет ее везде.
Что я чувствую, погребенный заживо под кучей дерьма именуемой семья О, Шей? Безмерную усталость, злость, гнев, а еще смертельное ощущение усталости.
Весь день я провожу в своей комнате, валяясь в постели, лениво читаю книгу и гоняю прислугу за едой, не потому что мне хочется, а потому что так я могу понять, что происходит в доме, по степени напряжения на их лицах. Выходить самому мне не хочется, но ровно в восемь вечера я поправляю рукава своего темно-синего пиджака, которые плотно обтягивают запястья, чтобы никто не дай бог не увидел, что скрыто от глаз посторонних, смотрю, как сверкают камни, вставленные в запонки, расстегиваю верхнюю пуговицу на черной рубашке, избегая галстука, и под конец растрепываю свои волосы, довершая образ. Финальный штрих – нежно-фиолетовый платок в нагрудный карман, и я готов. Сегодня в нашем доме дают комедию в трех актах, и каждый сыграет свою роль, во благо высшей цели.
В гостиной уже собрались первые гости, конечно же, только нужные и полезные люди, сильные мира сего, и когда я сбегаю со ступенек второго этажа, первая, кто бросается мне в глаза – она. Урсула. Стоит у лестницы, держась за перила в нерешительной позе. Моя испуганная пташка, готовая растерзать меня, представься ей такой шанс. Сердце бьется чаще, пульс ускоряет движение, и я запинаюсь о последнюю ступеньку, едва не упав, прежде чем оказаться рядом, потому что Урсула безупречно прекрасна, как сошедшая с картин Мадонна. И она моя. Осознание этого приятно тешит мое эго. Ведь я единственный, кто был с ней и в ней этой ночью. Больше не дитя. Она смотрит в сторону гостей, погруженная в свои мысли, а потому вздрагивает, когда я вырастаю за ее спиной, невесомо положив ладонь на поясницу и с улыбкой обводя взглядом сборище.

Отредактировано Guinevere Grey (2020-09-03 16:23:56)

+8

15

Кокаин. Героин. И водка.
Ты мой самый любимый немец.

В окно заглядывает луна. Лунный свет льется в не зашторенное окно, расчертив темный пол моей комнаты светлыми полосами. Обычно эти узоры притягивают мой взгляд, когда я долго не могу уснуть, но сейчас я просто бессмысленно пялюсь в потолок. Идеально белый. Идеально ровный. И мне так отчаянно хочется, чтобы он был какого-то другого цвета. Серый? Сиреневый? Красный? Я думаю об этом, чтобы не думать о том, что со мной случилось. Не вспоминать. Не плакать снова, потому что если начать, то остановиться становится чертовски сложно, почти невозможно. Я целых полчаса (или больше?) не могла успокоиться в душе. Дай мне волю, и я снова залью всё вокруг себя слезами, отчаянно всхлипывая и жалея себя. Вместо этого я бездвижно лежу на свеже застеленной простыни, положив сжатые в кулаки руки поверх одеяла. Старую, перепачканную кровью, я отнесла в стирку, запихнув её как можно дальше. Едва ли кто-то из прислуги станет спрашивать, почему на моих простынях кровь, но если даже да, то у девочек всегда есть ответ на этот вопрос. Я криво и неестественно улыбаюсь, когда думаю обо всем этом, тщательно стараясь составить в голове план на утро. План, в котором я не хочу видеть родного брата. План, в соответствии с которым я должна не выглядеть заплаканной за завтраком. План, который невозможно исполнить, конечно же.
Я засыпаю только под утро, перед рассветом, а когда просыпаюсь, солнце стучит ко мне в окно. День выглядит таким ярким, а небо настолько безмятежно голубое, что я болезненно морщусь при одном взгляде на всё это. Я хочу лечь обратно в кровать и уснуть, чтобы проспать весь этот чёртов день. Но если я не спущусь к завтраку, то мама обязательно спросит в чём дело. И все эти дурацкие вопросы: «Ты поздно проснулась, Урсула?», «Ты плохо спала сегодня ночью?», «Ты слишком долго сидела вечером и потому проспала завтрак?». Тряхнув головой, я прихожу к выводу, что гораздо проще будет пересилить себя и всё же спуститься вниз, но перед этим я причесываю волосы и аккуратно одеваюсь. Когда я натягиваю на себя джинсы, то чувствую, что между ног всё ещё неприятно ноет, а иногда мне становится даже откровенно больно. Вздохнув, я натягиваю черную футболку и тогда приоткрываю дверь своей комнаты, из которой сначала осторожно выглядываю в коридор, а только потом выхожу, убедившись что Инвара нет. Но наверняка брат уже за столом, перекидывается с отцом взглядами полными презрения и недоверия. Что ж, теперь у отца есть все основания ему не доверять. Но он никогда об этом не узнает. Я не скажу.
Всё ещё намеренная хранить тайну старшего брата, я медленно спускаюсь вниз к завтраку. Сердце колотится в груди, я чувствую, как от страха потеют ладони и горят щеки. Закусив губу, я захожу в кухню и бросаю бесцветное «доброе утро». Слова неприятно отзываются во мне тяжестью, хочется усмехнуться тому, какая это откровенная и гнилая ложь, она словно обжигает мне язык. Но, кажется, отец совершенно не заметил подвоха, даже взгляда на меня не поднял и я незаметно выдыхаю с облегчением.  Но ты…
Ты подымаешь на меня взгляд. Мне хочется закричать и выплюнуть изо рта слова типа: «как ты смеешь блять смотреть на меня!?», но я молчу. Молчу, плотно стискиваю зубы и руки неосознанно сжимаются в кулаки за какое-то одно короткое мгновение. Сердце начинает покалывать от твоего прямого взгляда. Но я не отвожу глаз. Смотрю на тебя точно так же прямо и с вызовом. Если ты хочешь, мы могли бы поиграть в гляделки, Инвар. Никто из нас не отводит взгляда ровно до тех пор, пока пространство не разрезает голос отца. Вздрогнув, я наконец-то отмираю, несколько раз киваю головой в знак того, что я всё поняла, и сажусь за свое место за столом. Чистая тарелка уже ждет меня. Я слушаю слова Энтони в пол уха, плохо улавливая смысл. К горлу снова подкатывает тошнота, и я понимаю, что не хочу ничего есть. Просто не смогу заставить себя сделать это. Мне хочется уронить голову и стукнуться лбом о стол в отчаянии. Вся еда на столе выглядит чертовски вкусной, а мне чертовски плохо от одного только её вида. Передернув плечами, я наливаю себе в кружку заваренный чай, а рукой тянусь к яблоку, стараясь не выдавать своей злости и раздражения, хотя я действительно не в духе. И это еще мягко говоря. Мне отчего-то огромного труда стоит не вскинуть взгляд на отца, чтобы сообщить, что его блядский прием очень некстати. Вместо этого я говорю:
– Почему ты не мог сказать раньше? – мой голос звучит капризно, когда я засыпаю в чай ложку сахара, который обычно вообще не ем. Следом за сахаром я кладу в чай свежие листья мяты и мелиссы. Мне хочется слить куда-то эмоции, именно поэтому я отчаянно цепляюсь к отцу и его промаху, - А если бы я договорилась на вечер с подругами?
- Пришлось бы отменить планы, Урсула. Ты же знаешь, всё это очень важно для нашей семьи, – безучастно отзывается Этони, и я кривлю лицо в неприязненной гримасе. Капризно поджимаю губы и мысленно прикидываю, стоит ли развивать из ситуации конфликт, когда ты выходишь из-за стола, ничего не сказав и не попрощавшись. И я не знаю, рада ли я тому, что твой взгляд больше не буровит меня, прибивая к полу, но тугой узел страха в груди становится чуть слабее.
- Это важно для тебя, – я всё же отвечаю на слова отца, и это возможно звучит слишком резко, потому что мать тут же шипит мне на ухо, что я не имею никакого права так разговаривать, ведь папочка старается, чтобы у нас была красивая беззаботная жизнь, в которой мы ни в чем не нуждаемся. Мне хочется крикнуть, что я нуждаюсь в брате, который не стал бы меня насиловать. Но мозг, издеваясь, подкидывает мне весьма резонную мысль: «вместо этого ты нуждаешься в брате, который влюбился бы в тебя без памяти и таскал букеты цветов!». От собственных мыслей у меня начинает болеть голова, я бледнею еще сильнее.
- Я хочу купить новое платье. Для твоего вечера. И туфли. Возможно, еще сумочку.
Отец не выглядит довольным, но тут же переводит деньги со своей карты на мою, никак не комментируя ситуацию и вообще не отвлекаясь от своих дел в телефоне. Мать снова шипит о том, что я не заслужила поощрения своего отвратительного поведения, но Энтони безразлично отмахивается от нас обоих. Я стискиваю зубы, чтобы не ответить, что не заслужила я совсем другое, а это просто компенсация за моральный ущерб, ведь ваш сын вырос ублюдком.
Ублюдком, которого я всё равно люблю.
Я хожу по магазинам одна, потому что не хочу никого видеть, и потому что мои подруги гораздо внимательнее родителей – они бы обязательно заметили, что я выгляжу зареванной и бледной. А еще они прекрасно знают, что со вчерашней вписки меня на плече вынес брат. Роксана уже писала мне с утра, чтобы спросить, что это было. Я не ответила. Что я должна была сказать? Что Инвар, кажется, сошел с ума, а потому не дал мне переспать с Максом, зато потом успешно трахнул меня сам?
Вечером я надеваю новое черное платье, чем вызываю недовольство матери: «Ты могла надеть что-то более нежное и девичье?», «У тебя что, траур?» и «Не уверена, что отцу понравится, Урсула». Но мне всё равно, понравится ли это платье отцу. Мне всё равно, что о нем думает мать. Я надеваю это платье и чувствую себя сказочно прекрасной, хотя руки у меня дрожат так, что когда я крашу ресницы, то половину размазываю вокруг глаз. Приходится всё исправлять и я тихо ругаюсь себе под нос, стараясь окончательно не распсиховаться. Но расшатанные нервы не выдерживают, я зло топаю ногой и кидаю тушь прямо в зеркало – она ударяется со звоном и отскакивает, падая на пол. На стекле остается черный некрасивый мазок.
Когда я спускаюсь вниз и замираю у лестницы, окидывая взглядом зал с гостями, то с облегчением понимаю, что тебя нигде нет. Может ты решил выбесить Энтони и вовсе не приходить? Это было бы так похоже на тебя. Окунувшись в свои мысли и замерев со стеклянным взглядом, из-за шума голосов и легкой музыки я не слышу шагов у себя за спиной. Когда ты кладешь ладонь мне на поясницу, возникая за моей спиной словно из ниоткуда, я вздрагиваю и чуть не подпрыгиваю на месте. Сердце сразу подскакивает в горло, а потом неприятно сжимается.
Я оборачиваюсь к тебе медленно, чувствуя как тяжесть давит на грудь. А потом резко осознаю, что прикосновения твоих пальцев к моей пояснице отзывается во мне… легким трепетом от прикосновения? Но это чувство полностью испорчено тут же вспыхивающими в голове воспоминаниями о вчерашней боли. И мое лицо за мгновение становится неподвижным, а взгляд стеклянным и напуганным. Я смотрю на тебя, на твоё такое родное и чертовски красивое лицо и не верю. Не верю, что это случилось с нами, когда скольжу взглядом по твоим пухлым чувственным губам. Сколько я мечтала о твоих поцелуях… Представляла, как это может быть. Как ты можешь целоваться и думала… думала, что это должно быть похоже на рай на земле. Но теперь я знаю – твои губы могут низвергнуть в ад.
- Не принесешь мне бокал шампанского, Инвар? – голос звучит глухо и гораздо тише, чем я хотела бы. Мне не удается совладать со своими чувствами и эмоциями, и я резко выдыхаю, понимая, что ты прекрасно видишь моё состояние.
Ты знаешь, что я боюсь тебя.
Но я не знаю, почему я всё ещё не стряхнула твоей руки со своей поясницы.
Блять.

[LZ1]URSULA, 17 y.o.
profession: золотая девочка;
relations: Invar.[/LZ1]

[AVA]https://i.imgur.com/V4Hc1LS.png[/AVA]
[NIC]Ursula[/NIC]

Отредактировано Denivel Simon (2020-09-03 21:25:18)

+5

16

[NIC]Invar[/NIC]
[STA]твоё чудовище[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/xuLxbCR.png[/AVA]
[LZ1]INVAR, 19 y.o.
profession: золотой мальчик;
relations: Ursula.[/LZ1]

Tanz – mein Leben – tanz
Tanz mit mir
Tanz mit mir noch einmal
In den puren Rausch der nackten Liebe

Папина дочка хотела платье – папина дочка его получила. Смотрю на тебя сейчас и вижу красивую молодую девушку в дорогих шмотках, а еще говорят, не одежда красит человека, а что тогда, мать твою? Ты так чертовски прекрасна, так дьявольски сексуальна и обольстительна в своем сегодняшнем наряде, что я буквально вижу, как гости из числа мужиков пялятся на тебя, откровенно возбужденные. Еще бы, молодая невинная свежая кровь. Ну не такая уж невинная, ехидничает мой внутренний голос. Но да, что отрицать очевидное. Платье тебе идеально подходит. Хотя черное? Траур по своей утрате?  Но я видел тебя и другой, без дизайнерской одежды, обнаженную и открытую, и могу сказать, что так ты еще лучше, еще желаннее для меня. Если смотреть через всю гостиную, можно наткнуться на стеклянные двери, ведущие в сад на заднем дворе, там, где мама находит свое утешение, ковыряясь в своих цветах, двери толстые, в них можно смотреть как в зеркало, и глядя в него, я вижу нас.
Мы на удивление гармонично смотримся вместе. Ты намного ниже, но эффектно выделяешься. Наши белые волосы на черном фоне четко контрастируют.  Мы оба создаем идеальный баланс, подходя друг другу, словно инь и янь, словно так и было задумано кем – то сверху. Неужели ты еще этого не поняла…
А еще обводя глазами гостиную. Мне хочется прикончить каждого из собравшихся, подойти и вырвать сердце из груди, или выколоть глаза. Потому что ты моя. Моя. Но вместо этих диких порывов я степенно стою рядом с тобой, лишь чуть сильнее сжимая твою спину пальцами, пока ты не отправляешь меня за шампанским, с очевидным волнением  в голосе, которое от меня не ускользает, как и то, что моя рука, все еще на твоей талии, а не сброшена с раздражением или презрением. Отсылаешь прочь, чтобы не выдать себя. Справиться с самой собой. Свое волнение. Свои разобранные на кусочки мысли или хотя бы перевести дыхание. Но все тщетно, от меня не спрятаться. Не убежать, не спастись. Я вижу тебя насквозь, Урсула, потому что я тебя чувствую, всю от белоснежной макушки, до кончиков пальцев на ногах. И твой стеклянный взгляд в первые секунды от моего прикосновения выдал тебя с потрохами. Смятение и растерянность, это понятные эмоции, а еще страх. И он понятен более чем, после того, что между нами было этой ночью, но есть и другое. То чему я не могу пока найти названия или объяснения. Ты…любуешься мной? Особенно тебя интересуют в данный момент мои губы, ты даже не замечаешь, как сглатываешь, глядя на них, словно желаешь поцелуй. Поцелуй монстра? Это действительно то, чего ты желаешь на самом деле? На миг это вспыхивает в твоих глазах, но тут же гаснет, спрятанное под маской надменности, что присуща всем членам нашей семьи, и эту маску мы умеем носить даже слишком хорошо.
Усмехнувшись, неохотно отхожу от тебя, в поисках шампанского, попутно оценивая собравшуюся публику. Главный редактор журнала, заместитель мэра, судья с супругой, и еще четверо неизвестных мне людей, все сливки города, пожалуй. Жена судьи сильно надушена, от нее исходит неимоверно сладкий удушливый аромат, который забивает мои ноздри, заставляя чихнуть и поморщиться, и это привлекает ненужное мне сейчас внимание.
- Инвар? Как ты вырос… не видела тебя сто лет. Ты был еще совсем маленьким  мальчиком, таким белокурым ангелочком. Как твоя учеба в Лондоне? – Эта женщина, от которой меня тошнит в прямом смысле слова, приторно улыбается, обнажая неестественно белые зубы и мне становится еще хуже от ее слов, ведь именно за свои белокурые кудри я и вляпался во все это дерьмо. Лондон, ну да, именно там я и учился эти четыре года. Стою столбом, не зная, что ответить, вернее знаю, но все это будет крайне возмутительно для ушей собравшихся. Вижу, как Энтони буравит меня недобрым взглядом, и вдруг широко улыбаюсь, бросая ему вызов при всех, хоть никто и не в курсе. Это игра для двоих, и он это понимает, поэтому вена от напряжения вздымается на его виске. Стоит мне открыть рот и заговорить – он труп. На себя мне давно плевать. Но вместо уже готовых фраз, с губ слетает совершенно иное.
- Я и сейчас ангел, миссис Морисон, разве не видно? Первый на курсе, гордость родителей. – Беру сухую ладонь женщины, поднося к губам, и вежливо касаюсь губами, глядя как миссис Морисон тает на глазах, готовая кончить в любую секунду. Это забавно, но от ее запаха начинает болеть голова, а еще мне нужно принести Урсуле шампанское. Вновь имея перед глазами цель, я извиняюсь, и двигаюсь к столику, на котором расставлены напитки и закуски. Мне алкоголь уж точно не нужен, поэтому беру стакан вишневого сока для себя и бокал шампанского для сестры, поворачиваясь к ней лицом. И тут же на глаза падает темная пелена от бешенства, потому что Урсулы уже нет около лестницы, зато она стоит около дивана с каким - то парнем и улыбается в ответ.
Убей его.
Но я не могу. Пока. Здесь много людей и мне никто не позволит. Разве что один точный удар ножом в грудь.
Убей его.
Но они просто разговаривают и я даже его, откуда то знаю, но не могу вспомнить, откуда точно.
Убей его.
Пальцы сжимают бокал так сильно, что он не выдерживает и трескается в моей руке, брызги летят на пиджак, на пол, на туфли, и на фиалковый платок в нагрудном кармане, осколок впивается в ладонь и спасительная острая боль приводит в чувство.
- ничего страшного. Все в порядке. – Отмахиваюсь от подбежавшего официанта и прислугу вместе с ним. Я просто пойду наверх и переоденусь, а потом найду Урсулу и сделаю так, чтобы она поняла, что она моя и ничья больше.
Широкий коридор второго этажа подсвечен лампами, смотрящими из коричневых стен, здесь тихо и сумрачно, все-таки эта территория не для гостей. Снимаю с себя пиджак на ходу и не успев толкнуть дверь в свою комнату, лечу в нее головой, от мощного удара в спину. Как это благородно, мать твою, и мне даже не нужно поворачивать голову, чтобы понять, кто стоит сейчас за моей спиной.
- решил в гляделки со мной поиграть, мелкий ублюдок? – от Энтони несет алкоголем, а изо рта брыжет слюна, когда он садится сверху на мою спину, пресекая попытки к сопротивлению, и наклоняется ближе к моему лицу. Господи нет, меня сейчас вывернет прямо на ковер. Кишки стягивает тугим узлом внутри меня, а ладони моментально потеют, потому что он знает, как я ненавижу находиться именно в таком положении. Захват шеи сильной рукой лишает воздуха мгновенно, пока Энтони бьет меня в бок кулаком и напоследок облизывает мою щеку своим вонючим языком, отчего я дрожу всем телом словно от лихорадки. – Ты будешь вести себя хорошо, понял? Иначе наш уговор может потерять свою силу.
Почему я так боюсь его, даже спустя столько  лет, даже осознав, что у меня есть силы, но каждый раз вступая в бой с родным отцом, я отчаянно трушу и хочу все скорее закончить.
- слезь я меня. – Мне удается сказать лишь это так, чтобы голос не дрогнул, и, вывернув голову, все же встретиться с Энтони взглядом. Почему он не боится, что я просто приду к нему ночью и перережу горло, потому что я банально близок к этому исходу, при каждой нашей стычке, а они случаются не часто. Так или иначе, Энтони слезает с меня и быстро уходит из комнаты, оставляя меня в темноте, наедине с демонами, которые однажды победят. Когда-нибудь, но не сегодня, потому что подползая к окну на четвереньках, я толкаю его, распахивая и вываливаюсь наружу по пояс. Мне жизненно необходим свежий воздух. А потом я блюю. Прямо из окна собственной спальни, прямо в розовый куст под ним. Слезы катятся по моим щекам, застилая взгляд, но даже так я могу видеть, как моя сестра выходит в сад из дверей гостиной и это дает мне толчок, побуждая к действиям, давая стимул жить.
Сегодня я не буду таким жестоким, как ночью, во всяком случае, постараюсь. Переодев новую рубашку, на этот раз белого цвета, я наскоро чищу зубы и почти бегом спускаюсь вниз. Как корабль, блуждающий в тумане, я иду на свет маяка. Ты- мой маяк. Очертания хрупкой фигуры мелькают то тут, то там, пока я иду по садовой дорожке, в поисках своей лесной нимфы. Ты нужна мне сейчас, чтобы удержаться в этом мире, чтобы знать, что не все так плохо, как я думаю, что существует нечто прекрасное. Вот зачем я ищу тебя. Но неспособный выражать свои чувства и ощущения словами, я действую так, как умею. Крадусь следом за тобой, как хищник, взявший след, затаив дыхание, чтобы не спугнуть свою лань, а когда настигаю, резко прижимаю спиной к стволу старого дуба, видя твои испуганные глаза и необычайно бледный цвет лица, оттого что я так испугал тебя. Ты можешь закричать, от страха, потому что наверняка считаешь меня чудовищем, и это недалеко от истины, к тому же в эту ночь ты молчала и вполне возможно, то было просто состояние аффекта, но внимание гостей нам сейчас точно ни к чему. Я никому и ничего не собираюсь доказывать. Я просто хочу взять свое и получить от тебя хоть каплю тепла. Да, знаю, обычно такое говорят или показывают действиями, у нас же, похоже, стокгольмский синдром, иначе как объяснить, что я все еще не покалечен Энтони из-за своей ночной выходки, о которой ты никому не рассказала.
- просто молчи. – Строго шепча в твои губы, я наклоняюсь к ним, захватывая в поцелуй, от которого по моему телу разливается горячая волна удовольствия, грозя затопить собою с головой. Не могу насытиться твоим губами, то терзая их в мучительно – требовательном захвате, то нежно ласкаю, проникая в ротик языком. А рука ползет вверх под пышный подол юбки, и, нащупывая край чулок, я усмехаюсь. Раньше меня не заводили подобные вещи, а теперь я хочу избавить тебя от платья и наслаждаться видом твоей бледной кожи в черном белье. Пальцы выше, там, где под шелковыми трусиками скрыта твоя женственность /все же ты потратила много отцовских денег на этот вечер/, и проникая под них, я проникаю и в тебя, одним лишь пальцем, нежно и осторожно, медленно вводя его, а потом нащупываю горошину клитора, мягко и легонько потирая подушечкой пальца, и снова немного вхожу, не стремясь сделать больно, совсем нет,  и в тоже время, трахая твой рот языком одновременно. Хочу заполнить тебя всю, забрать и тело и сердце и душу, но пока мне доступно лишь тело, к тому же, я снова тебя подвел, так и не принес шампанское.

Отредактировано Guinevere Grey (2020-09-09 11:35:48)

+8

17

Ты колеблешься. Я вижу это в твоих глазах и в движениях твоего тела. Ты не хочешь отходить от меня. Я же в свою очередь не знаю, хочу ли, чтобы ты остался. Как бы там ни было, тебе приходится взять себя в руки и отойти в попытке найти для меня бокал с шампанским. Твои пальцы больше не покоятся на моей пояснице и я прекрасно это знаю, потому что уже вижу, как ты говоришь с женой судьи. Твои пальцы больше не касаются меня, но я всё еще чувствую твое прикосновение, словно твои сильные пальцы тепло касаются моего позвоночника. Это кажется мне неправильным. Ненормальным. Я с силой закусываю себе губу, продолжая из-под опущенных ресниц следить за тем, как проходит твой диалог с миссис Морисон. И не могу не отметить для себя, как же ты хорош собой. Тебе чертовски идет черная рубашка, а выглядывающий из кармана сиреневый платок заставляет меня улыбнуться краешком губ. В этот момент, когда мой взгляд устремлен на тебя, я словно забываю о том, что было сегодня ночью. Я забываю, что ты брал меня силой, не спрашивая разрешения, не ожидая отклика моего тела. Я забываю, что это ты ночью смотрел на меня безумными глазами, полными бескомпромиссного желания.
А потом меня отвлекает разговором сын этой самой миссис Морисон, с которой ты вынужден был беседовать всего каких-то пару минут назад. Не то чтобы я хотела разговаривать с Яном, но правила приличия вашу мать не оставляют мне выбора. Потому я тут же расплываюсь в приветливой, дружелюбной и насквозь лживой улыбке, адресуя её этому молодому человеку. Неосознанно думаю о том, что он даже в половину не так хорош, как ты. Думаю о том, что его узкие губы-полоски абсолютно точно проигрывают пухлости твоих жадных губ. Думаю о том, что его темные волосы даже на сотую часть не так совершенны, как белизна волос моего родного старшего брата. Я думаю обо всём этом, но всё равно продолжаю вежливо улыбаться и кивать головой. В ответ на одну из шуток Яна я даже позволяю себе засмеяться и смущенно отвести взгляд. За всем этим я совершенно теряю тебя из виду, и не вижу, когда ты умудряешься разбить бокал с шампанским, которое мне так и не суждено было выпить.
Освободившись от душного разговора и откровенных говорящих взглядов, я окидываю зал и убеждаюсь - тебя здесь нет. А я всё время разговора нетерпеливо ждала, что ты вот-вот вернешься ко мне с этим дурацким игристым и у меня отпадет необходимость беседовать с тем, с кем я беседовать не хочу. Черт возьми! Я даже разозлилась, думая о том, что как вламываться к беззащитной мне в комнату и раздвигать мне ноги, так на это у тебя хватило сил и смелости. А когда мне нужна была твоя помощь, чтобы избавиться от назойливого общества другого мужчины, ты так и не пришел. Обида начинает щипать глаза и я с ужасом понимаю, что расстроена. Расстроена настолько, что готова разреветься прямо здесь, посреди этого огромного праздничного зала, полного гостей, дорогой выпивки и фуршетных столов. Дернув плечиком, я сама пробираюсь к одному из столиков с высокими бокалами на тонкой ножке. Подхватив бокал и не оглядываясь по сторонам, стараясь не думать о том, что отец может наблюдать за мной сейчас из любого угла зала, я опрокидываю в себя искрящуюся жидкость и на секунду в удовольствии смеживаю веки. Алкоголь пробегается по пищеводу обжигающей лавой и тут же падает в пустой желудок. Это должно быть неприятно, но мне нравится. Мне нравится, потому что сразу становится немного легче. Но непрошеные слезы всё еще покалывают глаза. Я раздосадованно пробегаюсь по залу взглядом и не вижу тебя, но зато вижу, как Ян пялится на меня, хоть и ведет разговор с другими молодыми людьми.
Чёрт.
Закусив губу, я стремительно направляюсь к выходу на улицу. В сад. На свежий воздух. Не хочу больше видеть всех этих людей. Не хочу больше понимать, что ты воспользовался мной ночью по своему усмотрению, а теперь предпочитаешь исчезнуть, когда нужен мне. Не хочу думать о том, что я действительно для тебя лишь повод показать свою власть и то, на сколько я ошиблась, когда думала, что нет ничего страшного, чтобы первый раз прошел едва ли не с первым встречным. Вот только мне кажется, что даже Макс бы попытался быть со мной нежнее, чем поступил ты! Он хотя бы слюняво шептал в мои губы вопросы о том, готова ли я, успокаивающе гладил меня по бедру и пытался приласкать. А ты! Ты душил меня вместо этого! И теперь меня от этого душат обиды.
Почему ты поступил так со мной? Ты... ты ведь всегда был рядом. Всегда берег меня, вытирал слезы с моих щек, если обижали родители. Ты успокаивал меня, если я падала с велосипеда и больно расшибала коленки и ладошки до крови. Ты всегда злился, если кто-то обращался со мной грубо. Ты пугался и белел лицом, если мне было больно. И ты... ты же сам причинил мне боль этой ночью, Инвар.
Это правда было больно. Физически. Морально.
Мне всё больше хочется рыдать. Злые слезы разъедают глаза, я часто-часто моргаю, чтобы не дать им пролиться. Ветер подхватывает мои волосы, когда я оказываюсь на улице. И в сердцах, переполненная эмоциями, я бегу на встречу этому ветру, глубже в сад, где никто не сможет меня увидеть или достать. Где я смогу побыть одна, полностью предоставленная самой себе и своим обидам. Хотя куда больше мне хочется напиться. Мне хочется опрокинуть в себя столько бокалов с шампанским, чтобы потом побежать блевать к унитазу. Мне хочется чтобы меня вывернуло наизнанку физически, потому что я ощущаю себя плохо изнутри.
В какой-то момент я слышу, как за спиной шелестит трава. Шаги? Я убеждаю себя, что мне показалось, и тревожно оглядываюсь назад - сад пуст, только ветер гуляет в кронах деревьев, а где-то совсем рядом каркает ворона. Но стоит мне отвернуться, как я опять это слышу. И мурашки бегут по рукам вверх, сердце замирает в груди. Но я больше не могу обернуться. Я боюсь того, что могу увидеть, если обернусь.
Всё происходит слишком быстро. Я не знаю, почему я снова не кричу, ведь в этот раз я была даже не уверена, что это ты. Чувствую под спиной жесткую кору дерева и испуганно смотрю на тебя огромными от страха глазами. Сердце бьется у меня в груди так быстро, так часто, что мне становится страшно за себя. Я не могу успокоиться, не могу нормально выдохнуть, прижатая тобой к дубу.
Неприятно. Твердо. Слишком жестко.
Ты приказываешь мне молчать. Не просишь даже. И это снова волной обиды подымается внутри меня словно зарождающийся цунами. О боже мой, Инвар, когда эта стихия во мне получит достаточно силы, тебе лучше держаться от меня подальше и не проверять на прочность. А пока я настолько напугана и подавлена, что действительно не могу кричать. Не хочу кричать? Да что там... Я вообще не могу открыть рта, чтобы сказать тебе хоть что-то, хотя на языке так и крутятся-вертятся слова о том, как сильно я тебя ненавижу. Ненавижу, ведь ты поломал все мои мечты! Ненавижу, ведь я представляла себе тебя совершенно другим. Всегда думала, что мой брат самый прекрасный и добрый мужчина на планете. Такой... такой красивый, улыбчивый, добрый, справедливый и умный. Я наделяла тебя всеми этими качествами... Реальность слишком больно ударила по мне, показывая твоё истинное лицо.
Вовлекая меня в поцелуй, ты не спрашиваешь разрешения. И я сначала стою, как громом пораженная, зажатая между тобой и деревом, с упрямо стиснутыми губами, которые ты настойчиво раскрываешь языком. С силой. Властно. Отчего-то я уверена, что если не позволить тебе меня целовать, то ты стиснешь пальцами мои щеки, заставляя открыть рот силой, а я... Я не готова к новой боли, поэтому тихонько всхлипнув и бессильно толкаясь кулаками тебе в грудь, в надежде увеличить между нами расстояние, приоткрываю рот. И ты тут же проскальзываешь языком внутрь, как будто только этого и ждал. Как будто ты путник, который скитался по пустыне и набрел на оазис, а теперь не можешь напиться.
Дрожь разбегается по всему моему телу, когда я чувствую, как твоя рука ныряет мне под юбку. Пальцы пробегаются по резинке моих чулок и я дергаюсь. Дергаюсь и заторможено думаю о том, в какой момент вообще я решила надеть чулки, а не колготки? Почему поступила так бездумно и не обезопасила себя хоть немного? Впрочем, едва ли бы тебя остановила тонкая капроновая ткань, раз уж тебя не останавливает здравый смысл и мораль. Раз уж тебя не останавливает то, что ты - мой брат. В нас течет одна кровь. Нас родила одна мать. Я спала в твой кровати почти всё детство, если ночью мне снились страшные сны. Но ты так восхитительно забиваешь хуй на всё это, потому что я ощущаю, как твои пальцы нетерпеливо отодвигают в сторону тонкий шелк моих трусиков. Я всхлипываю в твои губы в страхе, потому что понятия не имею, чего от тебя ждать. Вчера ты сделал мне очень больно, потому я откровенно страшусь мысли, что твои прикосновения снова причинят мне боль. Алой вспышкой в голове проносятся воспоминания, как я себя чувствовала в тот момент, когда ты вошел в меня первый раз, растягивая и подчиняя, лишая того, что не должно было принадлежать тебе.
Мой первый раз не должен был быть твоим! Он не должен был быть с тобой!
Но он твой.
В этот раз ты действуешь медленно. Твой палец соскальзывает в меня осторожно и бережно, пока ты целуешь мои губы с жестким остервенением, едва не трахая мой рот. От страха я разжимаю кулаки, впиваюсь пальцами в твои плечи и дрожу. Дрожу, когда ты толкаешься в меня пальцем, а потом сразу выходишь снова, чтобы коснуться клитора медленно и ласково, осторожно проводя по нему подушечкой пальца. Я дергаюсь под этим прикосновением. Запоздало пытаюсь сжать бедра так, чтобы не дать тебе прикасаться к моей промежности. Но плевать ты хотел на мои попытки сохранять дистанцию. Ты сильнее. И ты легко ломаешь моё сопротивление.
Я мычу в твой рот, но ты даже не думаешь оторваться от поцелуя, чтобы дать мне сказать. А когда всё же на мгновение отрываешься от моих губ, то смотришь на меня так строго, что я и не могу ничего сказать. Только судорожно хватаю ртом воздух, пытаясь отдышаться. Понимаю, что не могу на тебя смотреть и отвожу взгляд, смотрю поверх твоего плеча, а пальцами сильнее впиваюсь в твои плечи, потому что ты и не думаешь остановиться, продолжаешь меня ласкать.
И это приносит результат.
Я судорожно пытаюсь в очередной раз сжать ноги и отстраниться, потому что чувствую, что напряжение от страха трансформируется, медленно перетекает в напряжение от желание. И это до ужаса пугает меня. Но тело уже сдается под натиском твоих пальцев, поэтому когда ты в очередной раз входишь в меня, я шумно выдыхаю. Это еще не стон, но... так отчаянно близко. И ты берешь меня за подбородок и насильно заставляешь посмотреть на тебя. Наши взгляды сталкиваются и я вижу, как лихорадочно блестят твои глаза сейчас. Неосознанно облизываю влажные губы, боясь представить, что ты видишь в моем лице. О чем тебе говорят мои глаза?
- Отпусти... меня? - мой голос дрожит, надламывается и звучит жалобно. Я сама не понимаю уже, от чего именно он дрожит, потому что когда ты в следующую секунду проводишь осторожно ногтем по моему клитору, я вздрагиваю всем телом и рвано выдыхаю сквозь губы, едва не сорвавшись на стон. Чувствую, что внутри меня становится жарко и влажно. Знаю, что когда ты в следующий раз скользнешь в меня пальцем, то тоже всё это почувствуешь. Щеки заливает румянцем. Я хочу провалиться сквозь землю, но вместо этого вынуждена смотреть на тебя. Ты даже не даешь мне отвести взгляда.
- Я не... Это неправильно...
Неправильно.
И это последний аргумент, который у меня есть.

[LZ1]URSULA, 17 y.o.
profession: золотая девочка;
relations: Invar.[/LZ1]

[AVA]https://i.imgur.com/V4Hc1LS.png[/AVA]
[NIC]Ursula[/NIC]

Отредактировано Denivel Simon (2020-09-07 13:19:57)

+1

18

[NIC]Invar[/NIC]
[STA]твоё чудовище[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/xuLxbCR.png[/AVA]
[LZ1]INVAR, 19 y.o.
profession: золотой мальчик;
relations: Ursula.[/LZ1]

Кто-то рассыпал на землю мою любовь,
пустил по ветру.
Кто-то без спроса разбудил
мою "Белую королеву".

Сгорая в своем огне, я опускаю из вида одну важную вещь. Необычайно важную, а именно, меня совсем не заботит то, как все это проходит через тебя? Что ощущаешь ты сейчас, что ощущала ты этой ночью. Нам не до разговоров, да и что сказать, в ответ на обвинения, которые, безусловно, посыпятся на меня, стоит дать тебе шанс заговорить. Нужно ли пояснять, что я страшусь этого момента, как последний трус, готовый лишь к твоей ненависти, потому что да, моя милая Сули, твой брат больше не тот славный мальчик, полный доброты и наивности, он что-то совсем иное, и ты должна держаться от него подальше.
Держись от меня подальше, слышишь.
Ты могла бы остаться в доме, под защитой всех этих людей, ты могла бы рассказать все отцу и матери, и тогда я бы, наверное, уже просто исчез. Но ты промолчала и это сбивает с толку, это выбивает моего зверя из колеи, он озадачен, его добыча не убегает, не дает азарта погони, она послушно замирает и сама поворачивается лицом к своему палачу.
И я вижу, как страх плещется в твоих зрачках, готовый перелиться через край в любую секунду и затопить тебя с головой, чувствую, как ты пытаешься оттолкнуть меня, но силы слишком не равны, моя маленькая фарфоровая балерина. Я уже забрал твою невинность, и лишь раззадорил сам себя, мне мало, мне хочется больше, мне нужна твоя бесспорная капитуляция и признание. Но не уверен, что смогу получить все это, по крайней мере, разговорами, поэтому остается брать силой.
Слова слетают с твоих губ, перемешанные со вздохами и всхипами. Не плачь, моя принцесса, если твоя тушь потечет, то возникнут вопросы, а ты же не хочешь на них отвечать. Ведь так? Тебя будет мучать стыд и, в конце концов, придется выдумать какое-нибудь дерьмовое оправдание, чтобы от тебя отстали.
Не правильно.
Не правильно?
Все верно, это просто чертовски не правильно, греховно и бесчестно по отношению к тебе, ко мне,  к нам обоим, судьба – сучка или какая – то злая шутка создателя, что придумал двух людей, так схожих изнутри и снаружи, идеально дополняющих один другого, что вместе они создают единое целое, и одновременно поставив под самый глубокий моральный запрет их любые попытки к сближению, чтобы они мучались, пока не сойдут с ума.
Хотя я бы не отказался провести с тобой всю жизнь в доме скорби, ты просто не знаешь, как там спокойно и никто не лезет со своими советами, нравоучениями, запретами, нет я сейчас серьезно. Там просто безумно одиноко, когда ты знаешь, что за теми стенами у тебя была другая жизнь, но со временем границы между прошлым и настоящим становятся столько размытыми, что ты уже не понимаешь, что было, а что лишь приснилось.
Я там был. Я знаю. Нам было бы хорошо вдвоем там…
- я не могу тебя отпустить. – Шепчу, проходясь губами по открытым плечам и, сжимая ладонью маленькую грудь Урсулы, через ткань платья, вызывая ее рваный вдох, - не могу, понимаешь. – Прижимаюсь лбом к ее лбу, для чего мне приходится наклониться к ней еще сильнее, и этот порыв сейчас исходит от того Инвара, которого ты когда-то знала, от того, который играл с тобой, доставал занозы из твоих детских маленьких ладошек, дул на колени, когда ты падала и разбивала их до крови. Хочу, чтобы ты действительно поняла, что я не могу от тебя отказаться, ни после стольких лет сопротивления самому себе и той агонии, что я перенес вдали от тебя. Никогда мне не казалось, что это может пройти, потому что я с самого начала знал, что болен. Болен тобой и ни одни доктор не сможет этого исправить.
Нынешний же Инвар жестокий ублюдок, с извращенной фантазией, злой звереныш, выбравшийся из заточения, готовый рвать своих врагов на части, желая ощутить вкус их крови у себя во рту.
Я слышу твой шепот, где то на перефирии сознания, даже могу понять, что он значит, хочу крикнуть тебе «заткнись», потому что твои мольбы услышаны, но совсем бесполезны, и не прекращаю мучать нас обоих.
И твое тело сдается, когда я в очередной раз проникаю пальцем внутрь тебя, я могу ощутить этот момент, когда впервые ощущаю влагу на своей коже, и во мне просыпается какой-то гордый зверь, который хочет зарычать на весь мир. Смотрите, это моя женщина и она хочет меня. Хочет, теперь я просто уверен в этом, она начинает дрожать в моих руках, ее рот приоткрывается, а щеки заливает румянцем, и эта картина навсегда останется в моей голове, потому что прекраснее зрелища я еще не видел, и хочу повторить снова, еще даже не закончив на этот раз. Лицо Урсулы искажено напряжением, когда я ввожу уже два пальца глубже, подушечкой большого потирая горошину ее клитора, и да! Я могу чувствовать его пульсацию. Все это так ново и поистине волшебно для меня, что хочется рассмеяться как ребенку.
Знаешь ли ты, что со мной все это тоже впервые, и я как Колумб желаю открыть и познать твое тело, научиться доставлять тебе удовольствие, изучить твои желания и возможности, испытать самого себя. А потому я целую тебя, проводя языком по твоим губам, и захватывая нижнюю, она чуть припухшая и так хорошо ложится в мой рот, словно и была для этого создана, прижимаясь к тебе, трусь о твои бедра, хочу опутать тебя всю, как паук, изгнать из твоих мыслей всех, кроме меня, как в моих мыслях также существуешь только ты. И если бы не желание увидеть тебя хотя бы еще один раз, меня бы здесь уже не было.
И, наверное, я не совсем идиот, потому что отчетливо вижу все доказательства того, что ты хоть что-то да ко мне ощущаешь, иначе была бы ты такой влажной сейчас, мурчала бы как котенок в моих руках, когда нас могут в любой момент обнаружить. Но ты открылась мне и больше не сопротивляешься, разве жертвы насильников истекают смазкой от их касаний? И эти открытия дают мне робкий шанс надеяться…
- кончай, - глажу тебя по щеке, заглядывая в глаза, и не могу не улыбнуться, они закатились, а тело напряженно застыло, и физически ощущаю ту волну, что проходит через всю тебя, так стремительно освобождая, что и сам вздрагиваю, чувствуя как по моим пальцам стекает доказательство твоего оргазма, теплое и тягучее, что хочется непременно его попробовать, чем я и занимаюсь, осторожно, на этот раз, выходя из тебя. Твой вкус перекрывает все мои сожаления от того, что все закончилось. И, посасывая свои пальцы, я медленно возвращаюсь в реальность этого мира, начиная слышать и видеть что-то кроме тебя.
Я слышу, как гости выходят на веранду, а значит, скоро будет салют, а значит, кто-то из них может вообще случайно зайти сюда и увидеть нас, увидеть, как ты тихо стонешь, пытаясь бороться с желанием, пока не кончаешь на моих пальцах, дрожа всем телом и цепляясь за мои плечи уже не от злости, сжимая мои пальцы внутри себя и ощущать это невообразимо приятно, как и осознавать, что твой первый оргазм тоже принадлежит мне. Как жаль и как повезло, что это только что закончилось. Но ты все еще злишься и спустя только несколько секунд начинаешь бороться со мной, отталкивая.  Глупышка. Убираю влажную прядь с твоего лба, что выбилась из прически и улыбаюсь чисто по –мальчишечьи, как когда-то, совсем в другой жизни, такой далекой, что кажется и вовсе случилось не со мной, и начинаю говорить, слова вертятся на языке, уже готовые сорваться.
- мне и правда… - не успеваю закончить, и моя улыбка переходит в оскал зверя, и я резко оборачиваюсь, потому что шаги все ближе и ближе к нам, и сейчас это вообще не к месту, не тогда, когда я собирался поговорить, наконец, со своей сестрой, и надо же, гребаный сын судьи выходит прямо из-за кустов, вальяжно сунув одну руку в карман брюк. Прохожусь по нему взглядом, и понимаю, что мы закончили как раз вовремя. Ты кончила вовремя. Идиот ничего не видел, иначе бы выглядел сейчас совсем по другому, но только на хрен он нам здесь нужен.
- что вы здесь делаете? Сейчас будет салют в честь первого тура выборов вашего отца, и вся палата высказать за его участие в следующем туре. – Ян говорит медленно, смакуя собственный голос, и наверняка ощущает себя просто охуенным, смотрите ка, я разбираюсь в политике, и ни разу не сбился, выдав столь длинную для моего мозга фразу.
Я лишь привычно молчу, буравля его недобрым взглядом, от которого он начинает волноваться. Что было бы, узнай они все, что я не приехал из Лондона на каникулы, чтобы поддержать отца, а вышел из дурки, где провел четыре года под седативными и наркотическими препаратами.  Склоняю голову на бок и вдруг хмурюсь, мне не нравится, что этот смазливый сукин сын так много знает о политических амбициях Энтони, что он вообще приглашен на этот прием, и что уже второй раз за пару часов оказывается в критической близости от моей сестры. Возможно, это просто совпадения, но я в них не верю, и, толкнув Яна плечом, когда прохожу мимо, я выхожу на аллею, ведущую к поляне, где гости с бокалами шампанского уже собрались.
Едва ли мне стоит опасаться сейчас, что Урсула хотя бы взглянет на этого слизняка, которого я бы мог раздавить ногой, но не хочу, чтобы чертова слизь прилипла к ботинкам.
Ночной воздух чист и свеж, полная луна красиво светит в небе, привлекая внимание. Романтика? Мне хочется вернуться к дереву, под которым я оставил Урсулу, взять ее за руку и увести за собой, сначала долго смотреть, как огни фейерверков освещают ночь, а потом спрятаться с ней где-нибудь до утра, но, конечно же, я так не сделаю, и не потому что не хватит смелости или наглости, я давно забыл каково это, чувствовать стыд, а потому что я не хочу заставлять тебя делать сложный выбор. Пока не хочу, но так будет и довольно скоро.
Тряхнув головой, ощущаю на себе взгляд, и волосы на затылке встают дыбом, как наэлектрилизованные. На меня смотрит Энтони, стоя в нескольких шагах, и этот взгляд не предвещает ничего хорошего, еще слишком свежо его нападение в моей комнате, а каждый день. Проведенный под одной крышей лишь действует нам на нервы. Интересно, что он видел или о скольком догадывается. Не настолько же он туп, чтобы не замечать очевидных вещей. В этом доме происходит слишком многое и когда-нибудь граната рванет, разрываясь на осколки.
Как жаль, что я не могу видеть глаза Урсулы, в которых пляшут отражения огней, когда первый залп салюта разрывает небо, красные, зеленые, фиолетовые, многоцветие поражает, и некоторое время я смотрю в небо, а потом, развернувшись медленно ухожу в дом, какой-то обессиленный, спотыкаясь на каждом шагу. Наливаю себе стакан виски, плюхаясь в кресло и вытягиваю ноги, в панорамные двери мне хорошо видно, как гости начинают расходиться, когда последний залп взрывается в небе, праздник окончен. Мне нельзя пить. Но сейчас почему то хочется. И сделав один большой глоток, я блаженно прикрываю глаза, ощущая, как алкоголь проходит по телу, приятно согревая и немного щекоча все внутри меня. А потому пропускаю удар в лицо, довольно мощный, чтобы из носа тут же брызнула кровь, и даже открыв глаза, я видел лишь темноту. Сдавленный вскрик матери, и громкий вопль «Отец» от Урсулы, различаю только голоса. Сильные руки хватают за отворот рубашки, сдергивая с кресла и швыряя на пол, а потом еще один удар, и еще, они сыплются, а я не могу даже сопротивляться, пока не вернется зрение, лишь прикрываю голову руками, но это помогает мало. Энтони в бешенстве, его тяжелое дыхание отчетливо слышно в звенящей тишине.
- маленький ублюдок. Я засуну тебя обратно, и ты сгниешь в той дыре, и никогда не увидишь даже белого света – Энтони шипит мне в лицо, наклонившись слишком близко и это его ошибка, потому что я бью его в ответ также по лицу, заставляя схватиться за нос, пока сам медленно встаю на ноги.
- некрасивое будет лицо, если я его разобью, что скажет пресса? – Смотрим друг на друга с такой ненавистью, что она кажется осязаемой, способной проесть насквозь. Энтони выдыхает и говорит уже громче, чтобы слышали все мы.
- Ян будущий муж Урсулы, это пойдет на пользу всем нам, поэтому будь  с ним милой. – Мужчина обращается уже к своей дочери, трогая нос на предмет опухоли. А я не верю своим ушам. Гребаный урод, он не может так сделать! Но он сделает, и я буду бессилен что-либо предпринять. Хотя так возможно и будет лучше для нее. Девочка будет жить и наслаждаться, а призрак вернется в свою могилу, чтобы больше не отравлять ей жизнь. Кровь стекает по моей рубашке и руке, на виске уже набухает шишка от удара, а живот болит так, что приходится согнуться и сесть на пол около кресла, в попытке собраться. И тут происходит неожиданное. Мать кидается ко мне и взяв мою голову руками, плачет, прижимая к себе. Мне приходится стиснуть зубы от противного чувства отторжения и нелюбви к этой женщине, которая носит звание моей матери лишь номинально, по сути никогда не являясь ею, она никогда не утешала меня, не после визитов Энтони. во всяком случае. И потому решительно отстраняюсь, глядя на своб мать и вижу столько боли в ее глазах. Чувствую во рту кровь, проверяя зубы на целостность и сплевывая кровь со слюной прямо на пол, а потом неуклюже поднимаюсь, держась на живот и хромаю в сторону лестницы. хватаясь рукой за перила, оставляя позади себя трех людей разбираться между собой самим. Мне хочется в душ. смыть кровь и лечь в постель, потому что я чувствую озноб охватывающий мое тело и знаю, что он предвестник темноты, что скоро укроет меня.
Праздник окончен, дамы и господа.

Отредактировано Guinevere Grey (2020-09-09 11:36:11)

+1

19

Застигнутая тобой врасплох, я тяжело и сбито дышу. Стараюсь выровнять предавшее меня дыхание, плотно при этом сжимая губы, цедя себе воздух через нос - не помогает. Мне ничего не помогает, потому что твоя рука, черт возьми, находится у меня между ног! Бескомпромиссно и так по-хозяйски. Ты не оставляешь мне выбора, не оставляешь мне шанса и потому моё возбуждение под твоими руками наливается и зреет, укрепляет свои позиции. Я ненавижу себя за это. Я ненавижу тебя за это. Я ненавижу нас, Инвар! Как можно было опуститься до такого, чтобы прижимать собственную сестру к дереву, словно грязную шлюху, которая ничего не стоит? Как можно было опуститься до такого, чтобы испытывать возбуждение в тот момент, когда с тобой поступают против воли?
Но я чувствую. Ощущаю, как тугой узел внизу живота становится все ощутимее с каждым твоим ласкающим меня движением. И от этого меня прошибает такой стыд, что я понятия не имею, как буду после этого смотреть в глаза родителям. Как я вообще буду на кого-то смотреть после этого? Я грязная. Грязная извращенная девчонка! Я хочу собственного брата и как бы я не отнекивалась от этого, желания оказываются сильнее - тело сдаёт меня с потрохами. А ты даже не причиняешь мне в этот раз боли, чтобы я могла разреветься, ненавидеть тебя сильнее, не испытывать удовольствие. Я бы хотела, чтобы во мне сейчас плескался только страх. Я так отчаянно этого желаю!
Увы.
Вселенная как всегда глуха к моим желаниям. Вперемешку со страхом я испытываю болезненное возбуждение и невыносимое желание получить удовлетворения от твоих пальцев, ласкающих меня. Вперемешку со страхом я чувствую отголоски отвратительного торжества где-то глубоко внутри меня - ты сделал меня своей, отняв мою невинность. Я не хочу себе признаваться, пока просто не в состоянии этого сделать, но... мне это, видимо, нравится.
Мерзко.
И хорошо. До отвратительного хорошо, когда твои губы влажно шепчут, что ты не можешь меня отпустить. Не можешь! Какая глупость, честное слово, мне хочется рассмеяться тебе в лицо и сказать, что у тебя есть способ меня отпустить - просто перестань прижимать меня к дереву и убери руку из-под подола моего платья. Но я не смеюсь. Я выдыхаю глухой стон, когда твои губы целуют открытую и такую доступную кожу моего плеча - мурашки расползаются по мне во все стороны. Ты сжимаешь рукой мою грудь и вместо того, чтобы вжаться плотнее спиной в дерево, в попытке избежать контакта с родным братом, я выгибаюсь в пояснице и вжимаюсь сильнее в раскрытую ладонь. Больше. В этот момент я хочу больше. Я хочу чувствовать, как ты едва не до боли сжимаешь мою плоть. Я хочу, чтобы ты укусил меня за шею, может быть это смогло бы отрезвить нас обоих?
Я больше не могу просить тебя остановиться, потому что сильная волна возбуждения прошивает низ моего живота так, что я едва не задыхаюсь. И дрожу, дрожу в твоих руках, когда ты снова уверенно скользишь пальцем внутрь меня, безусловно ощущая, как я на этот раз намокла. Я знаю, что начни ты сейчас во мне двигаться и я потеку по твоим пальцам скользкой смазкой, безумным возбуждением. И ты делаешь это - возвращаешься в меня двумя пальцами при новом поступательном движении, заставляя сжаться вокруг тебя пульсирующим желанием. Есть желания, которые невозможно скрывать и это - самое сильное.
Я хочу тебя.
Я часто думала о тебе перед сном или в ванной, или черт знает где еще. На самом деле я думала о тебе по пути в школу. Я думала о тебе в примерочной торгового центра, в общественном туалете, в машине личного водителя, за обеденным столом рядом с родителями. Мерзкая греховная девчонка! Я думала о тебе абсолютно везде. Но никогда... еще никогда я не хотела тебя так же сильно и отчаянно, как в этот самый момент, прижатая спиной к грубой коре высокого дерева, когда сквозь облака проглядывает белый диск луны, а где-то в доме проходит пышный прием. И мы рискуем попасться. От страха быть обнаруженными кружится голова, подскакивает адреналин и мне нравится и не нравится это одновременно. Сердце почти замирает в груди в панике, когда я вдруг представляю, что об этом узнает отец (а еще хуже, если увидит собственными глазами). Но я почти обезумела от возбуждения при мысли, насколько пошло и горячо делать это в такой ситуации. С братом. Братом!
Глаза едва не закатываются от удовольствия, пока твои пальцы движутся во мне с влажным звуком, и я решаю прикрыть их. Черные, густо накрашенные ресницы, дрожат на щеках. Прическа наверняка растрепалась и я выгляжу теперь потрепанной, но мне всё равно сейчас. Мне так сильно всё равно, лишь бы твои пальцы продолжали ласкать меня, распаляя, доводят до пожара. Мне действительно очень жарко и грудь вздымается так рвано и тяжело от сбитого дыхания. Я кусаю губы, чтобы не стонать слишком громко и мечусь под твоими руками, не зная куда себя деть. Я не могу терпеть. Это невозможно. Слишком хорошо, слишком острые ощущения и я почти готова от них разрыдаться.
Больше. Я хочу больше тебя, а ты словно чувствуешь это мое желание, потому что снова находишь мои губы своими, терзая их в поцелуе так, что я всхлипываю тебе в рот, разгоряченная и сбитая с толку. Мне плохо. Мне хорошо. Так невероятно, что я давно забыла о том, как мерзко саднило влагалище сегодня с утра, как всего несколько минут я боялась твоих прикосновений, потому что мне всё еще было немного больно, а теперь... Теперь я не чувствую ничего кроме желания быть твоей в эти минуты.
Когда ты шепчешь мне фатальное "кончай", я больше не могу терпеть, настолько происходящее похоже на сбывшийся эротический сон. Рот приоткрывается, я прогибаюсь в пояснице, сильнее сжимаю твои пальцы, закатываю от удовольствия глаза и до боли впиваюсь ногтями в твои плечи.
Откинувшись на ствол дерева, я пытаюсь привести в порядок сбившееся дыхание, но вместо этого чувствую только то, как сильно дрожат мои ноги, что я едва стою на ногах теперь. Румянец было схлынул с щек, но я тут же снова вспыхнула, когда увидела, как уверенно ты облизываешь пальцы, которые только что были во мне. В смущении отвожу взгляд и хочу просить тебя этого не делать, не совсем уверенная в том, что это нормально. И нормально ли то, что я, не смотря на разрядку, тут же почувствовала, как что-то шевельнулось внутри меня от мысли, что тебе нравится мой вкус?
Но я чувствую, как вместе с этим внутри подымается уснувшее раздражение, и обида, и злость. На тебя. На себя. На весь этот мир, в котором я не могу быть твоей, а ты не можешь быть моим. Более того, сейчас я совершенно не понимаю, что движет тобой вот уже второй день? Ты всё еще хочешь меня проучить? Может быть наказать? Или думаешь, что можешь пользоваться мной сколько угодно, ведь я всегда под рукой? Считаешь, что глупая сестренка так сильно тебя любит, что всё вытерпит?
Обидные мысли бурлят под кожей и агрессия просится наружу. Я слышу, как на веранде раздаются шаги и голоса, и это придает мне сил - еще дрожащими руками отпихиваю тебя от себя, закусив зацелованную губу до боли. Ты же улыбаешься мне чисто и искренне. Улыбаешься так, как давно не улыбался, и я задыхаюсь от этой улыбки, теряюсь в пространстве и времени, перестав пихаться в ту же секунду.
Идиллия царила несколько мгновений, в течение которых ты улыбался и убирал с моего взмокшего лба прядь волос, а я смотрела на тебя во все глаза, влюбленная и разгневанная одновременно, чувствующая как всё еще болезненно пульсирует клитор в тесных трусиках.
А потом всё рухнуло с появлением Яна. Посыпалось на пол как карточный домик, на который неосторожно дунули со стороны. Я вздрогнула и рассерженно взглянула на источник голоса, недовольно нахмурила брови. Не надо было никаких разговоров или тайных жестов, чтобы понимание того, что мы оба не рады этой компании, заструилось между нами в воздухе. От высокомерного тона Яна мне захотелось вывернуть содержимое своего желудка прямо ему под ноги, но я удержалась. Лишь неприязненно передернула плечами и по-детски обиделась, когда ты ушел и оставил нас наедине. Честное слово, я уже достаточно сегодня пообщалась с этим человеком на свой скромный взгляд. А теперь была вынуждена вернуться с Яном к остальным гостям, чтобы посмотреть фейерверк.
Фейерверки я любила с детства. Мне всегда нравилось, как яркие белые-зеленые-фиолетовые-розовые всполохи способны раскрасить черное ночное небо, усыпанное редкими звездами. Мне всегда нравилось, как от каждого залпа словно дрожит воздух, раздается грохот, а за ним следует прекрасное представление, в котором тысячи звезд осыпаются с неба и можно на секунду представить себя принцессой или придворной дамой или вообще феей-крестной, которая этот самый фейерверк и сотворила.
Но реальность жестока. В этой реальности нет принцесс и фей-крестных, есть только я; Ян, который противно бубнит около моего уха; отец, которого не интересует ничего кроме карьеры; слепая, словно ничего не видящая мать и брат, который меня трахает. При мысли о Инваре я на секунду прикрываю глаза и пробегаюсь языком по губам, которые все еще саднит от множества поцелуев и покусываний. Правда в том, что я настолько ненормальная сама, что мне понравилось произошедшее в саду. Правда в том, что я гребаная извращенка, и вопреки тому, что злость клокочет во мне от несправедливости случившегося, я всё равно осознаю – я и сама этого хотела. После салюта мне обязательно нужна найти Инвара. Мне обязательно нужно поговорить с братом и объяснить, что так не может продолжаться дальше, потому что мы родные люди, кровные родственники, потому что это грязно и мерзко, но… как это может быть мерзко, если было так хорошо? Мысли настолько сильно путаются в голове, я не могу определиться с собственным отношением к происходящему, а потому еще больше выхожу из себя. В гневе мне хочется топнуть ногой, а про цветные всполохи огней в небе я и вовсе забываю, увлеченная происходящим внутри меня куда больше того, что происходит снаружи. В какой-то момент я даже забываю, что рядом со мной кто-то есть. И когда этот кто-то кладет мне руку на талию, я тут же стряхиваю её, выныривая из своих мыслей резко и полностью. В недоумении смотрю на Яна и тревожно качаю головой, попятившись назад и тут же обо что-то споткнувшись. Мне хватает равновесия удержаться на месте, но на молодого мужчину я смотрю неверящим взглядом, полным страшного осознания. Тошнота подступает к горлу и я с шумом втягиваю в себя воздух. Ощущение, что на меня надели и туго затянули ошейник.
Злости во мне становится всё больше.
Когда гости расходятся, я иду в дом следом за отцом и матерью, уверенная в том, что теперь мне стоит поговорить не только с Инваром. От неприятной догадки, почему Ян вился около меня весь вечер, мне покалывает подушечки пальцев и сводит челюсть. Я стискиваю зубы так, что становится больно. Но это ненадолго.
То, как кулак отца летит в твое лицо, я вижу словно в замедленной съемке. Я начинаю кричать раньше, чем осознаю, что крик вообще принадлежит мне. Внутри что-то обрывается, сердце падает куда-то в пятки, я задыхаюсь приступом моральной боли, когда вижу, как кровь брызжет из твоего носа на белую рубашку, расплываясь по ней алыми пятнами. Хочу броситься к тебе, закрыть тебя своим тоненьким телом, встать между тобой и отцом, но мать больно хватает меня за руку и дергает назад. Она держит меня в кольце из своих рук, пока я брыкаюсь и отбиваюсь, говорит мне какие-то слова о том, что я не должна лезть в этот мужской конфликт. Гнев вскипает внутри меня, заливает собой всё моё существо и я ликую в тот момент, когда брату удается заехать по лицу Энтони и подняться на ноги. Мать наконец-то ослабляет хватку и я готова сорваться к тебе, чтобы вытирать с тебя кровь, чтобы пожалеть и осмотреть повреждения, чтобы вызвать скорую, если будут нужно, но тут голос Энтони низвергает меня в ад всего одним предложением.
«Ян будущий муж Урсулы».
Я смотрю на отца и не верю. Моргаю пару раз для точности, чтобы проверить не изменится ли картинка. Но все остаются на своих местах. Отец, лицо которого искажено гневом. Всхлипывающая мать. Брат, перепачканный собственной кровью. В ужасе широко распахнув глаза я оседаю на пол, уставившись в одну точку. Чувствую, что меня трясет. Меня на самом деле трясет от ярости, которую я испытываю. И когда мне кажется, что мои чувства на пределе, отец швыряет в меня фразой: «Будь с ним милой».
Внутри меня что-то лопается.
Жду, что придут слезы. Что они привычно окропят мое лицо, потекут по нему струйками, заставят меня захлебываться рыданиями и вместе с тем принесут облегчение. Но ничего этого нет. Только глухая ярость внутри меня плещется от края до края. И больше ничего. Ни-че-го. Предложи мне сейчас кто-то выбрать фотографию для надгробия отца, и я бы это сделала. Сделала бы это, потому что сейчас хочу чтобы он сдох. После того, что избил собственного сына! После того, что пытается навязать мне брак с не любимым человеком.
- Я не корова, которую ты купил на ярмарке, папа, – слова взлетают под потолок и ударяются в спину Инвара, который смог наконец-то подняться на ноги, неловко отпихнув от себя мать. Ты уходишь в свою комнату, на свою территорию и я могу это понять. Больше всего мне хочется броситься за тобой, помочь тебе, но так уж вышло, что у меня тут один незаконченный разговор.
- И я сама буду выбирать, за кого мне выйти замуж. Ты не можешь решать за меня, – голос дрожит от злости, но я говорю четко и уверенно. Не кричу и от этого звучу еще более угрожающе. Энтони же смотрит на меня в замешательстве, словно не ожидал увидеть отпора от маленького аленького цветочка. Давно решил, как я буду жить дальше? Да пошел ты на хуй, папа!
- Вы с мамой родили меня, чтобы я была счастливой, или чтобы я была ценной валютой и выгодой партией? Я живой человек, а не вещь, – смотрю прямо, выплевываю слова перед собой и жду, когда отец выйдет из себя. Но он отчего-то зверски спокоен, даже начал покачиваться с пятки на носок в своих идеальных туфлях. Даже слушает меня через слово, уверенный, что всё равно поступит по-своему. И это злит настолько, что я хочу ударить его.
- Мы поговорим об этом, когда ты успокоишься, Урсула, – только и выдает отец и уводит рыдающую мать в спальню. Я стискиваю кулаки и сжимаю плотно зубы. Еще какое-то время сижу одна посреди огромного зала на первом этаже, окруженная роскошной обстановкой, в попытке унять бешено колотящееся сердце. Не знаю, сколько проходит времени перед тем, как я подымаюсь на ноги. С удивлением отмечаю, что они даже не дрожат. Взгляд падает на небольшую лужу крови, что осталась после драки. Я прохожу мимо, зная, что с утра придет прислуга и всё уберет. Уберет оставшиеся то тут, то там, фужеры. Протрет все столы и другие поверхности, помоет пол, наведет идеальную чистоту и не будет задавать вопросов. С этими мыслями я хватаю сначала один бокал, сама еще не до конца понимаю, зачем его взяла. Выпить? Нееееееет. Идея резко стучится в голову и я даю ярости выход, швыряю дорогой хрусталь об пол, он разбивается, разлетается вдребезги и это отдается во мне сладким удовлетворением. Но этого так чертовски мало. И я хватаю еще один бокал, а за ним еще-еще-еще. Я останавливаюсь только перебив целую гору грёбаного хрусталя. Останавливаюсь и оглядываюсь по сторонам, удовлетворенно улыбаясь. Одна посреди царящего хрустального безумия.
Когда я иду к лестнице, под ногами хрустят осколки. Я знаю, что это чистого рода везение, что ни один из них не проткнул тонкую подошву туфель насквозь. Но должно же мне сегодня повезти хоть в чём-то?
На втором этаже я прохожу свою комнату мимо, вглядываюсь в пустоту коридора впереди и пугаюсь собственной тени. Но всё же делаю еще несколько шагов вперед и толкаю дверь в твою комнату. Да, я вхожу в обитель своего брата без спроса и разрешения, но едва ли это сейчас действительно имеет хоть какое-то значение. А вот дверь за собой я плотно закрываю, остаюсь при этом незамеченной, а затем, не колеблясь ни секунды, защелкиваю и замок тоже. Сегодня итак слишком много нарушенного личного пространства.
- Инвар? – я зову тебя по имени и оглядываюсь во мраке комнаты, а затем замечаю, как ты сидишь около кресла, привалившись к нему спиной. Наверное, не хватило сил дойди до душа. Я тут же бросаюсь к тебе и падаю рядом на колени, больно стукнувшись о жесткий паркет. Но боль очень кстати. Боль отрезвляет и дает мыслить более здраво, когда я заглядываю в твое лицо, все еще перепачканное в крови. Она больше не течет из носа, но окинув взглядом всего тебя, я прихожу к выводу, что одежда перепачкана, ей надо в стирку, а тебе – в душ.
- Как ты себя чувствуешь? Я могу… я могу вызвать врача, Инвар, – предлагаю я, заранее зная, что ты откажешься. Горькие слезы жгут мне глаза, но я не плачу. Я совершаю над собой усилие и улыбаюсь тебе. Улыбка, наверное, получается кривоватой, но это ничего, правда? Я неловко скидываю с затекших ног туфли, только теперь понимая, как они на самом деле устали и болят, а сама тянусь к твоим перепачканным кровью губам и касаюсь их в мимолетном жесте, чтобы просто показать, что я рядом. Я рядом не смотря на то, что между нами было. Я рядом, хоть всё ещё сержусь на тебя и на то, что ты меня изнасиловал. Не говорю ничего из этого вслух, просто надеясь, что ты поймешь и без слов. Конечно, нам бы стоило обсудить случившееся, но сейчас совсем не время. Мне хочется спросить, почему отец так жесток по отношению к тебе, почему считает, что имеет право бить тебя, но и этот вопрос я не задаю. Просто наполняюсь ненавистью к человеку, который посодействовал моему появлению на свет. Как оказалось, только для того, чтобы после меня можно было выгодно «продать».
Ублюдок.
- Тебе нужно в душ. Я помогу. Я с тобой. Облокотись на меня, и мы сможем подняться. Хорошо? - Я с замиранием сердца смотрю на тебя покрасневшими от невыплаканных слёз глазами.

[LZ1]URSULA, 17 y.o.
profession: золотая девочка;
relations: Invar.[/LZ1]

[AVA]https://i.imgur.com/V4Hc1LS.png[/AVA]
[NIC]Ursula[/NIC]

Отредактировано Denivel Simon (2020-09-15 21:41:05)

+1

20

[NIC]Invar[/NIC]
[STA]твоё чудовище[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/xuLxbCR.png[/AVA]
[LZ1]INVAR, 19 y.o.
profession: золотой мальчик;
relations: Ursula.[/LZ1]

Семь лет назад.
Мне было двенадцать. Мне было плохо. Я всего лишь был испуганным маленьким мальчиком, который мочился в штаны, когда в его комнату заходил отец.
Не помню, почему это пришло мне в голову, не помню, почему подумал, что это будет хорошая идея. Все было будто не со мной, хотя я четко осознавал, что должен сделать, когда мучался до поздней ночи, борясь со сном изо всех сил, ведь если я усну, ничего не выйдет, а я так больше не смогу. Урсула? Что будет с ней? Я ведь оставляю ее одну в этом мире, а мы всегда держались друг за друга. Но отец вроде любит ее, или просто хорошо притворяется… Эта мысль заставляет волосы на моем теле вздыбиться, я не хочу для нее подобной участи, но и не могу так больше жить. Мысли мечутся хаотично, желание увидеть ее затмевает все остальное, но если я это сделаю, то уже не хватит силы духа исполнить задуманное.
Прощай, Сули, я лишь надеюсь, что тебе повезет больше, чем мне.
Дом тих и безмолвен, включаю свой ночник на стене, и бледный фиолетовый цвет освещает детскую комнату. Достаю из –под матраса припрятанный острый нож, не столовый, которым и масло то трудно наковырять, а настоящий, каким наш повар разделывает внутренности курицы. Он острый и такой длинный в моих детских еще ладонях.
Вдох-выдох. Закрываю глаза, потому что не могу смотреть, потому что мне страшно, потому что я не хочу умирать. Но прижимая лезвие к своему запястью, я делаю первый надрез на выдохе и открываю глаза.
Ни – че –го. Убить себя не так - то просто, как мне казалось. Будь я умнее, я бы выбрал лезвие из отцовской бритвы, потому что нож только причиняет боль, а порез больше похож на царапину, из которой не появилось и капли крови. Отчаяние топит меня, и слезы, стекая по лицу прямо в рот, заставляют задыхаться. Сижу на кровати, низко свесив голову, так что прядь белых волос лезет в глаза, и не знаю, что делать. Шмыгаю носом, дурацкий нож! Бессилие накрывает и я уже не я, а кто-то чужой,  тот, что с ожесточением стиснув зубы, ковыряет ножом для потрохов свои запястья, пытаясь добраться до вен. Но я же видел их! Вот они. Синие на мертвенно-бледной коже, их паутина тянется до самого локтя.
Кровь выбегает вдруг в какой-то момент, сразу из обеих рук, заставляя меня улыбнуться. Получилось. Удовлетворенный своей победой, я сжимаю нож в руке, укрываясь одеялом с головой, и закрываю глаза, в ожидании освобождения. Могу чувствовать, как кровь толчками вытекает из проткнутых в порыве жестокости запястий, и мне больно, но я терплю, ведь за этой болью придет освобождение, а значит оно того стоит.
Наше время.
Сейчас я ощущаю вкус крови во рту и, сглатывая её, шумно выдыхаю, глядя в окно на полную луну, что сегодня особенно печальна, а потом кручу на запястьях кожаные манжеты, шрамы под ними чешутся время от времени, поэтому сдвинув край чуть в сторону, я растираю уродливый заживший порез указательным пальцем, тем самым, кстати, который заставил кончить сегодня мою сестру, и это вызывает невольную, хоть и слабую улыбку. Сейчас все это кажется лишь иллюзией, очередным бредом в моей горячке после прихода от уколов, которыми щедро накачивают доктора в клинике всякий раз, как только взгляд мой начинает проясняться. За семь лет проведенных там я почти разучился различать где иллюзии, а где реальность, все же доктора не зря получали столь щедрые суммы от Энтони все это время. Наверняка я выгляжу убого сейчас, весь в крови, побежденный, уползший зализывать раны. Плевать. В клинике бывали дни и похуже, когда я ходил под себя и пускал слюни с дебильной улыбкой безмятежности.
Не вспоминать!
Цепляюсь пальцами за волосы, расчесывая кожу головы до боли, но что мне еще остается, я готов сделать что угодно, лишь бы не быть загнанным в ловушку собственного подсознания наедине со своим кошмаром. Там я всегда один и монстры в темноте неизменно крупнее и сильнее меня, итог всегда одинаков - меня ловят, приковывают наручниками к койке и вливают в вену «лекарство».
Зуд под кожей головы лишь усиливается, когда я слышу осторожные шаги. Так осторожно здесь может ходить лишь один человек, но я не поворачиваю голову, а даже когда вижу перед глазами подол твоего черного платья, все еще пытаюсь не замечать, и смотреть сквозь тебя. Пока не слышу, как с твоих губ срывается мое имя и твое лицо уже так близко, рядом с моим, что я невольно улыбаюсь.
- Сули? – До конца не верю тому, что ты здесь. – Зачем ты пришла? Если тебя найдут, если поймают… - Сестра смотрит глазами полными слез и кажется, совсем не понимает, в какой опасности оказалась. Глупая девчонка. Глупая и все такая же красивая, даже с покрасневшими глазами и трясущимися губами. – Врача? Нет, не нужно, никогда не предлагай мне этого. – Говорю с блеском в глазах, нехорошим блеском, и сильно сжимаю ладошку девушки, облизывая свои губы, как заправский клиент дурки. По ее щекам текут слезы. Зачем? Из-за меня? Поднимаю руку, стирая мокрые дорожки.  – шшшш….никогда не смей плакать из-за меня, слышишь.
Она что-то бормочет, слов не разобрать, да и их смысл ускользает от меня, что-то про то, что мне нужно в душ, наверное, и правда нужно, кровь на рубашке уже начала подсыхать к этому времени.
Послушно встаю и иду за ней, пошатываясь и врезаясь во все углы в своей комнате, пока мы не оказываемся в ванной, где я сжимаю запястье сестры так крепко, как только могу, причиняя ей боль, но мне страшно. Я боюсь, что она исчезнет, что ускользнет и растворится, а я останусь ни с чем. Один. Но точно также я боюсь, что они придут и за ней, и упрячут мою прекрасную девочку в этот ад, из которого почти невозможно вырваться. Трясу головой, потому что чувствую, как меня накрывает. Как начинаю галлюцинировать, но здесь все совсем по – другому, нет металлического и резкого запаха, свет галогеновых ламп не слепит глаза. Нет, мы не в клинике, мы дома, это моя комната, и рядом моя сестра, мы в безопасности. Мой взгляд проясняется, и я сажусь на низкий пуфик, вытягивая ноги и тяжело дыша, как старик, едва перешагиваю порог ванной комнаты. Здесь так светло, что я на мгновение зажмуриваюсь, пока глаза не привыкают к смене обстановки, а пальцы все так же сжимают руку Урсулы.
- только не отпускай меня. – Слежу за ней глазами как коршун за добычей, пока она включает воду в душе. Я бы предпочел сейчас ванну, потому что едва стою на ногах, но ей со мной не справиться. Сознание разделено надвое, рациональная часть просчитывает варианты, понимает, что нужно делать, эмоциональная сжата до размеров крохотного мыльного пузыря, что может лопнуть в любой момент и просто исчезнет, канет в небытие, и я делаю шаг в душевую кабинку, а затем медленно оборачиваюсь лицом к девушке, но не смотрю на нее, смотрю себе под ноги, с которых ты уже успела стащить туфли и носки, когда мы были в комнате.
Смотрю, как рубашка скользит с моих плеч, плавно спускаясь на пол, и понимаю, что не я расстегнул на ней пуговицы, но не поднимаю взгляд, замерев без движения, пока твои маленькие пальчики порхают надо мной, раздевая, и если бы не обстоятельства, наверное, это был бы самый счастливый момент в моей жизни. Стою как зачарованный, в крови и с синяком на скуле, с разбитой губой и всклокоченными волосами, наблюдаю за тем, как сестра вытягивает ремень из моих брюк одним плавным движением, как расстегивает пуговицу и тянет молнию вниз, обнажая меня с каждым шагом все больше и больше. Я не заслуживаю ничего из этого, я не заслуживаю доброты сестры, я не заслуживаю ее. Но отчего то она здесь и хочет мне помочь и слезы сами набегают на глаза, делая мир вокруг расплывчатым и неясным, поэтому я резко запрокидываю голову назад, прямо под струи теплой воды и смываю с себя слезы. Она не увидит их.
Кабинка большая,  в ней хватило бы места для пятерых, но сейчас в ней только мы вдвоем, и я вижу, как намокает платье Урсулы, облипая ее прекрасную фигуру. Такое красивое и дорогое всего лишь пару минут назад, теперь им можно разве что мыть полы, но еще я понимаю, что она тоже вошла в душ со мной, не решившись оставить одного, и от этого понимания мое сердце сжимается так сильно, что я делаю один громкий и протяжный вдох, чтобы разжать больную пружину в центре груди. На мне остались лишь трусы и манжеты, но ты стаскиваешь их с запястий решительно и быстро, так что я даже не успеваю возразить тебе, и у меня нет сил даже спрятать свое уродство. А по другому не назовешь. Глубокие неровные порезы, хорошо видимые глазу и различимые на ощупь ярко розового цвета, так до конца и не затянувшиеся, по воле Энтони который решил, что я всегда должен помнить ту ночь. В голове все время стоит его разговор с директором клиники для душевнобольных, его хорошим приятелем /да кто бы сомневался/.
- он должен все помнить, но ему никто не должен поверить.
- о не волнуйся, устроим в лучшем виде, есть у меня один препарат.

И вот он я, стою перед своей сестрой открытым, как никогда раньше, смотри, ты ведь этого хотела. Поднимаю голову и встречаюсь с тобой взглядом, в нем сочувствие и жалость, от которых хочется беситься и выть, словно раненый зверь, ну хоть ты то... тянусь рукой к твоему лицу, провожу по щеке, касаюсь за ушком, все это время мои обнаженные теперь запястья перед твоими глазами, и я одновременно умираю сотни раз и воскрешаюсь вновь для новой пытки за эти секунды. Потому что я точно знаю, каким будет твой следующий вопрос.
- и нет, я не учился в Англии все это время.

Отредактировано Guinevere Grey (2020-09-15 17:21:09)

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Sag mir, weinst vor schmerzen oder weinst du vor glück?


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно