внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от скорпиуса малфоя [эппл флорес] Сегодняшний день просто одно сплошное недоразумение. Как все могло перевернуться с ног на голову за один месяц, все ожидания и надежды рухнули одним только... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » viskningar och rop


viskningar och rop

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

https://i.imgur.com/ERyUOq3.gif help me. help me. help me. help me. help me.https://i.imgur.com/rIt4HiH.gif

+3

2

воздух уходит из лёгких, из-под ног — земля. маленькая (?) клиническая смерть. восемь демонов щурятся дико, вяжут свою липкую паутину и начинают проситься наружу. восемь демонов, семь из которых — дурные мысли, а последний — ты сам. ты не выживешь, милая. у тебя просто не было шансов. ниса скалится напуганным_загнанным зверем, трясёт головою да руками уши закрывает. прочьпрочьпрочьпрочьпрочь. пока айла жадно допивает очередную бутылку вильяма-джима-джеймесона-любого другого виски с неизменно мужским именем, ниса швыряет первую попавшуюся из комода одежду в джинсовый рюкзак и бормочет себе под нос «siktir»; вся её жизнь — сраное бегство. бесконечный марафон_калейдоскоп из попыток не то, чтобы сбежать, но хотя бы выжить.

« когда мать опять [снова] заносит над ней руку, ниса даже не сопротивляется. то ли не успевает, то ли не видит смысла; взамен одного удара получит пять новых, так какой толк пытаться отсрочить неизбежное? женская ладонь со звоном опускается на девичью щёку, оставляя после себя красную печать и привкус ядовитой горечи на кончике языка. посмотри, у тебя всего лишь одна жизнь, так и эту не сможешь прожить нормально. айла за запястья её хватает, тянет на себя точно искусный кукольник одну из своих марионеток, и сжимает до боли, почти до хруста, выпаливая в лицо ставшее уже обыденным, но по-прежнему обидным «sadece senden gelen sorunlar!» и в этот момент — ниса клянётся, — она слышит, как внутри что-то с треском ломается-лопается. »

сидя на пустой автобусной остановке, ниса поджимает под себя одну ногу и собственные мысли пытается заглушить музыкой из больших наушников (выходит скверно). она бродит по пустым улицам и неизвестным тропам, прячется в тенях высотных зданий и смешивается с яркими магазинными вывесками, выкуривая почти пол пачки за несколько часов. если бы мать allah korusun увидела её с сигаретой в руках — убила бы на месте. впрочем, она бы убила её куда за меньшее. убила бы просто так. и, скорее всего, однажды то и случится.
ниса устала. чертовски устала. устала жить в этом дне сурка, не имеющем конца и выхода. устала видеть пьяное лицо айлы, которое совсем недавно улыбалось ей так, словно ниса — самое драгоценное, что у неё есть, а теперь наполнено обидой-ненавистью-разочарованием, причину которых она просто не понимает. устала-устала-устала. выживает какой-то милостью, да не божьей — своей, и в последнее время всё чаще верит в то, что ей на роду написано быть проклятой. да только в том проблема, что нет проклятия — хоть порежься о все ножи. что не день, то очередная дурацкая привычка. вытравить бы, закрыться, запереться, не вспоминать и не думать. но от этой болезни не бывает лекарства — разве что эвтаназия. пуля в лоб. пустота за плечи нежно обнимает и в конце-концов ниса решает покорно ей сдаться.
чья-то грубая рука осторожно касается предплечья, и ниса вздрагивает скорее машинально, нежели от неожиданности, покрываясь мурашками. пожилой мужчина в коричневом пиджаке с кожанами заплатками на локтях спрашивает не нужна ли ей помощь, и выглядит даже обеспокоено, но ниса отрицательно качает головой и выдавливает из себя подобие улыбки, с этими ссадинами на лице смотрясь уж больно не правдоподобно.
— всё в порядке, спасибо, — он, конечно же, не верит, но безоговорочно капитулирует, напоследок спросив есть ли ей куда идти, и внутри у нисы всё в тугой узел скручивается.

« «manisa, tatlım, buraya bak.» бабушка открывает большой запылившийся альбом со старыми фотографиями и тычет пальцем в одно из лиц на снимке. мужчина на нём улыбается как-то по-особому тепло, и бабушка говорит, что это дядя килис. «ne yazık ki gelemedi. çok işi var.» и маленькая маниса понимающе кивает головой, протягивая долгое ммм, после чего бабушка посадит её к себе на колени и расскажет какую-нибудь забавную историю про маленького отца и его брата. »

эти истории больше не пахнут мятой и корицей — перегаром и сигаретами. боль кусает то ли с голоду, то ли с жажды — и всё равно ей оказывается мало, но даже обглодав нутро, она вряд ли захочет уйти. ниса рюкзак на плечо закидывает, собирает тёмные волосы в высокий небрежный хвост и повторяет, что с ней всё в порядке (в это очень хочется верить).
в 5:49 она зайдёт в какое-то придорожное кафе, закажет себе гренки с сыром и стакан апельсинового сока, и вобьёт в поиске интернета «килис эрдоган», нужного человека найдя практически сразу. с цифровых картинок соцсети на неё смотрит уже совсем другое лицо, на человека из альбома походя, разве что, редко встречающейся улыбкой, со временем ставшей куда более печальной и вымученной. в 7:03 ниса будет сидеть уже на другой остановке, дожидаясь автобуса, а через семь минут смотреть на сменяющийся за окнами машины пейзаж. ей, кажется, даже удастся вздремнуть где-то минут двадцать, но громкий голос объявит нужную ей станцию и она сонно проведёт ладонями по лицу.
телефонная будка заглушает все прочие звуки, превращаясь в вакуумную банку, и мир за её пределами станет тягучим и медленным. впервые за несколько дней нисе повезло, и, найдя в справочной книге нужный адрес, она торопливо запишет его в заметки. призраки давно минувшего (уже не существующего) прошлого дышат в спину, и внутри черепной коробки звучит надрывный голос: да кому ты нужна со всем этим барахлом?

« рэдж в этом своём костюме выглядит уж как-то слишком официально, но снимать его даже не думает. мол, на выпускном обязательно нужно соответствовать дочери, и ниса добродушно усмехается: «пообещай не затмить меня.» отец целует её в макушку и говорит, что гордится ею // мама говорит, что они прекрасно смотрятся вместе, и что лучше бы вместо зака её кавалером был бы отец. впрочем, волноваться об этом скоро будет не обязательно: рэджеп окажется на глубине двух метров под землёй, а зак убежит к менее проблемной девчонке с юбкой, по своей длине походившей больше на ремень. »

у нисы осы ноют в грудинной ёмкости и черви крутятся в поджелудочной. она топчется на месте, не в силах саму же себя подтолкнуть, и ходит вокруг да около. заходит в небольшой магазинчик с одеждой, покупает у какой-то женщины на улице совершенно ненужный браслет, состоящий из чёрной нитки и серебряного символа хамса, пьёт баббл ти и делает что угодно, но только не идёт к нему, в своей же голове придумывая отговорки почему это плохая идея. скажи, милая, а разве это не ты, дойдя до конца, проходила сквозь стены, дробя себя на части, а потом собирала по капле? разве это не ты была жертвой в чужих спектаклях? не у тебя иссякли силы вымолвить слово «нет»? сколько ты ещё протянешь так? ниса поднимет голову к небу, прикроет ширмочки-веки и на секунду застынет в безвременье с жидкими лучами-золотом на своём лице: я просто хочу, чтобы это закончилось.
в 22:19 она умоется холодной водой в туалете на заправочной и невольно поморщится, прикоснувшись мертвецко-холодными пальцами к разбитой губе и ссадине на скуле. ещё раз взглянет на синяки на худых плечах и лопатках, зацепится глазами за фиолетовые следы на запястьях и проглотит небольшую горсть белоснежных пилюль — единственное, что всё ещё сохраняет её и без того шаткое состояние душевного равновесия. в тебе не осталось живого места, это запущенный случай. такое не лечится переездом, покупкой квартиры, собаки... такое вообще не лечится, но отчего-то ниса продолжала с детской наивностью цепляться даже за малейший шанс на побег из своего персонального ада. это единственное, что ей оставалось.
когда в 0:36 она позвонит в чужую дверь, всё внутри будет молить её вернуться назад, когда как сама ниса будет просто молиться всем богам мира, которых только знает. секунды тянутся неразрывной цепочкой, царапают кожу и ощущаются почти физически — ниса руки сцепит в замок и сожмёт их крепко-крепко, за саму себя хватаясь точно за спасательный круг, и когда дверь, наконец-то, откроется, не узнает в человеке напротив ничего схожего с тем, которого видела на фотографиях, но ясно увидит нечто общее с рэджепом.
— привет. здравствуйте, — переступит с ноги на ногу да руками себя обхватит, сводя брови к переносице и улыбаясь нелепо куда-то в пол. — килис, верно? — вопрос скорее риторический, но на нём явно слышно, как ломается девичий голос. — вы, наверное, меня не помните... я ниса, — и тут же исправится, по горло наступая в смятение и неловкость. — маниса. дочь рэджепа и айлы. простите, что так поздно, но... — выбившиеся пряди уберёт за ухо быстрым движением, оближет губы да опустит густые брови утомлённо, переставая прыгать взглядом из стороны в сторону, задерживаясь, наконец, на глазах напротив. — ладно, я не спала уже двое суток, почти ничего не ела со вчерашнего вечера и жутко устала, так что можно я войду?

Отредактировано Manisa Erdoğan (2020-08-22 05:22:18)

+4

3

мистера эрдогана в университете считают одним из самых классным преподавателей, которого можно только самому придумать и воплотить: с пониманием относится к пропускам и опозданиям, не призирает неготовность к семинарам, интересно преподносит материал, объясняет сложные практические задания и с широкой улыбкой на лице дарит карандаши на лекциях забывчивым студентам. наверняка руководство намолиться не может на человека с таким опытом и знаниями при окладе в смешные доллары, а студенты заучивают наизусть отрывки книг, чтобы порадовать преподавателя и получить свои «iyi, çok iyi». и когда он отпускает на десять минут раньше с вечерней лекции, ручаясь всеми клятвами о том, что никто об этом не узнает, килис закрывает изнутри кабинет и благодарит аллаха, что в его кабинете нет камер видеонаблюдения (будто запах смеси дешёвого алкоголя и терпкой корице в составе геля для душа никто не чувствует).

открывая флягу в форме месяца, килис даже с закрытыми глазами может найти подушечками пальцев то место, где гравировка.«aşk oğlu ile», сделанная лично отцом, жжёт сильнее всего. это его каждодневный ритуал поддержания жизненной энергии: пару глотков утром, вечером и в течении дня по рабочим обстоятельствам. после этой жижи, купленной в магазине на автозаправке, его мозги реально начинают работать лучше, потому что уходит эта ebuchaya сказочная пелена с тёмных глаз, будто ему лет восемь, и он эту жизнь совсем не видел. и если бы у него стоял выбор между этой проклятой флягой и лекарствами для поддержания работы жизненно важных функций организма, то он выбрал, конечно, первый вариант.

его режим дня, недели, месяца и жизни ничем не отличается друг от друга, поэтому с улыбкой на лице он понимает, что будь каким-нибудь действительно важным человеком, то с таким расписанием его легко опытный киллер пристрелил без особых трудностей. даже обидно в такие моменты становится, потому что ничего нового делать не хочется – если только купить разовый абонемент в бассейн вместе со стивеном томлиссом, но ноги килиса хватит только на первые двадцать минут, а оставшиеся сорок он просидит в раздевалке, потому что хвастаться своими шрамами перед женщинами и детьми – это mauvais ton. ему не особо стыдно за свои глупости юности в виде аварии и благих намерений, а людям смотреть не приятно точно, и это хорошо, что килис отрастил густую щетину, превратившуюся в бороду, потому что только в фильмах шрамы на лице мужчины красят самого мужчину, а в суровых реалиях даже проститутки поцеловать в собранные по кускам губы не захотят. и вечер пятницы заканчивается у него всегда одинаково: работа, бар (стриптиз бар, если позволяет кошелёк) и дом, потому что он человек с остаточной медицинской ответственностью и субботние пары для него остаются способом заработка.

- до завтра, мистер эрдоган – смотрит кларисса ему прямо в рот, ожидая, что в ответ польётся сладкая диснеевская песнь о её красоте, уме и ещё чем-нибудь, но килис сдержанно кивает головой, начиная хромать специально сильнее, чтобы девчонка на него больше не смотрела, и желательно никогда. автомат он ей не поставит, сексом не займётся и тем более не довезёт до дома.
разогревая машину с устаревшим двигателем и оставшимися амбициями на неспешную езду, килис впервые за день берёт мобильный в руки (правило работы номер один: телефон отправляется в ящик стола, а кто хочет его найти – номер кабинета сто восемь у лестницы на второй этаж - hoş geldiniz), и на несколько секунд в грудину выстреливает тот самый снайпер из его фантазии, только не попадает в сердце. имя «айла» переводится как «луна» - и глаза у неё до сих пор в его памяти отражаются этим белым и безжизненным цветом: красивая до зависти у любой женщины и любима для любого мужчины, но взгляд такой … да ведьма она, как рэджи говорил, когда видел её. и палец почти соприкоснулся с экраном для вызова, но в последний момент остатки выпивших мозгов запрещают ему это делать: в нетрезвом состоянии после одной аварии садиться каждодневно за руль можно, а перезванивать бывшим под запретом. он не часть их семьи, чтобы решать возникшие проблемы – килис не был им нужен, когда нуждался, а сейчас зачем они ему нужны?

подавляя желание напиться до бессознательного состояния и забить на лекции на ближайшую неделю, сняв самую красивую проститутку города, килис заезжает в costco, похожий на отца – семьянина, который готовится со списком продуктов к выходным в большом загородном доме с тремя детьми и женой. за пятнадцать минут закидывает в продуктовую корзину всё от укропа до чистящего средства, не понимая, что будет готовить и будет ли вообще, но блуждая мимо рядов и считая примерный чек, килису легче не думать о семье, которая одновременно ему надоела и вызывает чувство тоски.

и даже дома его отвлекает только открытый холодильник и пересчёт сроков хранения продуктов, половину из которых давно пора утилизировать. вставая с пола без трости, килис  где-то на минуту чувствует себя обычным холостяком в вечер пятницы, но потом стискивает зубы и глубоко дышит, потому что все кости ломит. но он вспоминает плюс этой ситуации: у ноги осталась чувствительно – спасибо, что без ампутации, иначе с протезом он бы спился. или пошёл в паралимпийскую команду по плаванью.
его так вся жизнь zaebala, что искать какие-то плюсы происходящего с каждым разом сложнее.

после душа алкоголь выпаривается из организма, поэтому килис достаёт запасы вина, убеждая себя, что итальянская паста без него не употребляется – это получается неуважение к культуре другой страны. включив радио и слушая ночной эфир, посвящённой электронной музыке, килис посчитает себя моральным уродом и pohuistom: брат погиб несколько месяцев, его семье тяжело, их семье не лучше, а старший брат и сын варит макароны и думает как приготовить соус болоньезе, чтобы потом есть возможно было. но ему не стыдно перед ними – ему стыдно перед самим собой за обиду на них.

когда на фоне прогноза погоды на завтра слышится дверной звонок, единственное желание килиса – это игнорирование постороннего шума. он никогда не ждёт – его нигде не ждут, так зачем открывать дверь и впускать кого-то в дом? учитывая, что у старого дома выбило пробки, а в подвал спускаться ему больнее, чем обжечься на фоне свечек о сковороду. но ночью к нему должны прийти только самые важные люди штатов, и смотря на настенные часы, килис точно понимает, что что-то случилось, потому что почти час ночи.

после двенадцати ведьмы входят в жизнь – говорила им с рэджи в детстве мама. и была права.

когда перед раскрытой дверью стояла девчонка и что-то лепетала ему, он сначала подумал, что дети божьи распространяют его веру по ночам, потому что люди лучше информацию из библии усваивают, и не сразу имена «рэджеп» и «айла» встали в одно предложение. он так давно не слышал о них вместе.

- бабушка тебе не рассказывала, что в турции принято утром в гости приходить? – килис нашёл опору в виде дверного косяка и ноге сразу стало легче, только поза стала не очень дружелюбной: у неё руки сложены от холода, а у него от собственной беспомощности.

мама бы за такое гостеприимство ему подзатыльник дала.

в свои сорок два он ничего не понимал в данный момент, но оставив дверь открытой, пошёл обратно на кухню, потому что запах подгоревшего фарша дошёл уже до холла - я килис, да, это точно я – улыбнулся он, заходя на кухню, только в темное нет никому нахрен дела до этого. но его имя с лёгким турецким акцентом давно не произносили – очень приятно слышать свои корни даже так – света не будет до утра, но со свечами вилку в руки взять ты сможешь – он говорил достаточно громко, чтобы его было слышно даже на крыльце, но входная дверь со скрипом закрылась, прервав поток холодного воздуха по полу – руки на кухне помоешь, нисса – он развернулся спиной к столешнице, ощущая посторонний взгляд на спине, и специально дольше нужного потянул звук «с». красивое имя у красивой девушки, только что она забыла в его доме?

Отредактировано Kilis Erdoğan (2020-08-23 23:53:47)

+4

4

кто-то (не)знакомый смотрит на неё сверху вниз, руки на груди скрещивая. // «не нужно от меня закрываться, маниса» — звучит в голове голосом доктора авроры гербер, вплетаясь в подсознание цепкими корнями // ниса хлопает ресницами чуть чаще обычного и едва заметно морщит нос, вновь примеряя доброжелательную улыбку перед килисом, но та оказывается на размер меньше. кто-то (не)знакомый выглядит в пол раза лучше неё самой, и почему-то кажется, что он вот-вот развалится на части от давящей на позвоночник утомлённости. кажется. кто-то (не)знакомый вспарывает на живую смутно похожими чертами, выталкивая на поверхность погребённые на илистое дно самой глубокой реки-памяти воспоминания, и ниса на долю секунды забудет как дышать. всё это ей просто кажется, ведь — как говорили бабушка-мама-дедушка, — между килисом и рэджепом нет  н и ч е г о  общего, кроме фамилии. в этом, по крайней мере, они пытались убедить её (себя), и сейчас ниса с ними согласна. перед ней кто-то совершенно чужой.
прозвучавший вопрос скорее риторический, но ниса на автомате промямлит себе под нос практически не слышное «простите» и вцепится в край джинсовки. килис, впрочем, этого не услышит: стоит нисе поднять глаза, как единственным, что она увидит перед собой, будет практически полная темнота, лишь местами взрезанная тусклым тёплым свечением. но даже она выглядит в миллион раз более приветственно. где-то в подрёберье падает стальной камень, и воздух начинает поступать в лёгкие. у манисы дрожат руки и кружится голова. она шумно выдыхает и делает всего два крошечных шага, на которых понадобилась вся хранящаяся внутри отвага, и осторожно закрывает за собой дверь, глухо щёлкая замком. в безопасности.
звук гремящей посуды отвлекает от попыток рассмотреть хоть что-то в слабых ореолах света, и ниса взглядом спотыкается о килиса. скользит по его спине, волосам, плечам, и сама себе вопрос задаёт: кто же на самом деле возвёл между ним и семьёй неприступную стену, что она и по сей день стоит нетронутая? он говорит, что руки можно помыть на кухне, и ниса послушно кивает, игнорируя протяжную «с» в своём имени (меньшая из её проблем). она знает, что совсем скоро ей придётся рассказать. совсем скоро ей придётся прыгнуть в пропасть и прожить последние двести сорок три дня ещё раз. а, казалось, наелась по самые гланды. вот только знаешь, девочка, от этих вязких флэшбеков всё равно никуда не деться, а теперь бери и расплетай себя как клубок, хватая прозрачную нить. здесь не ад, но близко; как поймёшь — сама полезешь в петлю. сейчас же она немного, возможно, путает жизнь и кладбище — каждый день как синоним молитве за упокой, и ни черта не меняется.
ниса в голове прокручивает возможные слова_фразы_предложения, выставить в правильном порядке их пытается, найти точку отсчёта и при этом не переломать себе же шеи. вытирает по-прежнему подрагивающие руки о кухонное полотенце, неторопливо стягивает с себя джинсовку точно вторую кожу, и кидает аккурат на стоящий на одном из стульев рюкзак. сколько раз она просила себя забыть, сколько старалась не думать и не вспоминать. в догму для себя возвела «скомкай и выбрось в ведро», и сама же её вот-вот нарушит. в жизни человека есть только одна задача: не облажаться. но и с этим она не справилась. неудачница.

от синяков неприятно болят запястья на сгибах кистей, и ниса по ним пальцами проводит, подгибая под себя одну ногу и параллельно поправляя купленный днём браслет (неужто правда думает, что он её защитит? смешно). когда килис ставит перед ней тарелку с пастой, она поднимает на него удивлённо-благодарный взгляд и выпрямляет сгорбленную спину в привычной ей более ровной осанке. — я-- — запинается, проглатывая остаток фразы, вместо неё выдавая короткое и простое: — спасибо, — аппетит растёт с каждым укусом — сейчас строить из себя манерную и утончённую девушку смысла особого не было, а потому ниса больше напоминала бродячую собаку, с жадностью вцепившуюся в брошенную ей кость. разве что на лице у неё было абсолютное блаженство. — это... очень... вкусно, — промычит с набитым ртом, а сама из-за неприятного ощущения в разбитой губе насупится, но не остановится. сейчас совершенно точно ниса была уверена лишь в двух вещах. первая: до утра её точно никто не найдёт, и вторая: ничего вкуснее она в жизни не ела, и дело было вовсе не в голоде.
всё это время она не поднимала глаз, но чувствовала, что чужие смотрят на неё почти не отрываясь, изучая словно какую-то диковинную вещицу, внезапно найденную на пыльной полке, и стоило вилке опуститься на уже пустую тарелку, как телефон на столе завибрировал, белыми буквами высвечивая «мама». нису передёргивает в тот же момент, когда её глаза встречаются с глазами напротив (немой вопрос). всё, что она делает — сбрасывает звонок, переворачивает телефон экраном вниз, и прежде, чем килис успевает что-то сказать (будто одного его выражения лица не достаточно, чтобы понять о чём он думает), ниса проводит по собранным волосам руками и обхватывает себя за шею.
— не хочу с ней разговаривать, — но этого, разумеется, мало. килис ставит свой бокал перед собой и глядит на нису выжидающе, а она всё вспомнить пытается.
но ты ведь помнишь, правда? помнишь этот звук рвущихся швов и образовавшиеся трещины на фундаменте жизни, который всегда казался нерушимым. помнишь скрежет точно лезвиями по металлу и превращающийся в мелкую гальку каменный замок-крепость. помнишь привычные голоса, искажённые нарастающей истерией, и деформированные лица, переставшие выглядеть по-человечески. ты помнишь, когда твоя жизнь превратилась в геенну огненную?
ты помнишь, маниса. с точностью до деталей, но упорно продолжаешь это отрицать, своими же руками чёткие границы делая мутными и бесформенными.
маниса тонкие пальцы запускает в растрёпанные волосы и борется с нездоровым желанием снять с себя скальп, ногтями в голову впиваясь едва ли не до кровавых ссадин. ей кажется, что собственная кожа объята синим пламенем, а по венам струится раскалённая лава. воздуха мало, сил — ещё меньше. боже, ты твердил о мире, но где твой хвалёный мир? твой бог теперь — кровавый оле лукойе. но ты бейся, девочка, не сдавайся. дыши рвано_прерывисто и продолжай молиться (будто молитвы твои кто-то слышит; будто кому-то до них есть дело).

— если отвечу, утром она приедет забрать меня, а я не могу вернуться,пожалуйста, только не туда. уж лучше сразу на убой, чем и дальше оставаться между смертью и жизнью, где почти не осталось места, и куда ниса так пытается протиснуться, сдирая руки. — хотя и идти, по правде говоря, мне больше некуда, — прикусит ноготь большого пальца, поднимет оленьи глаза и на следующей фразе отчётливо услышит как ломается голос, поддаваясь идиотской привычке переходить на турецкий язык в моменты стресса (этим пошла в отца). — килис, пожалуйста, не говорите ей где я. eğer o... eğer ben... ben sadece...
Щ Ё Л К.
маниса делает глубокий вдох, запрокидывая голову кверху, и в глазах начинает предательски щипать. оставшиеся слова так и остаются на самом кончике языка — воздух снова выбивает из лёгких как после удара; этот бой был бескровным, но всё же смертельным. в черепушке ровным ритмом отбивает назойливое успокойся да ведётся отсчёт до десяти. так, говорят, привести себя в чувство проще, и у нисы вроде бы даже получается, хотя на деле всё это лишь отсрочивает время судного дня.
— если я останусь там ещё хотя бы на день, она меня убьёт, — произнеся это вслух, нисе по-настоящему страшно становится. сжаться бы да исчезнуть, но она остаётся, пропуская сквозь себя разряд дрожи. сглатывает нервно, губы припухлые облизывает и царапает своё плечо, готовая прямо здесь и сейчас погибнуть от любого резкого шума. — я понимаю, это мои проблемы, но в следующем месяце я бы смогла уехать. не важно куда, asıl mesele onunla aynı çatı altında değil. — выгонит? пошлёт куда подальше? накричит? любой из этих исходов выглядел вполне нормальным; от других ниса попросту отвыкла.

Отредактировано Manisa Erdoğan (2020-09-17 00:54:41)

+3

5

этот дом под номером шестьдесят шесть килис считал своим кирпичным забором от «вне»: ненужных людей - прохожих, пришедших соседей без приглашения хозяина, потерявшихся друзей и, самое главное, семьи эрдоган. он так хотел оказаться как можно дальше территориально, что его максимума хватило вернуться обратно в не_родной город и купить на последние деньги своё укромное местечко. в кирпичных стенах никогда не оставались на ночь люди (даже проституток мистер эрдоган приводил в отели), не было совместных завтраков за утренним шоу и самым вкусным турецким кофе и диван в гостиной использовался только по назначению самим хозяином (потому что смешивать несколько видов алкоголя в его возрасте и состоянии здоровья равнозначно аллергику без медикаментов прийти на пикник в сад и отведать панкейков с медовым сиропом и запить апельсиновым соком). и считая мелкие разноцветные вкрапления на столешнице, пока остатки вина выпаривались из соуса, килис понимал, что он больше не чувствует себя в безопасности - его священное место осквернили.

сквозняк, кусающий его босые стопы, резко извинился за неудобство и покинул комнату – можно сделать вывод, что его племянница всё таки решила зайти (blya! его мозг истерично отправляет отрицательные команды на тот факт, что дочь его брата сейчас находится рядом, а сердце в это время одобрительно кивает, понимая, что девчонка из их породы – похожа на отца и его родителей).  килис думает, а стыдно ли ему за свою жизнь перед ней? что от педантичность из его жизни постепенно уходит и оставляет несобранный в классический вид диван, засохшую зелень на подоконнике и неподстриженный газон перед домом. она же скажет об этом его родителям: «вот заходила я к дяде, а у него посуда невымытая, мясо сгорело до углей и вино он больше пьёт, чем использует для готовки. и воспитание у него тоже такое себе». ха – ха, приучили сами к тому, чтобы нравится всем без исключения, а теперь старший кости на руках надламывает от того, что новый сосед одолжил решётку для гриля не у него, а у сладко – противных миллеров. за тебя, килис! и он выбрасывает пустую бутылку в раковину, забывая, что она стеклянная, и на две секунды по дому разносится звук трескающихся надежд на что – то.

выбирая лопаткой фарш, чтобы положить гостю наиболее удавшиеся участки на сковороде, он вспоминает, как когда – то в детстве проскользнула фантазия стать в будущем шеф – поваром, где каждое блюдо будет напоминать осушенную турцию из остаточного прошлого (а теперь он старается натереть сыр пармезан не мимо белой тарелки). но отец говорил «благороднее медицины только картины в музеях, но наша семья выбрала пусть не искусства», и маленького килиса так зацепила эта фраза! его чёрство – полый изнутри отец говорит такие красивые слова, а он усомнился в профессии своей семьи. amanacoim, отец, ты же просто перефразировал гиппократа, но когда он это понял – поздновато было для смены жизненной цели.

ставя тарелку ближе к свечам, у него одного желание – рассмотреть её. когда в начале мая родилась их дочьвнучка, мама назвала её «pupa» - подобие куколки из качественного отдела детских игрушек, и всматриваясь между пляшущих теней сквозь её бледное лицо, он понимает, что прозвище дали ей не зря. килис изучает её через чёрно – белую призму зрения, но отсутствие цветов не мешают ему испытывать мужское восхищение её красоте. pizdec на мать похожа, думает он, наблюдая, как её челюсть двигает в так с выглядывающими ушами, и они оба знают и понимают, что лучше бы ей ничего не досталось. если бы мужчина гулял по жарким улицам калифорнии и встретил ма – ни – су – не думая поцеловал, принимая за молодую айлу. сколько ей сейчас? кем работает? мама не говорит ни о ней, ни о их с рэджи дочери, а он и не спрашивает, будто и нет этих двух женщин в его жизни.

- я рад – и наконец садиться на стул, стоящий напротив девчонки, и громко выдыхает через зубы, ощущая внутренний щелчок в ноге. для хорошего существования нормы алкоголя для его организма не хватает, но при ней доставать пиво из холодильника ему не хотелось – падать ещё ниже пока что килис не готов – что тебе нравится – добавил он для уточнения, а то маниса подумает, что он рад её приходу (негостеприимный oruspu cucuk).

сигареты отсырели на подоконнике после открытого окна во время дождя, но килис даже кирпич сейчас заставит дымить, когда  ему необходимо. он не улыбается (так считает), не начинает первым разговор, а просто прикуривает от включенного в конфорке газа, который оставил для минимального тепла на кухне. втягивая на максимум дым, снова смотрит на неё, а она на него: как в мелодраме, когда главная героиня смотрит на главного героя и должна либо встать и уйти, либо расплакаться. но маниса не поднимает голову, и килис думает, что она вилкой протрёт её дно до самого стола. хочется сказать «не нервничай, малышка, всё будет хорошо», но перед ним сидит явно пострадавший физически и психологически подросток, а ему надо решить, что он сделает дальше – поможет сам или отправит к родителям.

«ты – трус» - сказал ему рэджи в последнюю встречу, и килис сейчас с ним полностью согласен.

налив хотя бы воды, он вертит ножку бокала между пальцев, представляя вместо стекла металл скальпеля: сейчас рука ведёт себя так, будто была создана для прорисовок тонких линий или аккуратных насечек на мозге. но продлиться это недолго. а девчонка напротив до сих пор похожа на напуганного бэмби из мультфильма, но доказывать, что она находится сейчас в безопасности совсем не хочется, тем более от формулировки предложения «я постараюсь решить твои проблемы, но после своих», его отвлекло яркое пятно на ладонях манисы.

ему даже не нужно быть богом, чтобы знать, чьё имя высветилось на дисплее мобильного телефона. он не родитель, но понимает, что своего ребёнка рано или поздно начнут искать – это поздно наступило. ей добираться как минимум два часа на другой конец города к нему по вечерник пробкам, ещё не считая того, что есть вероятность её блужданий по городу до приезда к горячо любимому дяде. что случилось с его айлой, что она допустила это?

- давай договоримся сразу – я не люблю загадки, маниса, и ваши семейные ребусы отгадывать не … - его начало педагогической лекции на тему отношений отцов и детей прервала знакомая мелодия, только вот уже его мобильный истерично танцевал на столешнице, отражая, наверное, состояние абонента – да что происходит в этой семье? – спрашивает скорее сам у себя, пока резко встаёт и садиться обратно на стул, потому что нога сказала ему siktir git с таким отношением к здоровью. впервые за вечер (не считая момента, когда он ехал домой и пил самый вкусный виски за несколько долларов) килис не то что выглядит весёлым – он начинает смеяться, гортанью зачерпывая всю желчь, скопившуюся от семьи эрдоган, и выплёвывая в тишину дома. ему до сих пор очень сложно признать, что он нуждается в близких ему людях, что кровь важна, и что ни он не может простить родителей, ни они его тоже принять обратно прежним не могут. и последний подарок в виде часов, прикрывающих шрамы, тому прямое подтверждение. 

я тоже очень не хочу разговаривать с твоей матерью.

сделав пару вдохов и выходов, чтобы раздражение сменилось милостью на его родню, килис встаёт со стула и подходит к девчонке, но не впритык, как ему удобно было бы стоять, а соблюдая дистанцию для её комфорта. возможно, сейчас он совершает один из самых важных поступков последних лет, но килис даже не думает ни секунды что и как он будет говорить и делать, а просто осторожно сгибается в коленях и присаживается рядом с острыми коленями.

- думаю, что у тебя был список тех, к кому ты могла пойти сегодня - что скрывать, если килис наверняка был последним в списке тех, у кого могли вообще что – то попросить, потому что он выглядит так, будто ему самому помощь нужна больше всех – и если ты находишься тут, то смею предположить, что ситуация крайне серьёзная, маниса – и ему даже гадать на чашке кофе не хочется сейчас, что случилось между матерью и дочерью, а главное: что происходило и происходит в голове ребёнка, у которого умер отец. но ему необходимо быть в курсе дела, чтобы минимально попытаться ей помочь. и килис пару секунд задумался, как ему более тактично задать вопрос, чтобы получить нужный ответ, но один его взгляд на неё со словами «тебя она ударила, да?», и начнётся истерика.
телефон на фоне ещё пару раз даёт о себе знать, но килис с каждой нотой мелодии на звонке понимает, что ни за что не ответит, и лучше бы вообще номер телефона сменить. если они эту девчонку не пожалели, то зачем он им нужен?

- тебе надо обработать раны, чтобы избежать заражения, и осмотреть на наличие внешних травм. но сначала ты при мне звонишь бабушке и говоришь, что с тобой всё хорошо, и ты в безопасности - что бы он не испытывал сейчас к айле и маме, и кто из них насколько виноват в том, что происходит с манисой, его уже мало интересует: у них у всех проблемы, которые нужно решать. а мама наверняка переживает и может с отцом полицию города подключить, если уже на пороге его дома не стоят копы с заряженными пистолетами.

+3

6

повисшая на, казалось бы, мгновение тишина, обрекает на мысли; их вкус отдаёт прошлым, отсюда — чем-то опасным. клин клином, да? у манисы болит даже то, что не может болеть, ведь душа не в ладах ни с рассудком, ни с телом, и жизнь теперь подобна агонии. она замирает, будто если не сделает ни одного движения, её никто не заметит, но килис видит её прекрасно, взглядом прожигая до костей, и ниса ощущает его каждой клеточкой своего тела, старательно делая вид, что вовсе не чувствует. а потом он смеётся. громко, надрывисто, будто бросая вызов [будто выпуская наружу всё то, что долгое время покоилось в самых низах], и маниса впервые за их встречу смотрит на него так пристально, хлопая густыми ресницами.
серый дым от тлеющей в зубах сигареты поднимается к потолку вместе с тревожностью; до десяти маниса так и не досчитала, сбилась где-то на цифре 7, и теперь на того, от кого упорно прятала глаза в пол, смотрит уж больно смело для перебитой девчонки. килис возле неё опускается на корточки, говорит, чтобы она позвонила бабушке — ниса отрицательно качает головою и одним движением руки распускает собранные волосы, позволяя тем жидкой медью спадать с плеч.
— нет. бабушка ни о чём не знает, так что пусть так будет и дальше, — звучит, конечно, не слишком уверенно, но достаточно убедительно, чтобы быть правдой (так, в общем-то, и есть). даже у айлы в её состоянии есть скудные остатки здравого смысла, так что звонить свекрови — последнее дело. проще сразу вырыть себе могилу (будто той, что уже имеется, ей было недостаточно). ниса руками по карманам шарится, нащупывает начатую пачку сигарет и губами подцепляет одну из них, бесцеремонно прикуривая её от почти пустой зажигалки щелчка с пятого. взгляд килиса не осуждающий, но совершенно точно вопрошающий, играющий на нервах как на тонких струнах, и может ещё немного насмешливый, так что ничего лучше, чем сделать резкий претензионный выпад, ниса не придумывает. — что?

половины её и так не осталось, другая половина уже мертва.
возьми уже, блять, себя в руки.

и она берёт. обменивает слабость_слёзы на раздражение, пускает ядовитый дым тонкой струйкой и усмехается. совсем забыла. в семье эрдоган почти все поголовно врачи, и килис когда-то был одним из них. ниса по разбитой губе большим пальцем проводит, слизывает кончиком языка солоновато-железный привкус и делает несколько долгих затяжек, убеждая себя, что никотин непременно поможет успокоиться. мнимая панацея. как ни крути, рано или поздно её раздавит от гнёта собственных обид.
— я в порядке. это не первый и не последний раз, — держать себя в руках оказывается труднее, чем хотелось бы; скреплять кости в тело и заживлять всё то, что кровит, практически невозможно. — а на счёт бабушки можете не беспокоиться. если бы айла захотела ей позвонить, ей пришлось бы придумать достаточно правдивое объяснение почему я решила сбежать из дома, а в её состоянии это вряд ли возможно, — новая усмешка выходит кривой (под стать нисе), и она прикрывает глаза, всё также держа сигарету меж пальцев возле лица. поднимает опущенные веки и смотрит в чужое лицо, вскользь прорисовывая границы его черт. смотрит неотрывно-пытливым взглядом да молчит, опуская приподнятые уголки губ.

« o gitmeyecek — раздаётся голос матери откуда-то с кухни, и рэджеп подхватывает положительным «tamam». минуту назад он называл килиса неудачником и тем, кто своим примером дурно повлияет на их дочь, и айла с его словами была согласна, хотя где-то в глубине наверняка точно также думала и о рэджи. маленькая ниса в тот момент пряталась прямо за дверью, внимательно вслушиваясь в их разговор, но толком его не понимая. со временем он сотрётся из её памяти вовсе, и всплывёт лишь в тот момент, когда она окажется на кухне килиса, но смысл его она так и не поймёт (проще — понимать не захочет). »

даже в полумраке его глаза кажутся слишком тёмными, точно большие чёрные дыры, и только сейчас ниса замечает мелкие шрамы на нижней части лица, которые, впрочем, мало её волнуют; у самой несколько пядей тела ими покрыты — бери да соединяй меж собою в созвездия кассиопеи и цефея. о том, сколько на них обоих шрамов внутренних, она и вовсе не думает —всяко не сосчитает, — но килис в этом плане явно ушёл далеко вперёд. маниса гнёт ровную спину в сутулой осанке и поддаётся вперёд, сокращая между ними расстояние практически на максимум, и в голове даёт себе обещание, которое обязательно выполнит позже, а пока всё, что ей остаётся, вывернуть себя наизнанку, когтями соскребая слой защитной эмали.
— пообещай, что не будешь ей звонить, — шепчет вкрадчиво, а лицо её вдруг становится непомерно серьёзным, и она впервые за вечер обращается к нему на «ты», игнорируя привитый с детства устой ко всякому взрослому выказывать уважение более официальным обращением. логика и интуиция говорят, что с этим условием он согласится, потому что в этом отношении они с килисом в равной степени не горят желанием контактировать с человеком, которого когда-то знали наизусть, и от которого сейчас осталась одна только пожухшая да пожелтевшая листва былого образа.
маниса отстраняется медленно, выдыхает и продолжает изучать чужую внешность, опуская напряжённые плечи. ногу на ногу закидывает, локоть ставя на кухонную тумбу, и ловит себя на мысли, что всё ещё понять не может, чем же килис заслужил к себе подобного отношения родственников. но сейчас не о том. вода больше не серебрится на её сухих щеках; всё, что останется после — обращается в пыль.
три. два. один.

— когда baba умер, мама начала пить. я пыталась поговорить с ней, как-то помочь, и думала, что через пару месяцев это пройдёт, но всё стало только хуже. она перестала ходить на работу, сказала, что ей дали «отпуск», хотя как по мне — просто уволили, и мне пришлось как-то выкручиваться, — ещё одна затяжка, и вот ниса уже щёлкает зажигалкой возле лица, сразу же прикуривая новую сигарету. убирает длинные волосы за уши и руки на коленях складывает, чуть склоняя голову на бок. — вроде бы это началось полгода назад, может чуть меньше, не знаю, — хронология в голове путается, все последние месяцы давно смешались в один сплошной и неразрывный, толстым жгутом связывая намертво. — а когда я попыталась забрать у неё бутылку и отвести в кровать, она толкнула меня и я упала с лестницы, — ниса пальцами нащупывает под футболкой выступающие рёбра и голос уже даже не дрожит. словно всё это — простая банальность. ничего не обычного. — две трещины в рёбрах и почти три недели с корсетом. мама обещала, что такого больше не повторится, говорила, что была не в себе, извинялась, но потом это стало чем-то вроде ежедневного ритуала, и вуаля! — рукой проводит вдоль своего лица, не пытаясь подавить усмешку. — как только закончила школу — сразу нашла работу. мама думает, что я поступила на медицинский, как они с отцом и хотели, но если бы это было так, у нас бы не было денег на жильё и еду, и, разумеется, алкоголь. так что я готова поспорить на сотню баксов, что сейчас айла звонила не потому, что переживает, а потому что ей в очередной раз нужен кто-то, на ком можно выместить свою злость и кого можно во всём обвинить. и, может, потому что ей нужны деньги, — и в этом — ниса уверена, — она совершенно точно права.

превратить свою жизнь в полусгнившие горе-листья у нисы получилось за восемь месяцев. а ведь когда-то ей обещали — смотри — не бросят, да только в какой же то было жизни? и сейчас она смеётся над отцовской могилой, понимая, что вот-вот окажется там же. и пока мир клянётся, что не бросит, демоны-монстры выплавляют свои орудья, которые после направят прямо в голову или сердце. и тогда это, пожалуй, можно будет даже назвать снисхождением. ниса ведь не воин, и «не сдаваться» ей что-то из глупых книг, которые когда-то айла так заботливо перед сном читала, и которые сейчас покоятся в коробках на пыльном чердаке. там же, где хранится всё былое-прошедшее.
ниса нервно ногтями плечо чешет, совершенно не чувствуя, что уже разодрала его до кровоточащих царапин (кажется, со временем ты начинаешь привыкать к боли), и в пухлых губах зажимает сигарету. со стороны, наверное, в ней едва ли можно узнать подростка: уж слишком много пройдено, не смотря на пока ещё мало прожитое. в тусклом свете редких свечей она куда больше напоминала собой поломанную куклу, которой вот-вот перевалит за третий десяток.
— я знаю, что она потеряла любимого человека, но я потеряла отца, и может это прозвучит эгоистично, но siktir, — злость внутри оборачивается змеёй, шипит и клыки свои острые скалит; маниса делает глубокий вдох, наполняя лёгкие дымом, и шумно выдыхает, вновь заглядывая в глаза цвета тающих ледников где-то у берегов антарктики. — почему я должна о ней думать, если ей на меня похуй? — половину лица ладонью закрывает да всеми силами хватается за оставшееся самообладание; впрочем, между слезами и злостью она бы определённо выбрала второе. — простите. я просто устала. и, в общем-то, к вам пришла, потому что здесь меня точно не будут искать, — и, кажется, сейчас маниса наконец-то почувствовала себя, так как килис и сказал: в безопасности. губы сами растягиваются в полуулыбке, а взгляд встречается с чужим, и ниса произносит с какой-то неприкрытой иронией: — странно, наверное, слышать такое о человеке, которого когда-то хорошо знал. или, по крайней мере, думал, что знал.

Отредактировано Manisa Erdoğan (2020-09-17 00:55:52)

+2

7

сжимая до хруста в костяшках угол стола, килис не понимает –
ему больно или он злится ?

психолог при аттестации точно бы сказал, что у мужчины осталась давняя обида из детства на сравнение отношений родителей к двум сыновьям: на старшего хоть и возлагали большие надежды и покупали хорошие и дорогие книги, но любили больше вечно орущего и хитрого младшего. он бы даже сказал, что его на этот свет божий воспроизвели только ради будущего медицины, потому что «килис, учи уроки» - «килис, мы не подпишем тебе разрешение на участие в баскетболе, потому что врачу нужно беречь руки и голову» - «килис, ты не поедешь в школьный поход, потому что в эти выходные к отцу на ужин придут его коллеги, а ты должен быть рядом». а когда с медициной не сложилось, то его положили в целлофановый пакет, завязали двумя тугими узлами и скинули в открытый канализационный люк к аллигаторам и крысам.

и видя слипшиеся ресницы девушки, которая наверняка выплакала три бокала слёз перед тем, как сделать последний шаг и постучать в дверь, последнее, что килис хочет – это похлопать радостно в ладоши, что не его одного в этой семье выкинули на обочину, как неожиданно появившегося уличного котёнка. он слишком знаком с открытой язвой в грудине, когда даже семье становишься ненужным, и как бы не складывались отношения между подростком и родителями/родственниками – он точно не хочет, чтобы она осталась одна.

когда девушка достаёт пачку сигарет, длинными пальцами вынимая одну, ему интересно, что она сказала на автозаправке или круглосуточном магазине, чтобы прыщавый парнишка, захотевший привлекательную девчонку, забыл спросить её документы – в моём доме не курят – в манере профессора на лекции отчитал он, но отсчитал несколько затяжек перед тем, как довольно аккуратно вынуть сигарету из её рта и кинуть в раковину, показав руками пять очков – я розы выращиваю – показал он рукой в сторону окна позади себя – а они такого не любят, так что завтра извинишься перед ними, если они завянут – килис перекинул левую ногу на правую, чтобы та перестала хоть немного ломить и дала словам в черепной коробке складываться в адекватные предложения, а не хаотичный набор словосочетаний,а то племянница усомнилась в его дееспособности. наверняка ей много чего интересного про него донесли на красивом подносе с запиской «читай перед сном пару страниц про жизнь дяди, чтобы поднять себе настроение».

- на заднем дворе стоит удобное кресло, а к нему прилагается красивый вид на лес, чтобы подумать о жизни – он весь из себя старается быть тем, кто идёт нога в ногу с молодыми – будущем его нелюбимой страны, где он застрял и вынужден умереть рано или поздно, но иначе реагировать килис просто не умеет. и уже его тысячные мысленные извинения перед девчонкой должны были телепатически дойти до неё самой – настолько сильно он пытался не выпасть из реальности в свои собственные воспоминания того, что было, и того, что он представлял и в госпитале в статусе врача, и уже в статусе пациента.

понимая, что ещё немного и ему захочется выпить, килис вспоминает сто и одно дело, которое хотел сделать, чтобы покинуть душную от воспоминаний комнату. промазав взглядом о её лицо – такое красиво и безупречное – он не сдерживается – слишком на мать похожа – и хочет добавить «к сожалению», но успевает встать и выйти. суждено ему сегодня разбить даже не до конца собранное сердце снова, а потом ещё раз, потому что … а что они с манисой хотели? нужно было ей выбирать другого нормального родственника, а не дядю – инвалида с суицидальными наклонностями и приступами тревоги с фантомными болями, будто у него руки и ноги нет, хотя всё на месте. а килис всё переживал по молодости, не имея ещё тогда детей, кто в глубокой старости принесёт ему стакан воды и поправит плед – а он ещё и не доживёт до таких почётных лет.

наспех открывает шкаф в ванной комнате и набирает в неглубокую корзину медикаменты, бинты и канцелярские ножницы, чтобы маниса завтра утром проснулась всё ещё юной и красивой. смахивает с полок банки и тюбики даже не вглядываясь в надписи на них, зная наизусть, что и в каком порядке складывает каждое утро, будто готовясь к операции (да, ему так проще жить, и что дальше? кто – то прыгает с парашюта, чтобы побороть страх высоты, или ныряет с аквалангом на дно марианской впадины для устранения аквафобии, а ему легче играть в доктора каждый день и лечить плюшевых медведей, чтобы остаться в здравом уме. если он ещё в нём). замечая особую упаковку с красным ребристым шрифтом, килис берёт пластину и засовывает в карман спортивных штанов, оставляя для себя. или на крайний случай даст одну манисе, чтобы та уснула, если не сможет сама, ещё и молока принесёт запить.

заходя в привычный полумрак, он хочет почувствовать атмосферу между ним и девчонкой, но на его приятное удивление ему не хочется позвонить матери, чтобы та её забрала, или айле, чтобы включила мозги и не теряла окончательно дочь; и даже он в какой – то степени рад, что впервые за долгие годы увидел часть своей семьи, ведь в ней на какой – то сотый процент течёт и его кровь. и видя её с сигаретой между зубов и длинными запутанными волосами, килис понимает, что они могут стать друзьями.

садится перед манисой на колени, как ученик перед сенсеем, чтобы тот его благословил на добрые дела или что – то ещё, но он не ждёт разрешения от девчонки, чтобы прикоснуться – он врач всё же (хоть и несостоявшийся, но шьёт раны местной банды довольно умело даже сейчас). и когда маниса в абсолютной тишине, в которой можно услышать звук падающего альбомного листа, просит его, единственное, что он может сделать для неё – выполнить её. хорошо – беззвучно кивает он, фиксируя подбородок ближе к себе, и свободной рукой вырисовывает по футболке кистью руки крест, как видел в мультфильме.

всё, что происходит последние несколько лет их жизни, настолько выматывающие, что одним сеансом психолога обойтись нельзя, и его неуместные местами фразы действительно ей никак не помогут сейчас – он это понимает. она пришла за эмоциональной, физической и финансовой помощью, ждёт, наверное, когда дядя снимет комнату в отеле на несколько недель и даст пару сотен на первое время, поможет сменить номер мобильного и скажет что – то подбадривающее по типу «у тебя всё получится, детка, так держать»,

НО
НО
НО

килиса так не научили жить. он всегда был при семье, но сам по себе справлялся с приходящими трудностями что в детстве, что в подростковом возрасте, что сейчас, и никто не приходил к нему с горшком золота, сползая с радуги, и не обещая, что всё будет классно. вот в данный момент килис может сказать манисе что угодно приятное и вдохновляющее, но nahui ей нужны эти ложные надежды на светлое будущее или хотя бы спокойное настоящее? она же первая обвинит его во лжи, да, и сама поймёт, что дядя врать не умеет.

он очень нежно, почти не касаясь кожи, водит ватным диском от одной стороны лица к другой, пока девчонка ему что – то говорит и говорит, и даже не замечает, что в её руках снова горит тлеющая сигарета – розы и без этого вянут в его дыре под названием «дом, милый дом». отрывки про их жизнь складываются в голове своим рассказом: а был ли у него шанс на счастливую жизнь с айлой, если бы она не ушла к рэджи? и перед ним бы уже сидела дочь со своими проблемами, а не племянница. промазывая тщательно нижнюю губу, где запеклась кровь, килиса кривит от этой мысли – если не получилось, то не получилось, и думать об этом не нужно. он себя всегда представлял карьеристом в госпитале штата, как его и натаскали родители на такие желания, а жена и тем более дочь в его планы не входили лет до сорока. хотя на два года свои планы он уже просрочил.

- подожди, рёбра? – килис среди набора эмоций и слов выбрал те, которые показались ему сейчас самыми важными. он же не знает, что в итоге случилось с манисой: ударили её, избили, сбили, переехали, выбросили от куда – то – за годы практики в больничных палатах он много историй услышал – с какой стороны болит? – смотря на её грудь и живот, скрытые под несколькими слоями одежды, он удивляется, как в его годы молодости девушки одевались легко и красиво, а сейчас ... как мама его говорит же. вот она старость и забота до него снизошли уже? и он уже руки потянул к её кофте, но резко остановился и так же неожиданно для девушки сел обратно на прохладную плитку – извини, я слушатель сейчас не очень внимательный – и никогда им не буду, наверное. он привык смотреть на визуальные факты пациентов и письменные работы студентов, но слушать и слышать нетвсё, что смог сделать с твоим лицом, я сделал, так что думаю, что завтра ты проснёшься снова красивой – хотя эти остатки крови на лице и опухшие губа и скулы придавали ей воинствующий вид какой – нибудь амазонки, которые одной правой любого макгрегора сделают в первом раунде - а по поводу твоей семьи – ты имеешь право на любые эмоции, которые сейчас испытываешь, потому что они сделали всё, чтобы мы в них разочаровались – пожал плечами, сминая рукой шею, растирая ладонью кожу до красных пятен - нервничает и смущается, потому что килис чётко ощущает себя на месте манисы, ведь сам был по ту сторону.

- у меня завтра утренние лекции, поэтому сегодня я тебя устрою в гостиной на диване – потому что в этом неожиданном вечере он совсем забыл подготовить материал и проверить оставшиеся работы, тему которых сам уже забыл, вникая в хреновое поведение семьи эрдоган. в его небольшом доме с одним спальным местом - на что хватило после потраченных на восстановление денег - точно нет места для маленькой принцессе, где можно поклеить розовые обои, поставить кровать с балдахином и приводить парней, пряча при приходе дяди в шкаф  – можешь осмотреться в доме, если хорошо мобильным посветишь, а я уберусь пока тут - или позвонить секретарю и уволиться вообще? похоже на знак свыше.

Отредактировано Kilis Erdoğan (2020-09-13 15:45:50)

+2

8

вместо сердца у манисы — червоточина. вместо глаз — чёрные пятна фломастера. изнанка ненавистного мира сужается до мужского силуэта напротив, и ниса взгляда от него оторвать не может, будто в нём — отдушина. будто в нём всё то, к чему она так долго бежала, к чему стремилась. будто в нём — спасение. хочется цепляться-хвататься крепко-крепко и просить не исчезать, ведь если килис сейчас пропадёт — маниса следом за ним отправится в забвение. и она цепляется. следует за синими огнями небесными, служащие маяком заблудшему баркасу, но в душе понимает, что этому кораблю непременно суждено сесть на мель и разбиться о скалы, превращаясь в гниющие в солёной воде щепки. небо выцветет. звёзды погаснут. останется лишь корабль-призрак.
килис сигарету аккуратно подцепляет из девичьих губ и маниса хлопает ресницами в недоумении. глаза закатывает по-кругу и брови поднимает театрально, всем видом показывая «peki-peki, nasıl», на этот раз решая сыграть по его правилам (о которых через пару минут всё равно забудет больше намеренно, чем случайно, закуривая ещё одну сигарету).
— розы, — повторяет и под нос себе усмехается, взгляд вниз опуская; когда-то давно у отца был целый уголок с домашними растениями, и роз в их числе не было — слишком банально и пошло, так он считал (так, впрочем, считает и сама маниса). — лучше бы клеродендрум или кливии, — говорит скорее себе, но всё же кидает неприкрыто-безразличный взгляд на небольшие цветочные бутоны на подоконнике. к зиме от них останутся сухие стебли да безжизненные коричневые листья.

к зиме от неё останется кожа — шершавая, как пергамент.

всё, ею сказанное, — страшная явь, — гимн несчастных, пустых и убогих. загляни в глаза и сразу поймёшь, что дороги назад нет. маниса тараторит без умолку, но главную фразу всё же слышит: она пулей в висках застревает и будет саднить ещё очень долго, потому что маниса знает. как никто знает, что слишком похожа на айлу, и как никто мечтает содрать с себя её_своё лицо и выкинуть в мусорный пакет, лишь бы не видеть всякий раз в отражении.
от чужого касания маниса морщится и почти шипит выброшенной на улицу кошкой, не привыкшей к чьим-то тёплым рукам. всё ждёт пока забота и ласка сменятся матами и тяжёлыми ударами под дых, но вместо этого на губах чувствует лёгкие касания, почти невесомые, и опускает напряжённые плечи, в этот раз решая поверить ни то килису, ни то своей надежде на призрачный шанс хорошего отношения (ха, наивная). ссадину на губе неприятно жжёт, но этого ничтожно мало, чтобы заглушить прорвавшийся поток мыслей-слов, но вполне достаточно, чтобы заметить отсутствие в глазах напротив. килис не здесь, он застрял. в прошлом, в своей голове, в чём-то, что совершенно точно начинается со слов «а что если...», и в этом они пиздец как похожи. бесконечный ворох вопросов, бесконечный потом того, что в их вселенной пошло не так.
он перебивает её дежурным вопросом, но маниса только головою качает: всё в порядке (в данную минуту), наконец замолкая. едва ли килис вник в ситуацию целиком, но обработанных ссадин и невидимого обещания_креста на груди вполне хватает. килис тянется к её рёбрам, но тут же осекается, словно невидимая стена из огня опаляет его пальцы — маниса же лишь искренне говорит полушёпотом: — спасибо, килис. правда. спасибо, — благодаря его не только за оказанную первую помощь, но и за то, что был с ней не таким, как все остальные в их проклятой семье. был настоящим.
она наблюдает за ним ещё несколько долгих секунд и пытается услышать внутренний голос, только все голоса немы. потирает лицо ладонями, на три счёта пряча себя от мира в полной темноте, и только сейчас понимает насколько они похожи в своих ситуациях (похожи в принципе). то ли плакать, то ли смеяться.
что маниса, что килис — оба поломанные куклы, выброшенные в мусорный бак за ненужностью. покрытые лишайником точно камни, с совершенно другим-чужим солнцем, уже не греющим слегка загорелую кожу. с другим небом, в другом мире, где вороны рвут уставшую голову как победный стяг. так всё было. и будет снова. даже спустя миллиарды лет. в кожаной оболочке сложно постигать внетелесные способы стать мудрее; кажется, с каждым днём у манисы это всё хуже получается. килис, впрочем, едва ли тот, кто с ней поделиться бы этим мог (во всяком случае, манисе кажется, что он сам о себе именно так и думает). делая шаг вперёд, их неизбежно отбрасывает на два назад.
маниса кивает согласно и поднимается со стула будто с такими усилием, будто к каждой ноге грузило пудовое приковано железными кандалами. пальцы скрепляет в замок перед собою, и чувствует себя почти комфортно в месте, которое совсем недавно колебалось между «чужим» и «гаванью», превращаясь в единственное место, в котором маниса может спрятаться по-настоящему хоть на время (которого всегда чертовски мало).
бродить по чужому дому, честно говоря, совсем не хочется — всё ещё чувствует себя не на своём месте. проводит ладонью по столешнице, двигается вдоль неё плавно-медленно, и взглядом осматривает всё, чего касается свет, застывая возле пустой тарелки. как-то сама по себе берёт её в руки и идёт к раковине, решая сделать за сегодня хоть что-то полезное, пусть это будет и мелочь. откладывает себе в памяти, что было бы неплохо протереть журнальный столик в прихожей и, наверное, всё-таки сменить розы на что-то более подходящее килису, но это остаётся где-то в закромах — не ей решать.
а сейчас же, опуская под включённую воду грязную посуду, она заостряет внимание на том, что действительно куда более важно.
— килис, — на этот раз даже не смотрит на него, из-под полуопущенных ресниц наблюдая за прозрачными каплями. — давайте договоримся: со мной не нужно нянчиться, и решать мои проблемы — тоже, — чуть сводит брови к переносице, откладывая влажную тарелку в сушку, и оборачивается к килису, руками всё ещё опираясь о край столешницы (с такой силой пальцы сжимает, что кончики белеют). — что-то мне подсказывает, что вам самому чужая помощь не помешает. без обид, — одну руку вперёд выкидывает, направляя на килиса, и чуть улыбается; balıkçı balıkçı. — у меня есть работа и есть деньги, нет только дома, а вашему явно не хватает женской руки. без обид, — очередной оценивающий взгляд, полный насмешливой-невинности — они оба понимают, что в этом вопросе маниса права. за последние восемь месяцев она научилась прекрасно справляться с хозяйством без чьей-либо помощи, из балованной девчонки вырастая в не по годам самостоятельную. и её, в общем-то, это устраивает. — во всяком случае, это меньше, чем я могу вас отблагодарить. поможем друг другу?
несколько неспешных шагов вглубь комнаты — та встречает слегка затхлым воздухом и почти полным мраком. у нисы руки тянутся к окну, и стоит тому приоткрыться, как свежесть ударяет в лицо и путается в густых волосах. маниса сдувает с лица отделившийся локон, обнимает себя за плечи и понимает, что в доме у килиса нет ничего, что можно встретить в любом другом. ни фотографий на комоде, ни кучи безделушек, ничего, за что зацепился бы взгляд, словно килис всю жизнь живёт на низком старте. одни только кипы книг и несколько картин, которые, к слову, довольно неплохи. но почему-то от чувства, что манису посадили в короб, она отделаться не может.
— никаких фотографий? — оборачивается вокруг себя, едва касаясь черенков книг, и светит на них фонариком, находя знакомых авторов. — и статуэток... — добавляет едва слышно, прикидывая, что на третьей сверху полке прекрасно впишутся старые часы конца девятнадцатого века из музыкальной лавки, а на второй снизу место как раз под небольшой флорариум.  — дядя рэй точно вздохнул бы и схватился за голову. «как можно так бесполезно использовать пространство?», — в этот раз спародировать его голос вышло отлично, рэю бы понравилось. — мой босс, — поясняет для килиса, невольно приподнимая уголки губ в улыбке. — жаль, что я приехала только сейчас, — опускается на диван, поджимая под себя ноги, и снова окидывает килиса взглядом сверху вниз, заостряя внимание на глазах. единственный, у кого они такие тёмные. наверняка все студентки борются за их внимание, между собой отпуская тупые шутки по типу «я бы пришла к нему на пересдачу». и наверняка килис не из тех, кто вообще рассматривает столь юных девиц в любом плане, кроме учебного. хотя и мог бы.
она знает его слишком плохо (проще — не знает вовсе), а верить чужим словам нет никакого желания. в том, что их семейка состоит из тех ещё лжецом и лицемеров, ниса уже убедилась, и убедится ещё не один раз. — преподаватель, значит? а почему в больнице больше не работаете? — бесцеремонно, провокационно, но с детской наивностью, потому что ни айла, ни рэджи об этом не говорили напрямую, боясь чего-то такого, что для них равносильно убийству. боясь позора. в какой-то момент они вообще перестали говорить о килисе, словно того в их жизни и не было никогда, но маниса не дура, и причину всего видит прекрасно — хромота, тремор, шрамы, явные ментальные проблемы и попытки цепляться за то, что при любом раскладе просочится сквозь пальцы в небытие (некоторым вещам просто не суждено было случиться).
от машин её саму всё ещё передёргивает, хотя в тот день нисы с родителями не было. фантомный визг колёс, звук бьющегося стекла и металлический запах крови, который впитался в кожу бездыханного тела рэджепа. несчастный случай. семейное проклятье? кажется, всем эрдоганам суждено угробить своё будущее-жизнь на дороге, и со временем маниса определённо заработает себе фобию, которую пока что успешно подавляет, но надолго ли?
— никогда не сяду за руль, — просто мысли вслух, которые для килиса могут быть уколом, а потому: — простите. я иногда говорю раньше, чем успеваю подумать, — и очень много извиняюсь в последнее время. край футболки сминается под давлением пальцев, а глаза смотрят в пол; голос бабушки вторит «düz bak, manisa», а она всё никак от привычки отделаться не может — для айлы прямой взгляд всё равно, что тряпка для быка. маниса откидывает голову назад, раскидывая волосы по спинке дивана, и ещё раз касается зудящей ссадины на скуле, заранее чувствуя немой вопрос дяди рэя, и в голове вновь всплывает эпизод, где беззащитная девчонка катится вниз по ступенькам, что вынуждает её прикоснуться к шраму на рёбрах, которого она не то, что стесняется, просто лишний раз показывать не хочет. как же ей надоело врать. как же ей надоело чувствовать боль. и когда тишина нового места садится на плечи, маниса, не сводя глаз с потолка, хрипло произнесёт: — на вашем месте я бы уехала куда-нибудь подальше и начала всё заново. в мексику, например. всегда хотела туда слетать.

Отредактировано Manisa Erdoğan (2020-09-17 00:52:53)

+2

9

расставляет стулья, ставя деревянные ножки точно в квадратный рисунок напольной плитки - ему нравится следовать вымученному с детства перфекционизму отцовского воспитания. в его кабинете книги стояли в своей цветовой палитре от наиболее низкой до самой высокой, маму он заставлял раскладывать столовые приборы по высоте в каждую секцию - теперь и сам килис чаще всего замечает, как рукой ненавязчиво (или да?) поправляет сдвинутый горшок на рабочем столе в университете, заправляет до конца на стендах листы с объявлениями в новом семестре и обувь расставляет в ряд носами к стене. каждый из детей наследует что - то особенное от родителей, а он принял идиотскую привычку быть странным в глазах других. и ему бы раз и навсегда забыть о существовании кого - то, кто на него так похож и на кого похож сам килис, но мысли, пройдя жизненный цикл по венам сквозь кровь и никотиновый яд, снова без стука возвращаются в черепную коробку, закрывают за собой дверь и включают домашние видео с воспоминаниями. весь его чердак размером пять на четыре заставлен скошенными коробками, стыки которых заклеены несколько раз, потому что бумага не выдерживает попыток содрать весь скотч и посмотреть фотографии или старые кассеты времён жаркой кайсери. 

и вот стоит маниса, которая для него - это несмышленый подросток, который познал максимум своей боли внутри семьи, но ничерта не видевший то, что происходит вне, потому что неприятное чувство этим не ограничивается. и фраза « без обид » его личная царапина в районе грудины, потому что, lanet olası, её отец сказал точно также, когда последний раз приходил в госпиталь. килису первые дни казалось, что он запомнит каждую букву и все слова в бесконечном потоке английских фраз и турецких слов в речи брата, но после его ухода в палате витал аромат специй с маминой кухни, мужской одеколон и вкус окисленного металла между зубов. это чувство déjà vu никогда его не покинет, особенно с нахождением манисы в радиусе одной жизни рядом с ним.

- в два часа ночи - взглянув на наручные часы, чтобы уточнить время, килис понял, что этой ночью вряд ли сможет поспать - я точно не собираюсь решать ничьи проблемы, маниса - ему не хочется снова клясться, что он не будет вторгаться в её жизнь, обзванивания завтра родственников для общего собрания по теме « давайте сделаем всё, чтобы младшая из семьи эрдоган дожила до совершеннолетия », и любому будет понятно желание девчонки в её возрасте быть максимально отдалённой и отделённой от родителей, потому что говоря она правда - айлу в будущем ждёт серьёзный разговор. он не родитель, испытывая максимум подобие отцовский чувств к малому числу студентов, с которыми неделями писал научные работы для их звёздного будущего, но точно понимает, что должна делать мать для своего ребёнка. вот его мама готовила завтрак, обед и ужин, проверяла уроки и стригла его ножничками под девчонку до одиннадцати, а покупала ли журналы айла? желала приятного аппетита? оплачивала netflix? делала минимум того, чтобы единственный (вроде бы долгожданный и любимый) ребёнок чувствовал себя хотя бы в безопасности? а кто решит твои проблемы, маниса - хочется спросить килису, но не думается, что она способна ответить. доверие тоже нужно защитить, и чтобы он не испытывал сейчас к ней, не хотел ответить на пафос фраз про взрослую и самостоятельную жизнь, ему важна её безопасность. они могут и не стать друг другу близкими друзьями за эти часы, дни, недели или месяцы рядом, но девчонка будет видеть и понимать, что она кому - то нужна и кто - то о ней думает не из - за родственных чувств, а просто потому, что она есть.

- убирайся и готовь сколько захочешь, женщина - не может не улыбнуться на фразу про руки, поэтому килиас улыбку прячет за сжатым кулаком, в который якобы прокашливается, чтобы быть более серьёзным. в этом доме и даже на его территории, построенным в конце улицы с видом на парк с одной стороны и оживлённой улице с другой не было никогда представительницы противоположного пола. до аварии жизнь его была наполнена многими романами и встречами, но то было в солнечном сан - франциско и на территории съёмных квартир и в стенах больницы, а в своём личном мире кого попала он видеть не хотел - чтобы кто - то временный зашёл в его гостиную, посидел на ярко - оранжевом диване у камина, смял простыни на кровати и варил в турке правильный кофе ... нет, килиас даже не вспомнит, чтобы входную дверь с этой стороны закрывал кто - то кроме манисы и пары человек - всё равно меня дома нет, а так хоть розы цветки дадут - девчонка не похожа, конечно, на искусного садовода или домработницу с классическими обязанностями, но если она хотя бы будет находится под его присмотром - ему морально легче будет читать лекции с мыслями, что она сейчас не где - то в ванной вскрывает вены или выпивает третью стопку чего - нибудь с матерью в баре. а так он делил всё детство комнату с рэджи - поделит как - то целый дом с его дочерью.

перекладывая в третий раз ножи с одного отсека в другой, килиас оттягивает время, чтобы выйти на открытую территорию с манисой. он не смущается её присутствия, не стесняется что - то спросить или ответить на любой вопрос - он скажет только правду, а если это касается её отца, то тем более врать не будет. их отношения с братом не касаются её отношений с отцом: то, что было всегда и до сих пор есть между ними с рэджи - это полная противоположность любви отца и дочери, а он её действительно любил. наверное, килиас настолько одичал между путём работа - дом, что отвык от гостей, от правильного принятия, разговоров не о работе, а о больном и настоящем.

его дом - вторая копия состояния всего, что его касается - от мозга до нечто между рёбер в грудине. в операционной нет лишних предметов, а ему зачем коллекционировать фигурки из завтрака с разноцветными медведями на упаковке? - я только фотографирую, но не выставляю их - почти выходя вслед за манисой, он слышит только конц фразы, не зная, спрашивала ли это она у него или вообще разговаривала сама с собой, а он так нарушил без предупреждения её пространство. снимая грязную после готовки футболку, килиас складывает её и держит в руках, пока находится в гостиной вместе с девчонкой. неделя выдалась слишком холодной для текущего месяца, поэтому ощущается прохлада кирпича и сырой земли под фундаментом - а каких ты статуэток ждала? почки и сердце в анатомическом разрезе? - он ходит за ней прицепом от грузовой машины, выискивая глазами сдвинутые книги или переставленные от любопытства вещи - ему не хочется засыпать с мыслью, что что - то стоит не так, как поставил он сам - у меня есть грампластинки в комнате, но это завтра музыку послушаем и поговорим о взрослой жизни - снова шутит, но уже после сказанного понимает о неуместности всего - у человека не лучшее время в жизни, а он даже слов о сочувствии о потере отца не сказал. хотя не сказал бы, если даже перемотать время обратно к её приходу.

он не садится к ней на диван, игнорирует кресло рядом с деревянным столиком - как только до килиаса доходят слова про прошлое, приходит и понятие того, что рэджи, orospu çocuğu, никому не сказал о том, что произошло десять лет назад, забрав с собой под холодную землю их общий недо_секрет. смеётся, выгибая брови в несказанной фразе « ты правда не знаешь или играешь? ».

ему не нравятся её мысли, которые с лёгкостью, которая ему самому не свойственна, выходят из пухлых губ, пройдя гортань, язык и зубы. и до этого улыбающийся килиас, которого дрессировали улыбаться тогда, когда надо, перестаёт это делать, пряча ровный ряд белой улыбки под тонкой линией и трёхдневной щетиной.

- я не хочу с тобой это обсуждать - « точнее ты должна это знать, даже обязана, но мне слишком больно говорить вслух об этом с кем - то, если этот кто - то - не я сам » - вот так бы объяснил адекватный и взрослый человек, но килиас устал стараться быть таким, когда вокруг происходит одно bokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbokbok.

спокойной ночи - день окончен.

Отредактировано Kilis Erdoğan (2020-09-17 00:42:57)

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » viskningar och rop


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC