внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от лис суарес Неловко – и это еще мягко сказано – чувствует себя Лис в чужом доме; с чужим мужчиной. Девочка понимает, что ничего страшного не делает, в конце концов, она просто сидит на диване и... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » gag reflex


gag reflex

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Болонья | 2015
братья Абелли

https://i.imgur.com/os3iCTv.jpg

[AVA]https://i.imgur.com/Qcd16CI.jpg[/AVA] [NIC]Gianni Abelli[/NIC] [LZ1]ДЖАННИ АБЕЛЛИ, 20 y.o.
profession: солист бирмингемской королевской труппы[/LZ1]

Отредактировано Gia Giordano (2020-08-25 22:17:31)

+2

2

Винченцо начинает напрягать его уже в первые пять минут после знакомства, он не отшивает его только потому, что у него есть тачка. Они недолго и без особого интереса целуются где-то в районе ворот Сарагоцца, потом едут в Равенну. Он попросил. Время к шести, уже рассвело. Там будет красиво. Винченцо треплется про свою стипендию в каком-то британском университете, он пьет граппу из горла и негромко подпевает музыке по радио. О визитато луоги... пер нон доверти риведере... – эта песня сейчас везде, в каждом кафетерии, из каждого автомобиля. Винченцо говорит, что у него хороший голос.
– Я знаю, – отвечает он и смотрит на руку Винченцо на своем колене. Середина его ладони греет точно то место, где под джинсами спрятан этот отвратный шов на коже. – Я оперный певец. Был. У меня порвались связки, и теперь я не могу петь.
– О, – у Винченцо на лице появляется какое-то потерянное выражение, как у грустного щенка. Ему тут же становится его безумно почему-то жаль, он накрывает его руку у себя на колене своей ладонью и легко пожимает, снова прикладываясь к бутылке. Он постоянно ставит всех в неловкое положение, это его новое хобби. Вымогательство. Приятно, когда проявляют небезразличие. Нежность – это приятно.
Он ездит в город каждый день, ровно к трем в клинику исполнительского искусства. Час унизительной физкультуры, на которой он засыпает от скуки, процедуры, процедуры, процедуры, перевязки, какие-то бесконечные анализы, после которых ему приходится литрами пить кофе, иначе он не может встать со стула. В нем уже нет крови, а ее все берут, и берут, и берут. Он себя чувствует землей, из которой выкачивают нефть. Старой пустой шахтой, измученной бесконечными приисками. Нет никакой нефти. Нет никакого золота. Есть только изуродованное бесплодное мясо и нудная, как зубная, боль, есть весы в комнате, которых он суеверно опасается, как чего-то нечистого или заразного, есть его охуенные ботинки на каблуке – тонкая кожа, в которой не жарко даже в августе, – и незамысловатые развлечения, которые хотя бы на пару часов отвлекают его от всей этой хуйни. Чужое небезразличие, чужая нежность. Вымогательство. Равенна. Поцелуи. Прогулки. Винченцо.
Адриатика не остыла за ночь. Он трогает воду ладонью и возвращается обратно к Винченцо, утыкается в его бок. Винченцо обнимает его за плечи. Какое-то время сидят молча. Он пьет свою граппу и думает про воду. Как ее не утомляет все время лизать берег.
– Это больно? – подает голос Винченцо.
– Что?
– Когда рвутся связки, – он бросает взгляд на Винченцо, пожимает плечами и рассеянно выбирает из песка камень покрасивее. Светло-зеленый. Когда-то он был стеклом. – На что похоже?
– Как будто взрывается огромная бомба. Знаешь, такие, из-за которых от людей остаются тени. Но только она взрывается внутри тебя, – он засовывает камень в карман джинсов и принимается с каким-то идиотским усердием разглаживать складки джинсов на колене. – На самом деле я пошутил. У меня не рвались никакие связки, мне просто сделали операцию по удалению рвотного рефлекса. Хочешь, покажу?
Винченцо довозит его до дома Донати к началу одиннадцатого, он оставляет ему свой номер, пустую бутылку и светло-зеленый камень с побережья. Отсюда до их дома – три минуты шагом нормального человека, восемь – его шагом, хуевым. Он бросает в рот остатки ментоловой жвачки, долго смотрится во фронтальную камеру, пытаясь понять, нормально ли выглядит для человека, который всю ночь пил и шлялся бог знает где. Нормально. Мама видела и хуже. Ему не хочется ее расстраивать, но, правда, она видела и хуже. Отец в Бари, он уехал еще вчера утром. Чтобы не расстраивать Пьерино, достаточно просто не хлопать дверями, не стучать каблуками на лестнице, не повышать голоса, не включать воду в ванной, не спускаться к завтраку, не разговаривать с мамой и в целом делать вид, что это на на нем, а не на его младшем брате трагически прервался род Абелли. Он размышляет об этом в каком-то полусне, пока роется в карманах у задних ворот, потом в этом же полусне роняет ключи в траву и долго ищет их наощупь, в совершенно идиотской какой-то позе высматривая среди зелени блеск золотого кольца, на котором держится связка. Он чувствует себя мирно, как и любой алкоголик, который дошел наконец до приятной, комфортной кондиции. Если Пьерино снова надумает ругаться, он скажет ему: Пьерино, ты не прав. Не ругайся, Пьерино. В каждом человеке есть образ бога. Люби образ бога во мне, а я буду любить образ бога в тебе. Пьерино. Если мама решит влепить ему очередную пощечину, он скажет ей: мама, ты права, я веду себя ужасно. Ударь меня еще раз, и я пойду спать. И подставит ей вторую щеку. Ну, естественно. И все такое прочее.
В саду он долго петляет среди оливковых деревьев, зачем-то поставив перед собой цель перелапать все стволы, которые встретятся ему по дороге до крыльца, и выходит к задней стороне дома, там тормозит, прижавшись щекой к теплой коре. Его окна выходят на одно секретное место: здесь трава все время желтая, потому что сюда Джакомо ходит курить втайне от мамы. Здесь он курит и сейчас. Джанни трет ладонью щеку, отлипает от дерева и с мечтательной улыбкой тащится, прихрамывая, к брату, еще на полпути протянув руки для объятий. От его поло пахнет чем-то новым. Это не ирисы, какой-то Восток. – Джако, я еще не протрезвел, мама меня убьет, – он целует его куда-то в шею и повисает на ней, прикрыв глаза. – Почему ты не сказал, что ты приедешь. Ты никогда не предупреждаешь. Ты можешь унести меня в спальню, пожалуйста, а то я упаду с лестницы и все поймут, что я немного выпил. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Тебе что, жалко...
План перестает работать уже в прихожей: из столовой их окликает мама. Он открывает один глаз и нехотя сползает с Джако, очень правдоподобно делая вид, что засыпает на ходу. – Мама, – он мажет губами по ее щеке и идет мимо, треплет мрачного Пьерино за плечо и аккуратно сгружает себя на самый дальний стул, выставив правую ногу вперед себя. – Почему мне никогда никто не рассказывает ни о каких семейных делах, я тоже хочу знать, когда кто приезж... что? – он ловит на себе ее взгляд и осекается. – Я просто поехал в Равенну загорать. И заснул на берегу. У меня даже спина обгорела. Вчера. А вы уже завтракали?
[AVA]https://i.imgur.com/Qcd16CI.jpg[/AVA] [NIC]Gianni Abelli[/NIC] [LZ1]ДЖАННИ АБЕЛЛИ, 20 y.o.
profession: солист бирмингемской королевской труппы[/LZ1]

Отредактировано Gia Giordano (2020-08-25 22:17:06)

+2

3

Он спал мало, но крепко. Это, наверное, магия дома: приехать уставшим и проснуться другим. Нет, Джако все тот же, никакого чудесного перевоплощения, катарсиса или просвещения не произошло, просто он выспался, хотя все еще раннее утро и ему некуда спешить. Накануне мама так и сказала:
- Выспись как следует, ты выглядишь таким уставшим, Джако, - ее ладонь легла на его щеку. Он только прикрыл глаза - это прикосновение целебно, так было всегда. Мама ничего не сказала о его щетине, так что, видимо, он и правда выглядел таким уставшим. Джако поцеловал мамину руку, затем она подставила ему свою щеку. Мама любит гладкие лица, но она была милостива к нему. Видимо, он и правда выглядел таким уставшим. Джако поцеловал ее.
Пьерино выглядел уставшим тоже, но, кажется, он устал в ту самую минуту, когда встретил его. Джако пожал брату руку, ответное пожатие было ленивым, как зевок. В его печальных глазах как всегда вселенская скорбь или, может, уныние. Пьерино все еще болен, Джако в курсе. Мама всегда говорит так, когда он звонит ей, хотя он никогда не спрашивает. Пьерино болен каждый день вот уже полтора года, ничего нового. Паола, жена Пьерино, бедняжка. Мама так называет ее и опекает как дочку. Бедняжка из маминых уст звучит все равно что Паола тоже больна. Возможно. У нее такое лицо. Такой взгляд. Какой-то коровий. Они разговаривают поскольку постольку, а его жены дружили с ней. Соня однажды сказала, что Паола как будто его боится. Интересно, почему? Джако поцеловал Паолу мимоходом, едва ли даже тронул щекой, и она действительно словно сжалась.
Отца дома не оказалось, он в Бари, Джако знает. Они всегда сообщают о перемещениях друг друга, если дело касается бизнеса. Мама не в курсе, поэтому сообщает:
- Папа в Бари.
Джако отказался от ужина, он перекусил в Лондоне, перед вылетом, и поэтому сразу поднялся к себе. Принял душ и лег в постель. Мама следит, чтобы все постели всегда были свежими, и это самая приятная свежесть на свете, поэтому Джако так хорошо спал, хотя и мало. Он всегда просыпается рано. Обычно - чтобы успеть в бассейн перед работой, дома - чтобы покурить до того, как мама сможет его заметить. Она не любит небритые щеки и сигаретный запах. Джако курит с шестнадцати лет. Бриться он начал чуть раньше. Он затягивается, приваливаясь спиной к теплой каменной стене дома, выдыхает. День будет жарким, это понятно по дымке, стелющейся по саду, и по тому, каким слепо желтым поднималось ленивое солнце. Его окна выходят на восток, он не закрывает шторы.
Когда Джако приехал вчера, дома не было не только отца, но и Нино. Мама сказала:
- Нино с друзьями.
Джако в курсе, что Нино не было и всю оставшуюся ночь: он заходил к нему в комнату, когда встал. Постель была не тронута. Про Нино мама не говорит, что он болен, но у него тоже травма. Это какое-то проклятье, что ли. Или порча. Мама, кажется, даже гадала на этот счет, но ничего не сложилось. Джако считает гадания глупостью, карты ни за что не скажут, что Пьерино всего навсего идиот или что балет сопряжен с опасностью разорвать связки. Или что неудачные браки - результат того, что его, Джако, женщины в конце концов оказываются беспросветно тупыми. Впрочем, Джако не хочет думать об этом. Он встречает Нино.
- Ты не умеешь пить, Нино, - он принимает его объятия, тушит сигарету и прячет окурок в цветочном горшке - выбросит потом. Нино тычется ему в шею, пьяно целует. Он рад его видеть, Джако понял. И, конечно, Джако несет его, хотя надеяться на то, чтобы не встретить маму, не приходится. Она проснулась, проснулся и Пьерино. Они как будто как в детстве Пьерино спят вместе, а потом вместе спускаются вниз. Разве что теперь они реже держатся за руки.
- Доброе утро, мама, Пьетро.
- Стол накрыт, - говорит мама. Он по одному движению губ читает ее неудовольствие.
- Я провожу Нино наверх и спущусь. Не похоже, что он готов завтракать, - Джако присаживается перед ним и разувает. Они как будто как в детстве Нино.

[NIC]Giacomo Abelli[/NIC]
[AVA]https://i.ibb.co/2ZmChnZ/image.jpg[/AVA]
[STA]aut Caesar, aut nihil [/STA]
[LZ1]ДЖАКОМО АБЕЛЛИ, 34 y.o.
profession: бизнесмен;
relations: братья Джанни, Пьетро.[/LZ1]

Отредактировано Lisa Clover (2020-08-26 15:01:10)

+2

4

[LZ1]ПЬЕТРО АБЕЛЛИ, 28 y.o.
profession: мамин симпатяга[/LZ1][NIC]Pietro Abelli[/NIC][STA]поломанный принц
[/STA][AVA]https://i.imgur.com/jz7byIY.jpg[/AVA]

Пьерино курит в постели, роняя пепел. Паола злится и просит прекратить.
- Ты ведь можешь обжечься.
Пьерино игнорирует. Тогда она отнимает у него сигарету. Он закуривает новую. Ему хочется, чтобы она перестала быть здесь. Ей хочется, чтобы было все как раньше. Она забирает всю пачку. Он начинает закипать.
- Прекрати!
- Проваливай.
Пьерино закрывает глаза, но все равно видит Паолу. Он слышит ее всхлипывания и чувствует, как дрожат ее хрупкие плечи. Он даже ощущает, как напряжены ее ключицы - и это все с закрытыми то глазами.
В комнате появляется Андреа. Пьерино, как кот чувствует ее приближение за десятки метров. Он может отличить ее шаги от всех шагов на свете. Паола прячет слезы.
- Иди, принеси ему чистую одежду к завтраку.
Пьетро берет маму за руку, подносит ее пальцы к своим сухим губам. Целует каждую костяшку, ощущая на себе ее любящий взгляд. Не это ли счастье?! Прошлой ночью Паола настоятельно требовала близости - ее худенькая ручка бесполезно надрачивала его член. Внутри Пьерино скрипели болты и шурупы, которые теперь скрепляют его размозженные аварией кости. Сколько раз он убеждался, что у него получается лучше. Паола ничего не знает о том, что любит его член. Вместо минета она его к уху прикладывает, как ракушку и слушает звуки моря.
- Я так не кончу. Давай спать.
Абелли средний рад, что мама рядом. Ей тоже не нравится, когда он курит, но она не злится, а просто расстраивается, чуть хмуря свои ухоженные брови. И от этого ее лицо выглядит ещё более прекрасным. Если бы у них была сестра, то она бы взяла от Андреа все самое лучше. Но ее нет и Пьетро это совсем не печалит.
- Сегодня тебе получше?
- Еще не понял, - говорит Пьерино специально преувеличивая в голосе нотки страдания. Он в нем прекрасен. Он возвел это искусство до небес. В их доме теперь были не только ковры всех мастей, но и пандусы, чтобы израненный сын мог добраться практически до любой его части. Главным препятствием служила лестница на второй этаж. Она была слишком старинная и слишком изящная, чтобы перетерпеть конструкционные изменения. Из-за этого комната, в которой вырос Пьерино переехала на первый этаж, вытеснив отцовский кабинет. Зато из ее огромных окон открывался прекрасный вид на сад. Пьетро любит, когда мама застает его в инвалидном кресле, молчаливо смотрящего на лестницу. Он чувствует, как сжимается ее любящее сердце. Она подходила, обнимала его, чаще всего целовала в щеки, а иногда в макушку. Пьерино было плевать, что он не может подняться на второй этаж без посторонней помощи. Но он был настолько великолепен в этом моменте, что, наверное, никто бы не смог устоять. Печально, что Джанни его копировал. В семейном лазарете Пьетро предпочитал палату на одного.
Он пьет таблетки, сложенные в специальный кейс, разложенные по дням неделям, по времени суток, по часам и по минутам. Пять до завтрака - четыре после. Много кальция. Горсть железа. Фосфор. Магний. Цинк. Уколы. Системы. Компрессы. Массажи. Нужно очень много заботы и не меньше терпения. Для первого есть Андреа, для второго - целая команда. Все из-за коровы, стоявшей посередине шоссе. Ну и еще из-за приступа эпилепсии у того, кому нельзя садиться за руль.

Джако приехал вчера поздно вечером. Они толком и не поговорили. Мама решила, что он выглядит слишком усталым. Пьерино подумал, что Джако просто в очередной раз разводится. Он и сам хочет развестись с Паолой. Три дня назад она сказала, что хочет от него ребёнка. Какой ужас! С тех он пристально следит за тем, где Паола держит руки и куда попадает его семя. Пьетро и ночью теперь спит вполглаза.
В своём инвалидном кресле он восседает как грустный принц. Оно - его трон. Обычно Пьетро пересаживается из него, когда семья садиться за стол, но сегодня - не тот день. Он хочет нагнать драматизма. Нужно максимально привлечь внимание мамы. Показать им всем и, особенно, Джанни, кто тут любимый сын. Паола плачет в его спальне. Говорит, что ей тяжело.
- Тяжело - это теперь натягивать на себя трусы, а штаны - ещё тяжелее, - говорит Пьерино, завязывая шнурок на домашних брюках. Он превратился в домашнего тирана. Паола не может с этим смириться.

- Доброе утро, Джако. Доброе утро, все ещё пьяный Джанни, - произносит Пьерино, бросая внимательный взгляд на Андреа. Он читает в нем тревогу и сострадание к хромающей походке младшего сына. Вообще-то Пьетро не бессердечный и ему тоже жаль Джанни. Он ему об этом не раз говорил и писал. Кажется, Джанни единственный из них, кто занимался тем, что нравилось. Пьетро, если бы мог, то забрал бы травму брата. Принял бы ее на себя. И она бы отлично вписалась в его образ жизни. Проблема в том, что счётами компании отца можно заниматься и сидя в инвалидном кресле.
- Очень жаль. Я думал, что мы можем все вместе позавтракать, раз Джако приехал.
Вообще-то ему не жаль. Ему все равно, кто будет пить рядом с ним утренний кофе. Мама здесь и это главное.

Отредактировано Diego Méndez (2020-08-25 21:19:09)

+2

5

Перламутр – жемчужная мать. Буквальный перевод. С какого языка? С немецкого, наверное. Он прочитал об этом в Википедии и купил эту чашку, из которой она теперь пьет по утрам кофе, в Калабрии, в какой-то местной рукодельной лавке. Мать жемчужная, мать с пальцами из воска. Мать с лицом из глазури, мать как та, которую пишут на иконах. Мать с родинкой у переносицы. Мать возлюбленная. Неприкосновенная, святая их мать. Терпеливая. Такая терпеливая.
Он вернулся домой в начале марта, дом пах лекарствами так, как никогда не пахнет в больницах: обжитый тяжелый запах домашних настоек и лекарств, хранящихся в местном стекле. Еще больше ковров, еще меньше углов, кабинет отца на месте комнаты Пьерино, он заперся у себя и за полчаса доволок свою кровать к противоположной стене, ему не хотелось быть таким уязвимым у стены, за которой сидит Марко. Я поеду к Богоматери Скорби, сказала мама, гладя его по волосам, он лежал на кровати ничком, обняв подушку, и смотрел в бледные мамины запястья, перекрестья вен под нежной кожей. Я поеду к Богоматери Скорби и отмолю вас, Нино. Я не дам вас в обиду. Он подумал: я сделаю себе такую татуировку. Крест, вот здесь. Как у тебя. У тебя – кровь, а у меня – чернила. Я больше не заберу у тебя кровь, мама, я тебя, мама, слишком люблю.
Чтобы отмолить человека у Богоматери Скорби, нужно подняться на коленях к горному монастырю. Бедные, бедные колени. Нужно пообещать ей что-то взамен, она, он знает – Пьерино знает тоже, – пообещает себя, они не могут ей этого позволить. Он пришел к нему в комнату ночью, зашел тихо, чтобы не разбудить Паолу, сел у кровати и дернул брата за плечо. Здесь сосредоточение этого лекарственного запаха – в сердце дома, в комнате с лучшим светом, лучшим видом на сад, этим пахнет от волос Пьерино, от его подушки, от его рта, от шнурка, на котором висит нательный крест. Он сказал: она хочет поехать к Лаго ди Гарда. Она хочет поехать к Богоматери Скорби, не пускай ее к Богоматери Скорби. Поклянись, что не пустишь ее к Богоматери Скорби. Паола охнула во сне и повернулась, он замолчал, но продолжил смотреть на Пьерино, как безумный. Как будто у него какой-то полуночный религиозный психоз. Ты слышишь? Не пускай ее к Богоматери Скорби. Я отмолю тебя сам. Эти колени уже не жаль.
– Все в восторге от них, – он стряхивает расстегнутые сапоги на пол и закидывает ноги на соседний стул. Правую для этого приходится подхватить под бедро. – От моих сапог. Все говорят, что мне страшно идет.
– Я просила тебя не ходить на каблуках, – это та интонация, которую он ненавидит: мама не ругается, мама не обвиняет, мама не отчитывает. Мама печальна. Он тут же бодро сбрасывает ноги со стула, поднимается и плетется к холодильнику, распахивает дверь. От вида еды его мутит, но он и про операцию по удалению рвотного рефлекса соврал, тоже пошутил. Если что – он всегда успеет подняться наверх и избавиться от завтрака без ущерба для репутации (и цифры на весах).
– Мы были в Равенне, – продолжает он как ни в чем не бывало, оглядывая полки. Никто никогда не спрашивает, кто эти загадочные "мы", хотя каждое утро это разные люди. Иногда он даже не знает имен. – Море очень теплое. Нам снова выломали замок, но пока никакого мусора нет. Надо вызвать человека, который починит ворота. Можно съездить туда вечером, но лучше быстрее, иначе приедут туристы и устроят там кемпинг. Кто-нибудь будет молоко? Мама, хочешь еще кофе? У вас у всех ужасно кислые лица. Я уже снял сапоги, мама, я нормально хожу, ничего такого. Я просто выпил бокал вина, вот и все, мне это не запрещено. Я не могу целыми днями сидеть дома, я чувствую себя, как в больнице. Меня от этого тошнит. Почему никто не понимает. Джако, ты же понимаешь, – он оборачивается к брату, подбрасывает на ладони персик и прицельно бросает его ему в руки. – Я не понимаю, как может стать лучше, если все время лежишь в кровати. Ничего не может стать лучше, если все время лежишь в кровати. Я хочу обратно в класс, я не могу ничего не делать. Это вы можете лежать в кровати и работать, вы работаете головой, а я так не умею. Я с ума схожу от безделья. Мне надо приготовиться к сезону, они меня не возьмут обратно, если я буду выглядеть так, как выгляжу сейчас, – он тащит вазу с фруктами на стол, туда же – кувшин с молоком, холодную с вечера фриттату, сыр, завернутый в тонкую папиросную бумагу. – Я поставлю кофе сейчас. Ты будешь кофе? Пьерино, ты будешь кофе? Хватит так смотреть, – он закатывает глаза, выкручивает кран и подставляет под струю кофеварку. – Тебе тоже не мешало бы проветриться. Поедешь со мной в Равенну? Я вызову такси, если что. Ты же сможешь дойти до берега. Такая хорошая вода, как будто ноги целуют. Можно поехать в Парму. Давайте поедем в Парму. Возьмем с собой Паолу и Соню. Мама, давай поедем. Я надену кроссовки. Джако. Почему у вас такие печальные лица, у меня от этого мигрень. Я так рад, что все дома. Почему вы такие грустные?
[AVA]https://i.imgur.com/Qcd16CI.jpg[/AVA] [NIC]Gianni Abelli[/NIC] [LZ1]ДЖАННИ АБЕЛЛИ, 20 y.o.
profession: солист бирмингемской королевской труппы[/LZ1]

+2

6

Это утро такое, как будто накануне, дней, может, несколько назад они кого-то похоронили, и пребывали в таком горе, после которого им друг перед другом взаимно неловко. Джако так кажется, он чувствует странное отупляющее безразличие ко всему происходящему, потому что ни у кого из них не хорошее настроение. Прежде всего - у мамы. Она огорчена тем, что Джанни вернулся домой поздно (или рано?) и пьяным. Мама наверняка думает, что так он переживает свое увечье. Он ведь и правда так переживает свое увечье, она права. В противном случае Джанни занимался бы у станка до изнеможения, до кровавого пота. Его травма стала для нее ударом или даже чем-то сродни предательству, потому что незадолго до этого Пьетро попал в аварию. Чьим предательством - Джако не знает. Может, натальной карты, которая обещала ей здоровых и успешных детей, которыми она будет гордиться. Мама верит, астрология существует для нее неотъемлемо от Божьего провидения. Пьетро огорчен тоже, потому что сейчас все внимание снова достается Джанни, а с его креслом и костылями все, кажется, уже примирились. Пьетро тоже может примириться с чем угодно, но не с конкуренцией во внимании. Рождение Нино бросило ему вызов на всю жизнь. Сегодня он снова переживает семнадцатое августа тысяча девятьсот девяносто пятого года за той лишь разницей, что никто не радуется.
- Отличные сапоги, - усмехается Джако, отставляя их в сторону, чтобы никто не споткнулся. Джанни - первым. Пьетро с удовольствием, наверное, проехал бы по ним словно каток. Или он слишком большого мнения о Пьетро? Глядя на него, на его красивое печальное лицо, Джако думает: слишком. Он мало представляет, что у него в голове. Они не близки и, кажется, никогда не были. Разные темпераменты. Конечно, Джако любит Пьетро, они братья, они провели вместе все детство, но всегда как будто смотрели в разные стороны, и чем старше становились, тем дальше. С Нино иначе. Джако ловит персик, под бархатным алым - мягко, спело. Он кусает.
Когда Нино пьян, он становится бесконечно болтлив, и просто невообразимо как во рту у кого-либо может помещаться столько слов. Хотя, в Нино они не задерживаются. Мама садится за стол, пододвигает к себе чашку, складывает руки в замок. В ней много достоинства, она смиренно принимает все удары судьбы (или натальной карты), потому что ничего уже нельзя изменить. Джако протягивает к ней руку и кладет на ее плечо, приобнимает. - Мама, ты прекрасно выглядишь, - это правда. Она очень красива, и комплименты всегда вызывают у нее улыбку. Она знает, что она очень красива. Все красивые женщины знают о себе все. Джако поднимается со своего места и идет к Джанни, забирает у него кофеварку и принимается готовить кофе сам. - Сядь, прошу тебя, - целует его в висок. Они вряд ли поедут куда-либо. Еще немного, и Джанни повалится с ног и проспит, может, как раз до вечера, а затем будет мучиться от похмелья. - Выпей апельсинового сока, освежись, - Нино зачем-то вынул все из холодильника, хотя наверняка не станет по-хорошему завтракать, а стол уже был накрыт. Тосты, сыры, джем, яйца и прочее - в доме Абелли никто не должен быть голоден с самого утра, иначе день будет прожит зря. За то, что все они остаются в форме, нужно быть благодарными генетике. Джако голоден.
- Мы обязательно позавтракаем все вместе, Пьетро. Паола не спустится? - он спрашивает, потому что Нино напомнил о ней. И о Соне. Нино, конечно, не в курсе, что Джако приехал один. Откуда ему знать? Он не ночевал дома. Мама ничего не спросила о Соне, Пьетро - тоже. Мама знает, чего ожидать. Что думает Пьетро - Джако все равно. Он не хочет думать о Соне даже через чужие мысли.  - Для начала проспись, хорошо? Нино? А потом мы подумаем над Пармой, - обещает Джако, ставя перед ним чашку с кофе. Затем - наливает маме. Он нарушает правило с ее молчаливого согласия. - Как ты, Пьетро? Тебе еще не надоела коляска? - брат может передвигаться на костылях, он в курсе. Он не понимает только, почему тот не все время на них. - Или подскажи Нино, как все время лежать и не сходить с ума.

[NIC]Giacomo Abelli[/NIC]
[AVA]https://i.ibb.co/2ZmChnZ/image.jpg[/AVA]
[STA]aut Caesar, aut nihil [/STA]
[LZ1]ДЖАКОМО АБЕЛЛИ, 34 y.o.
profession: бизнесмен;
relations: братья Джанни, Пьетро.[/LZ1]

+2

7

[LZ1]ПЬЕТРО АБЕЛЛИ, 28 y.o.
profession: мамин симпатяга[/LZ1][NIC]Pietro Abelli[/NIC][STA]поломанный принц
[/STA][AVA]https://i.imgur.com/jz7byIY.jpg[/AVA]

Очень много болтовни. Так всегда, когда все мальчики Абелли дома. Больше всех шума от Джанни. Он заполняет собой все радары. Ночью брат приходил к Пьерино. Сидел неподвижно как мумия на его постели и при этом шептал что-то себе под нос, как религиозный фанатик. Про то, что мама собирается сделать, Пьетро вообще-то в курсе. Они разговаривали об этом на прошлой неделе и на позапрошлой. И он обещал, что сделает над собой усилие и будет соблюдать длинный список из положенных ему рекомендаций по реабилитации. Ему ведь тогда лучше станет. Боженька сам тогда к нему придет. Не нужно будет ехать к Богоматери Скорби. Они же договорились.
- Я поговорю с ней, - наконец, произносит Пьерино, выходя из затянувшегося совместного транса. У него есть власть над мамой, возможно, больше, чем у других братьев. По крайней мере, он в это искренне верит. Паола в последнее время спит очень чутко.
- Кто это был? - спрашивает она, приподнимаясь с постели. Ее волосы - восьмое Чудо Света - торчат дивными пружинками. Вместе они были красивой парой. Были. Пьетро уже похоронил их брак. Он не верит, что поправится. И в Паоле совсем не уверен. Именно поэтому заставляет ее страдать еще больше, доводит до слез. Ему хочется, чтобы она ушла не из-за его сломанных костей, а из-за его дурного характера. Так будет всем проще. И Паола не сможет себя винит в том, что оставила калеку. Пьерино уже решил, что лучше ему остаться с мамой. Он будет рядом с ней, когда Джакомо и Джанни позабудут ее. Он будет с ней до самого конца.
- Джанни ходит во сне. Спи.
Абелли средний поворачивается голову в противоположную от жены сторону. Это все, что он может себе позволить. Спать на боку ему нельзя. На животе тоже. Сидеть - недолго и только на стуле с жесткой спинкой. Можно стоять, но стоять не хочется. Можно ходить, но ходить не получается. Круг замкнулся. Пьетро шевелится и что-то внутри натягивается тугой тетивой, пронзая в районе копчика. Он шумно вздыхает.
-Тебе больно? Хочешь воды?

Джанни устраивает на завтраке театральное представление. Пьерино молча наблюдает, как тот сбрасывает сапоги и выставляет продукты из холодильника, преследуя только понятную ему логику. Он все еще пьян. И не нужно отрицать. Это видно, хотя и не запрещено законом. Джанни уже взрослый. Даже мог себе на жизнь самостоятельно зарабатывать тем, что нравится. Мог.  От этой мысли хочется курить прямо за столом, роняя пепел в кружку Джако. Тот постоянно выебывается. Слишком много и слишком не по делу.
- Да, я буду кофе. И Паоле тоже сделай, пожалуйста.
В Равенне и правда сказочно хорошо. Он там не было икс лет. После аварии точно так и не был. Когда Пьетро был в больнице, он часто представлял, как его приносят на пляж и кладут на горячий песок ногами к морю. Оно омывает их, снимает боль и успокаивает. Пьерино будто бы сверху на себя смотрел. Парил над парнем в красных шортах для купания. И он таким красивым был. Таким свободным.
- Только вот Соня не приехала, - говорит Пьерино, смотря на Джакомо взглядом победителя. - Где ты ее оставил, милый брат?
Паола в купальнике очаровательна. Она итак к себе взгляды притягивает. В ней нет зовущей красоты. Она у нее другая. На нее невозможно не смотреть. Пьетро это знает. Он видит, как люди разглядывают ее на улице. А теперь, когда он в коляске, а она рядом с ним, они смотрят на нее еще пристальней. Пьерино читает в их взглядах немые вопросы, что случилось и почему она с ним. Именно поэтому он так сильно хочет избавиться от Паолы, чтобы в голове перестали звучать эти вопросы. Ведь так будет проще. Вот такой ты, Пьерино, молодец. Все решил за всех.
- Джакомо думает, что мне нравится лежать, мама, - жалуется Пьетро, хмуря свои и без того широкие брови. - Не поеду ни в Парму, ни в Равенну с этим надменным идиотом.
На самом деле, Пьерино не обидно. Он и вправду много ленится. Он пропускает массажи, почти не пробует ходить, зато пьёт таблетки горстями. Они от эпилепсии, от боли, для заживления, для успокоения, для сна. И ещё для того, чтобы показать что вообще-то он болен. Прогнозы у врачей разные. Такие переломы заживают очень долго. Кости должны сростись верным образом, иначе одна нога станет короче другой. Это исказит походку. Тогда либо оставлять, либо ломать. Ему уже дважды ломали. И Пьерино это не понравилось.
- Джако, - Паола обнимает его со спины. Она так рада его видеть, что Пьерино думает, однажды, брат возьмёт ее в жены. Глаза у Паолы красные, но она умело скрывает, что недавно плакала. - Джанни, ты заметил, что Пьетро снова носит в ухе сережку? Ему так идет. Правда же? Он носил ее, когда мы познакомились. Паоло целует младшего Абелли в обе щеки, по очереди. Садится за стол рядом с Пьерино.
- Почему Соня не приехала? В прошлый раз мы собирались с ней в Парму на нудистский пляж. Мне его рекомендовали. Он только для женщин. Можно расслабиться и ровно загореть.

+2

8

Их тут пятеро: мама, Джакомо, Пьетро, он сам и его воображаемая подружка, она шляется за ним повсюду, как за Пьерино ходит Паола, как за Джако ходит Соня (и ходили до нее многие). Его целомудренная жена, его девушка, его возлюбленная, его любовница. У них в отношениях все наоборот. Она сначала сидела в нем, потом он ее вытеснил, когда стало тяжело ходить.
Ее портрет:
1) Розовые-розовые, как от гипотермии, пальцы, она трогает его по ночам, иногда днем подходит со спины, накрывает ему ладонями глаза: "угадай, кто?".
2) Розовые-розовые нежным младенческим цветом уши, мерцающая, сладкая метеоритная пудра.
3) Розовый-розовый рот, такой оттенок, который выходит, когда часто кусаешь губы.
4) Интонации, как у Пьерино, и хватка, как у Джакомо.
5) Она нежная, как мама, она его любит, как мама, она с ним всегда рядом, как мама, от нее не спрятаться, она знает все, она смотрит прямо в центр души.
Он правда ходит во сне, он просыпается, где бы ни спал, стряхивает с мышц немоту, ему стыдно лежать, ему нужно работать. Стыд – это ее имя, по совместительству – любимое слово, она самовлюбленная, эта его подружка. Он встает на весы, потом сгибается над унитазом, бросив зубную щетку на пол, подружка Стыд ласково забирает волосы с его лба. Он сплевывает на песок после Винченцо и незаметно утирает рот, ему внезапно стало как-то мерзко от самого себя, "стыдно", подсказывает она, "это чувство – стыд". Иногда она пишет ему в социальных сетях: "тебя давно не видно", "куда ты делся?", "нечем похвастать?", "ты все еще танцуешь?", он прячет горячее лицо в ладонях, не выходит к ужину, его ужин – ред булл, водка, кленбутерол, большего он пока не заслужил. Она знает все его ракурсы, хромота заметнее, если наклонить зеркало чуть на себя, он надевает каблуки, она смотрит, прищурившись, "ты думаешь, что никто ничего не поймет?". Розовые-розовые ее пальцы у него во сне, его стыдом парализует, от телесного ничтожия, от того, что мясо пришло в негодность. Время тает. Розовые-розовые пальцы проворачивают вперед черную-черную стрелку на часах. Розовые-розовые пальцы у него во рту, когда у зубной щетки ломается ручка. Это его проклятье, как Джако проклят яростью, а Пьерино проклят тоской. Оно раскрывалось в нем постепенно, как цветок, как рука расправляет надетую на нее перчатку, как она, его подружка, медленно вплавлялась изнутри в контур его тела, никто ничего не заметил, не подумал дурного. Темные очки даже в помещениях. Это глупо, но это работает, я не вижу вас – вы не видите меня. Никаких голых ног. Она говорит: ты не можешь уснуть, посмотри на эти нитки, потяни шов на себя, ты увидишь кровь и потеряешь сознание до самого утра, она смешная, у нее такие шутки. Она говорит: он на тебя даже не посмотрит, ты калека, кто захочет лежать в постели с уродом. Она говорит: ты не успел заработать себе имя, твои трагедии ничего не значат. Всем плевать на неизвестных людей. Она говорит: это естественный отбор. Она говорит: это тебе за Тиффани. Она говорит: ты позоришь семью. Розовый-розовый рот оставляет на его скулах розовые-розовые следы. Однажды мама сказала удивленно: я никогда не видела, чтобы ты краснел. У тебя никогда не было такой привычки. У него не было такой привычки до девятнадцати лет. До девятнадцати лет ему было нечего стыдиться, вот и все.
Это правда невыносимо.
Лучше бы он тосковал. Он нашел бы в боли комфорт, он думал бы об уязвимости, как об еще одной причине для любви. Он был бы так же недвижим, как мрамор, как роденовская бронза, скульптура – самое совершенное, его самое любимое искусство. Он принимал бы поцелуи как пожертвования, он был бы смиренным, он бы молчал. Это проклятье лучше, чем его проклятье. В нем есть красота.
Лучше бы он был в ярости. Ему не хватило запала на бесплодный гнев, он увидел мамино лицо, когда однажды она попала в эпицентр его злости, он решил: больше никогда, это стыдно, это так стыдно. Но лучше бы он был в ярости, правда. Он был бы несокрушим, он был бы неуязвимым, как молодой бог. Он вызывал бы у всего низкого страх. Он был бы благороден, как благородны герои античных пьес, никто не смел бы его ни в чем упрекнуть. Это проклятье лучше, чем его проклятье, в нем есть достоинство. В стыде нет ничего, кроме этого отвратительного цвета. Он его ненавидит. Этот цвет. Терпеть не может. Этот цвет.
– Я не буду спать, я весь день просплю, какой смысл, – протестует он и тут же вскакивает снова, когда входит Паола. От нее всегда хорошо пахнет, он в ней это очень ценит. Они расцеловываются, он тянет пряди ее волос в разные стороны. – Я когда-нибудь правда их тебе отрежу, чтобы не завидовать. Спи с открытыми глазами, Паолина, – он вытаскивает маленькое золотое колечко из своего правого уха и вдевает Паоле в левую мочку. – Мы теперь все с одной сережкой, как будто какая-то секта. Тебе передавала привет тетя Чима из лавки возле Карло Музи, у которой сиреневые занавески на окнах, сказала, что привезли книги, которые ты спрашивала. Она пыталась до тебя дозвониться, но ты не берешь трубку. Если вы опять собираетесь препираться целый день, я лучше поеду в город и возьму класс, мне надо заниматься, – он запрокидывает голову и смотрит на перевернутого Джакомо, колдующего над маминой кружкой. – Ты меня слышишь? Это всех касается. Мама, скажи им, мы уже сто лет никуда вместе не ездили. Я как будто снова в общежитии живу, а не с собственной семьей. Без Сони даже лучше, она все время выпендривается, что у нее шпагат как будто лучше. Все в курсе уже давно, что это вранье, – он чувствует ее присутствие затылком: розовый-розовый цвет. Это кофе, от него повышается давление, кровь ходит быстрее. Он все время очень много говорит, когда ему стыдно. В последнее время он вообще не затыкается. – Зачем ехать в Парму на нудистский пляж, ты можешь голая загорать и в Равенне, там все равно никто не ходит. Если мы замок на воротах починим, конечно. Я на тебя смотреть не буду, Джако тоже, он женатый человек, а Пьерино мы глаза завяжем, чтобы не подглядывал. Тебе, кстати, все говорят, что нужно плавать, это полезно, когда травмы, – он кивает Пьетро и в один глоток допивает свой не успевший остыть кофе. – Я хочу, чтобы ты в сентябре приехал ко мне на какой-нибудь спектакль, а с коляской очень неудобно везде ездить. Так что лежать я тебе не дам. Джако тоже не даст. Джако, хочешь тоже колечко в ухо?
[AVA]https://i.imgur.com/Qcd16CI.jpg[/AVA] [NIC]Gianni Abelli[/NIC] [LZ1]ДЖАННИ АБЕЛЛИ, 20 y.o.
profession: солист бирмингемской королевской труппы[/LZ1]

+2

9

Если Пьерино снова нужно будет ломать кости, то нет необходимости обращаться к костоправам, можно просто подгадать время этой процедуры под подходящее настроение Джакомо. Он выше брата, крепче брата и сильнее - тоже. Ему как будто досталось всего этого с лихвой, темперамента - тоже. В нем много гнева и даже слишком - ярости. Если бы они распределились поровну между всеми тремя - им, Пьерино и Джанни, то у них, возможно, были бы вполне сносные характеры. - Ты очень наблюдательный, Пьетро. Я слышал, что люди, потеряв в чем-то, приобретают в другом. Слепые - в слухе, ты - в наблюдательности, - отвечает Джако. Мама смотрит на него выразительно, она не хочет говорить что-то вслух. Это и не требуется, впрочем, потому что ему достаточно ее глаз. Их с Пьетро препирательства делают ей больно. Его, Джако, слова, делают ей больно. Ее другой сын прикован к коляске, а он смеет говорить об этом без сожаления. Ему просто не досталось сожаления, жалости - тоже. Ни к другим, ни к себе. Пьетро - досталось и то, и другое, и он превратил это в культ смиренной скорби и доблестного мученичества. Джако очень хочет курить.
Если бы Джанни потребовалась здоровая нога для пересадки, Джако отдал бы ему свою. Он не танцует, он бы ходил с хромотой. Его нога подошла бы отлично, подростком он занимался гимнастикой, юношей - плаваньем, и Джанни легко научил бы его ногу танцевать. У Джако отличная мышечная память. И, похоже, только у него в этой семье остались обе здоровые ноги. У отца и мамы - суставы.
- Пьетро, тебе будет полезно поехать к морю, - голос мамы нежный, она говорит с ним так, словно ему пять лет. - Джако будет вести себя хорошо, - а Джако - восемь. Джако поднимает руки, капитулируя, и усмехается. Кофе получился отличный, он делает к нему тост с сыром и беконом. Смотрит на Джанни, который смотрит на них на всех, склонив голову и чуть исподлобья. Он похож на уставшего режиссера, недовольного спектаклем. Актеры его утомили.
Появление Паолы несколько отвлекает их всех друг от друга. Она здоровается, у нее припухший нос, значит, плакала. Джако знает все признаки пережитых рыданий, может различить сотню тонов всхлипываний. Годы и годы опыта, несколько женщин, все такое. От этих мыслей самый хороший кофе кажется кислым. - Паола, - он улыбается ей. О да, Соня ни за что не могла бы пройти мимо женского нудистского пляжа. Соня обожает, когда ею любуются, особенно - женщины. Соня обожает конкуренцию, обожает ненависть к ее бедрам, к ее упругой заднице. Мужчинам она нравилась всегда, этого не отнять, потому что Джако выбирает только таких женщин. Их внимание ее мало подстегивало. - Думаю, тебе лучше спросить у нее самой. Может, она когда-нибудь приедет, - они дружат во всех социальных сетях, ставят друг другу лайки и оставляют комментарии под постами. Джако нет дела, Соня теперь сама себе хозяйка, она ему надоела. - Мы разводимся, - потрясающий кофе, он делает несколько глотков. Лицо Нино как будто проясняется, капризное выражение разглаживается. Ну, конечно, Джако нисколько не удивлен. Соня всегда говорила, что Джанни ее недолюбливает. - Нет, Нино, с меня покамест хватит колец.
Он только теперь смотрит на маму, мама - на него. Выражение ее лица - сожаление, жалость. Не к нему - к его браку. Когда кто-то, даже мама, проявляет слишком много тех чувств, которые ему не знакомы, как чужой язык, Джакомо становится безразличным.
- Так что, мы едем в Равенну? Я поведу.

[NIC]Giacomo Abelli[/NIC]
[AVA]https://i.ibb.co/2ZmChnZ/image.jpg[/AVA]
[STA]aut Caesar, aut nihil [/STA]
[LZ1]ДЖАКОМО АБЕЛЛИ, 34 y.o.
profession: бизнесмен;
relations: братья Джанни, Пьетро.[/LZ1]

Отредактировано Lisa Clover (2020-08-27 21:04:49)

+2

10

[LZ1]ПЬЕТРО АБЕЛЛИ, 28 y.o.
profession: мамин симпатяга[/LZ1][NIC]Pietro Abelli[/NIC][STA]поломанный принц
[/STA][AVA]https://i.imgur.com/jz7byIY.jpg[/AVA]

Джанни лоялен. Он из тех Абелли, у которых есть душа. И хотя Пьерино люто ревнует его к матери, брат никогда не вызывает у него настоящую злобу. Он бунтарь, но очень милый бунтарь. Джакомо - другое дело. Они росли рядом друг с другом, но будто бы в совершенно разных плоскостях. Между ними такая разница в возрасте, при которой дети обычно не дружат. Шесть лет пролегли ощутимой пропастью. Да ещё и характеры оказались совершенно несовместимы. И тем не менее, становясь старше Пьетро начинает замечать все больше схожести между ними. Кажется, они смогут неплохо поладить к пенсии, если череда семейных катастроф это позволит.
- Я приеду на Рождество, - говорит Пьерино, обжигая язык горячим кофе. Тут же полощет его, отпивая из другой чашки прохладное молоко. - Если ты будешь танцевать Щелкунчика. Ты же будешь? Он видел, как хорош брат на сцене. Тонкий и высокий Джанни выделялся из всех остальных танцоров. Пьерино не мог оторвать от него глаз. Это же надо так уметь! И так легко у Джанни все получалось. А ему хотелось вечерами рыдать, уткнувшись в отцовские сметы и квартальные отчеты. Прижаться лбом к горячему монитору и проклинать встречи у себя в календаре. Даже колечко из уха пришлось вытащить. А ведь оно так шло.
Пьетро нравится, что мама делает замечание Джако. Что-то он сегодня не на шутку разошёлся. Как бы не захлебнулся собственным ядом. Незаметно от мамы Пьерино складывает складывает пальцы правой руки в фак и демонстрирует его своему токсичному братцу. Губы при этом беззвучно шепчут: «Пошёл ты на хуй».
- Не может быть, - вздыхает Паола, когда слышит про то, что Джакомо и Соня разводятся. Зато Пьетро улыбается себе в кружку с кофе. Он так ведь и знал. Три жены позади. Скоро будет очередная свадьба. - Соня мне очень нравилось. Паола действительно огорчена. Не смотря на ее покладистость, супруга Джакомо разбавляло общество Андреа, которую девушка все-таки побаивалась.
- Не переживай, Паола. Ты и не заметишь, как у тебя появится новая подружка. Кто сказал, что бог любит троицу? Бог не дурак - любит пятак. Так же как и наш брат Джакомо.
В благородных семьях есть обычай жениться. Пьерино последовал примеру Джако. Сейчас мало кто меняет фамилию при замужестве, однако, Паола решила, что непременно станет Абелли. Ей хотелось полностью принадлежать этой семье.
- Ладно. Поехали в Равенну, раз так там чертовски хорошо.

Паола в сдельном купальнике небесного голубого цвета. В ее красота или фигуре нет ни малейшего намёка на пошлость. Тело у неё ещё напоминает подростковое - угловатые бёдра, плавная скромность изгибов, небольшая грудь, округлая задница. Паола родилась и выросла в Сесто-Сан-Джованни. Пьерино знакомится с ней на одной из университетских вечеринок. У Паолы трое младших братьев и поэтому она знает все о братьях. Вообще все. Они быстро находят общий язык, быстро влюбляются, быстро женятся. Ее бедная семья рассматривает этот брак, как хороший шанс. Она - как возможность быть счастливой. И она любит своего мужа нежной любовью, немного подростковой и наивной, потому что она добрая и не умеет обманывать.
Когда она склоняется над ним. Пьерино неожиданно даже для самого себя целует ее в губы. Как раньше. На лице Паолы появляется улыбка, которая чуть проваливается в маленькие ямочки на ее конопатых щеках. Так вышло, что он был у неё первым. Вот такие чудеса иногда встречаются. Говорят, что с первыми сложно расстаться, может быть по этому Паола до сих пор с ним.
Коляска не едет по песку. Братья толкают ее по очереди, как буксиры. Пьетро рослый и достаточно тяжелый. Мероприятие по приему солнечных ванн превращается в сюр. Но он сидит на своем железном троне с независимым лицом и наблюдает за тем, как легкий морской бриз треплет непослушные кудри Паолы.

+2

11

Уже в машине он находит в контактах номер Сони, открывает диалог, пишет: "я предупреждал", стирает. Потом пишет: "поздравляю". Отправляет сообщение. Поздравляю? С разводом. Со всеми этими холостяцкими прелестями. В первую очередь – со спасением, конечно.
Он до них начинает доебываться еще с дня свадьбы. До всех женщин его брата. Украдкой за столом, пока мужчины курят на улице, с утра в спальне, в коридоре возле туалета, в пустой кухне, в любом месте, где будет достаточно тихо, чтобы поговорить наедине. Он говорит: ты можешь подать на развод завтра же, никто не будет задавать вопросов. Он говорит: хочешь, я сниму тебе на первое время квартиру. Он говорит: у меня есть свободная спальня, если ты готова ненадолго переехать в Бирмингем. Он говорит: ты молодая, умная, красивая, ты не пропадешь. Он говорит: у меня есть знакомый психотерапевт, я дам тебе номер. Он говорит: просто собери вещи прямо сейчас и уезжай, потому что дальше будет только хуже. Они говорят: спасибо за заботу, Нино. Они говорят: ты такой милый, Нино. Они говорят: все хорошо, Нино, ты фантазер. Иногда целуют в лоб. Такой снисходительный жест опеки. Однажды Соня вылила ему на голову стакан молока. Он остался стоять в кухне, она ушла, под ним собралась целая молочная лужа, он не мог понять, как можно быть в таком отрицании. Если тебе плевать на себя, подумай обо мне. Ангелика, Эмили, Соня. Подумай обо мне. Каково мне – я все время наблюдаю за тем, как увечат небезразличных мне людей, и ничего не могу сделать. Он даже этот проклятый свой револьтад видел как будто со стороны. Когда Пьерино попал в аварию, его даже не было в стране, он приехал только через восемь часов и до конца вечера не мог понять, что случилось, никто не мог объяснить, что случилось, все были слишком заняты бумагами и причитаниями. Он все время на позиции младшего, на позиции ребенка, в статусе человека, которого никто не хочет впускать во взрослые дела. Мимо него проходят деньги, беды, браки, ссоры, все серьезные кабинетные разговоры, инициируемые Марко, счета, цифры, договоры и вся эта муть, которой они занимаются сообща, втроем, он из этого исключен, мимо него проходят справки, выписки, рецепты и вся эта муть, которой занимается мама, никто из них не подозревает, что он всегда в курсе всего, он всегда участник, просто пассивный. Сообщение Соне: "прочитано в 12:03". Он бросает телефон обратно в карман и всю дорогу до Равенны очень увлеченно собачится с Паолой про новый альбом Бейонсе. Он знает больше всех, потому что он ни в чем не заинтересован. Нет никакого конфликта интересов. Он на своей стороне.
– У твоей жены нет вкуса, – доверительно сообщает он Пьерино на ухо, толкая коляску по песку. Его как-то суеверно пугает эта хуйня. Как будто колясочность – это заразно. Он старается трогать эти резиновые ручки через пушистые рукава кофты. Если я сяду в коляску, столкните ее прямо в Адриатику вот с того обрыва. Или просто задушите во сне подушкой. Спасите меня от позора. – Ей не понравился "Лимонад". Я бы на твоем месте пересмотрел ваш брак. Ты пойдешь со мной в воду? Мы с Джако будем тебя держать. Я не дам ему тебя утопить, честное слово. Хочешь, я тебе "Щелкунчика" станцую просто так, без труппы. Я его наизусть знаю, все основные партии. Хоть прямо сейчас, – он выпускает коляску из рук и на ходу расстегивает кофту, бросает ее на песок, стягивает через голову майку. Два часа назад море было спокойным, сейчас поднялся ветер. Паола убирает с лица волосы, они тут же возвращаются на место, лезут ей в рот. – Джако, иди сюда. Я буду Мари, ты будешь принц. Ты можешь просто стоять, просто подними меня, я все сам сделаю. Паолина, сделай мне аккомпанемент. Давай, хотя бы просто похлопай, я без аплодисментов танцевать не буду. Пьерино, хлопай тоже, – это все несерьезно, но в нем какой-то странный адреналин: вид этой коляски, еще не выветрившееся опьянение, ветер, который дует в глаза. Он встряхивает головой и разводит руки а-ля вторая позиция, уставившись Пьетро в лицо. Это для тебя представление, ты в курсе. Нам всем больно, но лучше это, чем просто наблюдать. – Джако, лови меня, а то я все оставшиеся ноги себе переломаю, и мама тебя убьет.
[AVA]https://i.imgur.com/Qcd16CI.jpg[/AVA] [NIC]Gianni Abelli[/NIC] [LZ1]ДЖАННИ АБЕЛЛИ, 20 y.o.
profession: солист бирмингемской королевской труппы[/LZ1]

Отредактировано Gia Giordano (2020-08-28 14:22:51)

+2

12

Всякий раз, когда мама оказывается на его, Пьерино, стороне, он, Пьерино, реально преображается. Его плечи как будто становятся еще прямее, спина - тоже. Однажды он незаметно так сильно довыпячивает грудь, что его лопатки сомкнутся. Джако не удивится даже, если узнает, что Пьерино ведет счет своим победам. Может, у него есть специальная тетрадочка для этого? На его фак Джако только усмехается с выражением лица: "Отъебись, братишка". Мама не видит. Паола даже если видит, то замечает, она слишком хорошая, чтобы замечать всякое дерьмо. Хотелось бы пошутить на тот счет, как в такм случае она заметила Пьетро и почему вышла за него замуж, но Джако так не думает о Пьетро. Пьетро - это Пьетро, и при всех его недостатках он остается его братом. Они сколько угодно могут собачиться, но при прочих обстоятельствах Джако всегда будет на его стороне. Сейчас, впрочем, не такая ситуация, и Пьетро ничто не угрожает. Разве что у него слишком длинный язык, и как бы он им не подавился. - Что же, брат, мне просто не везет так, как тебе, - отвечает Джако. Теперь очередь Пьерино встречать разочарованный взгляд мамы: как он может шутить над личной драмой, покуда сам счастлив с такой прекрасной, доброй женой? Это все читается в ее взгляде. Какой счет, Пьетро, а? Ты огорчаешь маму, к моему характеру она уже привыкла, она знает, что я черт. А ты? Ты ангел. Она тебя так называла (пока не родился Джанни, конечно). Джако ничего такого не говорит, в этом коротком поединке он хочет быть победителем и оставить поддержку мамы при себе. С нею, конечно, предстоит разговор, но не сейчас, потом. Пусть покамест она свыкнется с новостью.
- Значит, едем.

Он за рулем, он едет быстро. Ему можно, он не страдает эпилептическими припадками, только приступами гнева. Окна авто открыты, ветер треплет волосы Паолы, она высунула голову, подставила лицо теплому воздуху. Пьетро смотрит в другую сторону. Джанни что-то печатает в телефоне, а потом начинает болтать и болтает все время. Джако лениво участвует в разговоре, он не следит за музыкальными новинками, но ему весело слушать Нино и Паолу. Это сорт такого веселья, которое наступает после нескольких бокалов терпкого красного вина. От него сперва чуть кружит голову, а затем становится тревожно хорошо, с оттенком предчувствия какого-то пиздеца. А может, все и обойдется, потому что под ногами в конце концов чистый горячий песок. Джако вынимает из багажника коляску, затем внимает с заднего пассажирского Пьетро и пересаживает в нее. Он их обоих - братьев - в детстве носил на руках, ему не привыкать.
По песку колеса идут тяжело, пробуксовывают. Джанни тоже хочет катить Пьерино, и Джако в конце концов уступает. Он идет вперед, закуривает, жмурится даже за солнечными очками. Сегодня будет очень жарко, однако он любит зной и палящее солнце. В Лондоне ему мучительно не хватает всего этого. Джако сбрасывает рубашку, потягивается. Джанни по-прежнему пьян. Может, вино забродило в нем по-новой? Он намеревается танцевать для Пьетро Щелкунчика и требует, чтобы Джако стал его партнером. Джако смотрит на него, качая головой, но, похоже, сопротивление бесполезно. Он перезатягивает волосы резинкой - Соне нравилась его грива, он зачем-то отрастил ее для нее. Теперь можно срезать, он так и сделает. - Нино, тебе нельзя ломать ноги. Коляска занята, - ему все так же весело. Паола смеется, аплодируя. Все их жены обожают Джанни. - Ну, что мне делать? - и он тоже готов поддержать эту затею, а потом броситься в море и плыть, пока кромка пляжа не станет совсем тонкой. Хочется смыть с себя эту испарину прогретой соленой водой.

[NIC]Giacomo Abelli[/NIC]
[AVA]https://i.ibb.co/2ZmChnZ/image.jpg[/AVA]
[STA]aut Caesar, aut nihil [/STA]
[LZ1]ДЖАКОМО АБЕЛЛИ, 34 y.o.
profession: бизнесмен;
relations: братья Джанни, Пьетро.[/LZ1]

+2

13

[LZ1]ПЬЕТРО АБЕЛЛИ, 28 y.o.
prуofession: мамин симпатяга[/LZ1][NIC]Pietro Abelli[/NIC][STA]поломанный принц
[/STA][AVA]https://i.imgur.com/jz7byIY.jpg[/AVA]

- Я сказала твоей маме, что это будет девочка, - все это Паола говорит, пока помогает Пьерино надеть шорты для плавания.
- Ты что шутишь что ли? - спрашивает он, пряча свой член под ярко-красным материалом.
Все эти разговоры никак не могут выйти у него из головы. Пьетро из-за этого смотрел на Паолу другими глазами. Ни как его братья. Вот, она аплодирует и весело смеётся над танцами. Вот, убирает охапку кудрявых волос в высокий хвост. Вот, выдавливает на ладонь крем против загара и наносит его на плечи и нос. Ее сексуальность смешивается с опостылостью. Пьерино чувствует, как его бросает в дрожь, от которой на теле появляются крупные мурашки.
- Если мы с ней разведёмся, я ведь не смогу найти кого-то ещё? - шепнет он на ухо Джанни, когда тот оказывается поблизости.
Тело у младшего Абелли тонкое и очень подтянутое. Оно будто бы высечено из камня, однако, очень пластичного и энергичного. Пьерино любуется каждым движением брата, как это делал всегда, стоило тому затанцевать. От Джанни веет свободой. Высокомерием. Вседозволенностью. Гением. Нельзя взять и отнять у него то, что делает его живым. Пьетро улавливает несовершенства, вызванные разрывом связок. Ему больно от них не меньше, чем Джанни. Ему, Пьерино, ноги ведь не очень нужны, а вот брат без них точно не сможет.
- Разве тебе уже можно так танцевать? - спрашивает Пьетро, когда аплодисменты и смех Паолы смолкают. - Врачи разрешили тебе нагрузки?
Становится жарко. Пьерино снимает с себя футболку. Его тело выглядит немного уставшим. Он не такой худой, как Джанни и не такой подтянутый как Джако. Он изменился и его тело тоже. Оно его самый главный предатель. Интересно, через сколько появится животик?
Паола раскладывает перед Пьерино ходунки. Он поднимается со своего железного трона прямо на ноги, оттолкнувшись от коляски. Стоит на своих двоих несколько секунд и все вокруг замерли. Даже волны перестали накатывать на песчаный берег. Что если Пьетро упадёт в песок? Что если упадёт? Что тогда будет? Он выпрямляется и ему кажется, будто мир тоже изменился. Когда Пьерино сидит - вещи кажутся крупнее и почти всегда нужно задирать голову. От этого она начинает болеть. От шеи и к затылку. Наконец, он наклоняется чуть вперед, выставляя перед собой руки, чтобы схватиться за опору. Природа выдохнула. Люди тоже.
Вчера перед сном он пристально изучал шрамы на своих смуглых бедрах. За каждым из них крылась целая конструкция, позволившая собрать кости таза. После таких травм обычно лежат и ходят под себя до конца жизни, но платная медицинская страховка, связи и талант врачей творят настоящие чудеса. Это был большой проект и над ним работали настоящие профессионалы. Хотя, иногда Пьетро думал, что лучше бы его парализовало. Бывало, что боль в костях была просто невыносимой. Их тревожило все: погода, перепады атмосферного давления, Луна в Юпитере и так далее. Время сильных обезболивающих прошло, теперь он получал их только в исключительных случаях, а все эти заменители были полным фуфлом. Когда начинались боли, Пьерино забивал крепкий косяк. Обычно он спасал. Боль появлялась внезапно и также внезапно проходила.
- Джако, иди помоги, - зовет Пьетро. Он знает, что старший брат меньше всего хочет с ним возиться, но едва ли сможет отказать. Поэтому он, как хитрый дед, зовет своего самого нелюбимого внука, чтобы поручить ему очередную хрень. На этот раз ему нужно помочь устроиться на полотенце, потому что в воду он пока не собирается. Пьерино цепляется за руки Джакомо, рядом кудахчет Паола, а Джанни продолжает крутить пируэты. Это лучше любого старого французского кино про безумные семьи.

Отредактировано Diego Méndez (2020-09-05 16:49:34)

+2

14

[AVA]https://i.imgur.com/Qcd16CI.jpg[/AVA] [NIC]Gianni Abelli[/NIC] [LZ1]ДЖАННИ АБЕЛЛИ, 20 y.o.
profession: солист бирмингемской королевской труппы[/LZ1] Он видел пару серий "Медичина дженерале" по телику, случайно. Андреа ди Стефано в роли кардиолога по имени Джакомо. Больше ничего интересного, больничная романтика в тот момент была для него лишена очарования. Как может быть сексуальным то, что соседствует с нездоровьем. Как могут быть сексуальными эти стены, эта хлорка, этот спирт, этот казенный кондиционер для белья. Какие романы. Какие постельные сцены. Какая химия. Телеэкран не передает запаха. Это его поразило: то, как там пахнет. До того дня, когда Пьетро попал в аварию, он ни разу в жизни не был в больнице. Только в школьных травмпунктах, заботливо снабженных освежителями воздуха и нежно пахнущими недешевым парфюмом медсестрами.
Три дня в интенсивной терапии. Он сидел на полу в коридоре, потому что стулья ужасно неудобные, и то и дело убирал ноги, чтобы давать пройти врачам. Такая гимнастика. Белая пластиковая панель напротив. Запахи: дешевый кофе из автомата, дешевый кофе из заварника в ординаторской. Что-то физиологическое от тележек, которые женщины в белом вывозят из палат. Спирт и едкий дезинфектор. Резина. Это от их туфель, от их удобных смешных тапок, в которых они ходят по коридорам. Раз в полчаса он выходил на пожарную лестницу и, пока там никого нет, вставал у стены на руки. Болтал ногами, садился в шпагат, отжимался с хлопком. Чтобы не закостенеть. На лестнице пахнет крепким табаком. Здесь везде запрещено курить, но врачам все можно. Если запахло мелиссой, ты в безопасности: это мама, она натирает свои нервные виски ароматическим маслом. Жонкили: это Джако. На второй день он зашел в местный грайндр и часа четыре переписывался со всеми подряд. Чтобы не сойти с ума. Он понял тогда: "медичина дженерале", единственное, что победит смерть – любовь. К вечеру, когда грайндр заебал, начал докапываться до медсестер и медбратьев. На лестнице стрельнул у кого-то сигарету, покрутил в пальцах, сделал вид, что обожает курить. Потом попытался стрельнуть сигарету у Джако, Джако посмотрел на него, как на придурка, но сигарету все-таки дал и научил прикуривать от спичек. Ему не понравилось. Вкус такой, как будто он вылизал здесь все стены. Он валял дурака, страдал хуйней и много смеялся, он думал: что я буду делать, если Пьерино умрет. У него от этой мысли в груди ежесекундно крошилось сердце, оно осыпалось вниз, как песок сыпется из одной секции песочных часов в другую, и везде внутри было от этого щекотно.
Паола сидела внутри. Он ее за это ненавидел. Я знаю его всю жизнь, ты знаешь его полгода, год, сколько ты его знаешь, почему тебе можно, а мне нельзя. Его пускали на час в день, Паола оставалась на своем стуле, как паралитичка, и стеклянными глазами смотрела ему в спину, он смотрел на Пьерино и чувствовал тошноту. Что я буду делать, если ты умрешь. Что будет делать Джако. Как остановить эту кровь. Что будет делать мама. Она слегла после этих новостей, у нее нервные срывы каждый день строго по расписанию, она бледнее, чем ты. У нас кровотечение, у нашей семьи внутреннее кровотечение. Что я буду делать с болью на месте тебя. Как я смогу дальше верить в бога. Его тошнило, ему было щекотно, ему было страшно, он спал в коридоре, как делают обычно люди в кино, когда страшно переживают. Женщина с ресепшена принесла ему подушку и плед. Никто не обращал на него внимания, мама с отцом проходили мимо, спешный рассеянный поцелуй в лоб, его присутствие не необходимо, но если он будет где-то еще, он сойдет с ума. У людей в его семье никогда не было такой белой кожи, он за час успевал изучить все, всю эту обескровленность. Все бинты, все сложные конструкции, вживленные в тело. Зайдя в палату в первый раз, он увидел какую-то красную тряпку в руках медсестры и упал в обморок. Как всегда. Это и моя кровь тоже, это могла бы быть моя кровь. Мы с тобой состоим из одного и того же мяса, это могли бы быть мои ноги, это и есть мои ноги, мы с тобой – от одной матери. Это ноги Джако и ноги Анны Джордано из Пармы, это кровь Марко, это мамины руки цвета больничных простыней, безвольно сложенные по сторонам от твоего тела. Пострадали все. Я не могу уйти из больницы, я в ней лежу. В ней лежит другое мое тело. Формально оно чужое, но я чувствую его боль, у меня от нее сводит зубы, и в голове слабость. Я не могу уйти, пока меня не вылечат. У него были белые волосы, когда он приехал, медсестра сказала: я сразу подумала, что вы братья, не знаю, почему. Потом отрасли корни, она посмотрела и удовлетворенно кивнула самой себе.
Он даже сейчас, во всем своем алкоголизме, в бессонной дурноте, похожей на галлюцинацию, в дуракавалянии, которое ужасно расстраивает маму, чувствует это: кровотечение и запах. Он не в курсе, от кого конкретно пахнет. Он не в курсе, кто конкретно ранен. У Джако иногда бывает такой взгляд, как будто в нем случился оползень, холодная страшная лавина накрыла внутри что-то живое и теплое, теперь оно мертво, и ему больно. Он знает, потому что его окна выходят на то место, где Джако по ночам в одиночестве курит. Он поглядывает. Незаметно, из-за шторы. У Пьерино всегда бывает такой взгляд, как будто он присутствует на собственном вскрытии. Караваджиевские глаза, темные, как маслины, и влажные. Он видит что-то, чего не видит никто, когда смотрит на маму или вглубь себя, он никогда не смотрит так на Паолу. Он унаследовал мамин дар. Ее умение смотреть на невидимое. Куда ты смотришь. Ты смотришь не на танец. Ты смотришь не на воду. Куда ты смотришь? Куда ты смотришь? – Лови меня, когда я прыгну, – он поднимает подбородок и смотрит на Джако из-под ресниц, как это делают все зазнавшиеся примы. Он в курсе, что все сообщается со всем, он свою боль изолировал. Это мое. Вам ничего не достанется. Врачам тоже. Куда ты смотришь? Со мной все в порядке. Мне можно все. Я неуязвим, у меня нет права на уязвимости. Мне так сказала одна моя подружка.
Он танцует расслабленно, какую-то ерунду, перевирает почти каждый элемент, это игра. Песок брызжет по сторонам. Этот Щелкунчик оказался Дроссельмейером, милым крестным, Мышиный Король сбежал, как крыса, мы с тобой будем счастливы теперь, я и ты, моя любимая кукла. Это либретто нравится ему больше классического, но так почти не танцуют. Мари никогда не прыгала кабриолей, он приземляется на левую ногу, это неудобно, но у него пока больше нет вариантов. – Теперь руку сюда, а эту сюда, – он дергает ладони Джако, укладывает одну себе на талию с правой стороны, другую с левой. – Это поддержка. Если ты меня сейчас не уронишь, я тебя буду любить больше всех на свете, даже больше, чем нашего Густава. Это еще не все, – он взмахивает ладонью, привлекая к себе внимание Паолы, и встает в арабеск. Вот это уже реально никакого отношения к Щелкунчику не имеет, но ему никто не запретит выебываться. – Береги лицо, а то получишь ногой по челюсти. Мне можно все, – он ослепительно улыбается Пьерино и толкает Джако под ребра, мол, крути. Песок проваливается под его ногами, после каждого поворота – все глубже.
Он падает на полотенце возле Пьерино, вытягивает ноги перед собой и с наслаждением потягивается, потом кладет голову брату на плечо. У него в джинсах предусмотрительная дыра на левом колене, на правом ткань цела. Никто, кроме него и мамы, не видел этого отвратного шрама. Джако, когда приходил к нему в его палату. Он натягивал одеяло на пятки, отворачивался к стене и делал вид, что спит, Джако садился на край кровати и гладил его по бедру, сидел недолго, потом уходил, чтобы не беспокоить. Как ты думаешь, что мы сделали дурного, что все так получилось. Где произошел сбой. Что это был за грех, за который приходится так расплачиваться. Чей. Это как кровотечение – у нас все общее. Виноваты все. Он пялится на эти ноги, ноги Пьерино, и снова чувствует, как будто у него инсульт внезапно случился: кофе, хлорка, спирт, резина и прочее, прочее, прочее. – Ты мне нравишься, – внезапно говорит он и целует Пьерино в висок. – Ты можешь так же как я, если просто встанешь. Все можно вытерпеть. Я помогу. Ты разрываешь мне сердце, – он улыбается как-то беспомощно и снова вскакивает на ноги, подлетает к Джако и повисает у него на шее. – Пошли в воду. Я тебя утоплю.

+2

15

- Я так устала, Джако, - хнычет Соня. Она проваливается в коленях, она надела новые туфли и, разумеется, они не были разношены. Еще она наиграно сутулит плечи, словно из нее вынули стержень, который держал ее все время прямо. В вечернем платье, в серебряной сверкающей чешуе Соня действительно выглядела потрясающе. - Понеси меня, Джако, - берет его под руку, жмется. Джако щелкает кнопкой сигнализации - их авто предпоследнее в длинном ряду, потом перекидывает Соню через плечо. Она теперь пищит, но ей нравится, он знает. У него подходящее для этого настроение. - Тебе еще придется научиться носить детей, - зачем-то говорит Соня. Джако не отвечает, хотя ему есть, что. Например, что он умеет носить детей и, между прочим, любого возраста. Младенцев - тоже, с ними нужно быть особенно бережным, правильно поддерживать голову и все такое. Мама научила его. Пьерино он, правда, не носил, потому что сам был слишком мелким для такого большого доверия, а Джанни - да, довелось. Сперва на руках, потом на загривке, под мышкой и вверх тормашками. Последнее - развлечения ради, пока мама не видит. Пьерино иногда их сдавал, когда обижался и хотел отомстить.
Теперь Джако носит Пьерино - помогает ему устроиться на покрывале, расстеленном поверх горячего белого песка. Конечно, он не отказывает в помощи, и она ему не в тягость, что бы брат ни думал на его счет. Все, что касается семьи, не вызывает у него ощущения лимона во рту. Он - старший, его так воспитали. Отец говорит: - Ты моя правая рука, Джакомо. - Джакомо знает. Отец сказал так, когда случилась катастрофа с Пьерино, но он это знал всегда. Это не самомнение, это воспитание.
Паола суетится рядом, ее помощь не нужна. Джанни танцует. Он может танцевать один, потом не может. И в первом, и во втором случае это вопрос внимания. Солнце светит ярко, под ним жарче, чем под софитами, но оно достается всем, а Джанни ревнив. Джако помогает Пьерино лечь, Джако послушно подыгрывает Джанни. Только Паола, кажется, обходится без него, у нее целы обе ноги и она не танцует.
Он в плавках, он с удовольствием потягивается, разминая спину и плечи, шею. Вода должна быть теплой как парное молоко. В Лондоне этого нет, там в Темзе вместо воды - мазут, в природе Британии не бывает теплой воды. Джанни повисает на нем и требует пойти с ним купаться. Джако перехватывает его, сгибает пополам и натирает кулаком макушку, затем отталкивает и бежит в воду. Ныряет сходу, врезается в набегающую волну, проплывает и выныривает, отфыркиваясь. Оборачивается к берегу, умывая лицо. На губах солоно. Джако ныряет снова и снова возникает над водой. Он видит Паолу, она сидит рядом с Пьерино. У Пьерино красные шорты похожи на маяк. Джако ложится на спину, раскидывает руки и качается на волнах. Ждет, когда Джанни подплывет. Думает, что Соня могла бы быть с ними сейчас, если бы их брак не пошел к черту, если бы она не тупила. Она, кстати, плохо плавала, она предпочитала загорать и гулять по кромке. Он всегда держал ее в воде, она боялась утонуть. Джанни плавает много лучше. Еще бы, Джако учил его.

[NIC]Giacomo Abelli[/NIC]
[AVA]https://i.ibb.co/2ZmChnZ/image.jpg[/AVA]
[STA]aut Caesar, aut nihil [/STA]
[LZ1]ДЖАКОМО АБЕЛЛИ, 34 y.o.
profession: бизнесмен;
relations: братья Джанни, Пьетро.[/LZ1]

+2

16

[LZ1]ПЬЕТРО АБЕЛЛИ, 28 y.o.
prуofession: мамин симпатяга[/LZ1][NIC]Pietro Abelli[/NIC][STA]поломанный принц
[/STA][AVA]https://i.imgur.com/jz7byIY.jpg[/AVA]

- Намазать тебе плечи кремом? - спрашивает Паола, усаживаясь рядом с Пьерино. Он хочет, чтобы она ушла купаться вместе с остальными. Он хочет побыть один. Пьетро не понимает, почему его красивая жена так сильно его раздражает. Она тоже этого не понимает. У неё внутри сплошной комок из боли- тот, что Паола проглотила, другой застрял в горле.
- Намажь, - отвечает Пьерино лишь чтобы ее немного порадовать. Даже такие мелочи дают Паоле надежду. Она воспрявает духом и с удовольствием размазывает солнцезащитный крем по его плечам. Паола очень заботливая, но ей не затмить маму. Иногда Пьетро думает, что заперт в своём теле, но не чувствует грусти, потому что знаешь, что мама теперь вечно будет сидеть у его закрытых ворот. И только ее он будет пускать, только ее рукам доверяться. Пьерино плохо помнит, что случилось тем роковым вечером. Однако ему не посчастливилось прийти в себя в отделении неотложной помощи, в одном из его многочисленных коридоров. Прежде чем его обезболили, он вкусил такую порцию ада, что прокричал себе легкие. Жуткое было зрелище. Переломанный и окровавленный, он орал как огромный зверь, в которого браконьер всадил целую обойму. Эту боль Пьетро запомнил во всех ее чертах. Помимо переломанных костей таза, у Пьетро были сломаны обе ноги, правая рука, несколько рёбер. Каким-то чудом он не повредил позвоночник, но в операционной у него началось сильное внутреннее кровотечение и он потерял несколько литров крови. Никто не был ни в чем уверен, однако, его жизнь была спасена. В лобовом столкновении с огромной коровой - победил Пьерино. И это было так чертовски символично. Журналисты обласкали происшествие со всех сторон, так что людям отца пришлось хорошенько поработать, чтобы изъять из интернета все фотографии с места происшествия и запоздалые интервью очевидцев. Отдельно была улажена ситуация с фермером, чья корова в тот 
вечер отправилась гулять вдоль скоростного шоссе. Замята история с эпилепсией Пьерино и наличием водительских прав. Мама, Джанни и Паола по очереди, а иногда и все вместе плакали у его постели. Это немного будоражило. И в какой-то момент Пьерино понял, что входит во вкус. Так что он перестал ненавидеть металлический обруч вокруг своего изуродованного тела и со всеми стержнями, которые входили прямо под кожу, фиксируя поломанные кости. Пьетро делали хорошо небольшая легитимная доза морфия и мамина рука в его холодной ладони. А ещё был Джакомо. Он держался. И дело не в том, что его попросил отец. Джако был старшим. Ему нужно было держать лицо и принимать решения, на которые страдающее семейство было пока не способно. Пьетро понимал это, но взял себе за челлендж разжалобить брата, выбить его из обозначенного маршрута и всегда ликовал, когда это удавалось. У них были особенные отношения. Несмотря на внешнюю отстраненность эти двое видели друг друга насквозь.
- Пьерино, ты пойдешь с нами купаться? Ты в воде станешь совсем лёгким и я смогу носить тебя на руках, как Джако, - Паола щурит свои прекрасные глазки. Солнце и вправду сильно припекает. Ему хочется в воду, но он не решается. Паоло целует его в висок, уговаривая. Они вместе наблюдают за плещущимися в воде братьями Абелли. Между ними тоже особенные отношения. Что-то происходило. Чуйка Пьерино ещё никогда его не подводила.
- Они флиртуют.
- Что ты такое говоришь, Пьетро.
- Джако с тобой флиртует постоянно.
- Он же твой брат.
- Но он не Джанни - ему нравятся женщины.
- Ты что перегрелся? - фыркает Паола. Встаёт с полотенца и направляется к морю. Наконец-то наступает долгожданная тишина. Пьетро довольно улыбается себе под нос. Достает сигарету из пачки. Закуривает и откидывается на спину, чувствуя всем телом жар, исходящий от песка. Какое-то время он смотрит на голубое небо с редкими перистыми облаками, а затем прикрывает глаза. Шум волн не заглушает разговоры купающихся. Впрочем, Пьерино особо в них не выслушивается.

+1

17

– Вопрос номер один. Почему ты разошелся с Соней. Вопрос номер два: ты сделаешь мне искусственное дыхание, если я утону. Вопрос номер три, – он стягивает джинсы, бросает их на песке и нагоняет брата, торопливо прихрамывая за ним следом. – Что делать с Пьерино? Он белый, как моцарелла. Меня это беспокоит. Вдруг он вампир.
Она рассказывала ему сказки, которые когда-то рассказывала Пьетро: шепотом, на ухо, ложилась рядом в постель. Аццурина, на балконе замка Монтебелло играющая со своим красным, как шорты у Пьерино, мячом: она была альбиноской и красила волосы синим, белая, белая, как моцарелла, это игра сигнальных цветов. Он засыпал под эти сказки лучше всех на свете. Сарнегера, которая бродит по озеру Изео. Все эти несчастные итальянские женщины. Каждая, кто прикасается к их семье, оказывается проклятой. Она умирает, неожиданно и кроваво, при обстоятельствах загадочнее, чем у Антониони в "Приключении", или она зачинает больных, или она не рождается вовсе. Это мальоккио. Еще одна сказка. Он спрашивал у бабушки Анны, он спрашивал у Марко и у Роберто, он спрашивал у маминого астролога, у женщины, которая варит для мамы шампуни, у женщины, которая готовит для мамы успокоительные капли. Как снять это мальоккио. Кто был грешен, кто поступил не по совести, кто нарушил какое-то правило или божье слово. Из-за кого мы все постоянно страдаем.
Бабушка Анна сказала: когда-то прабабушку матери бабушки моей прабабушки сожгли на костре.
(Он – не только сын ведьмы, он еще и внук, правнук, праправнук внука правнука ведьмы).
Марко сказал: мгм. Он был занят и, кажется, не особенно вслушивался в вопрос.
Роберто сказал: таль мадре, таль филья. Он все время, когда не хочет отвечать на прямой вопрос, выдает какую-нибудь поговорку.
Мамин астролог сказала: Нептун в восьмом доме.
Женщина, которая варит для мамы шампуни, сказала: почем мне знать, милый?
Женщина, которая готовит для мамы успокоительные капли, сказала: это неврастения. И погладила его по голове, он не успел увернуться из-под ее ладони.
Его мама – ведьма, его братья – вампиры и оборотни, бледные и злые. Что остается ему? Корпо-сенца-анима, анима-сенца-корпо. В нем ни души, ни тела, только спирт, гиалуроновая кислота и привкус Винченцо. – Я буду утопленником, – сообщает он Джакомо и ложится рядом на поверхность воды, позволяя ей подтолкнуть себя под лопатки. – Только красивым. Вытащите меня сразу, чтобы тело не успело растолстеть. Дай руку, – он лениво вытягивает руку и ловит ладонь Джако, смыкает пальцы на запястье. – Мне ужасно жаль Паолу. Она несчастная. Все заставляют меня нервничать. Я скоро стану как мама, только у меня не такая сильная психика, и я свихнусь. Или сопьюсь, – он мечтательно улыбается. – У меня сегодня была встреча с человеком, который думал, что я оперный певец. Ты заберешь меня с собой в Лондон? Осенью. Я не могу здесь находиться, Джако. Сплошные нервы. У всех. У меня, и из-за меня. Ты видишь, как мама смотрит. Слишком много больных. Пустишь меня к себе жить? Хотя бы на первое время, – он тянет руку брата на себя и подплывает ближе, кладет голову ему на плечо. По лицу то и дело мажет вялая волна. – Посели меня в шкафу. Я днем буду тренироваться, а ночью буду шелестеть твоими костюмами и пугать твоих любовниц. Помнишь, как я тебе тогда обещал. Я помню. Я держу обещания. Я не буду тебе мешать, хочешь, заклей мне рот скотчем. Если я не уеду, здесь все будет плохо. Я был в театре, на пьесе: "Дом, где разбиваются сердца". Ужасное занудство. Но мне понравилось название, – он разжимает пальцы, загребает воды и плещет Джако в лицо, резво плывет дальше, на мель. – Догоняй.
Он правда думает об этом всерьез. Довольно давно. Если он останется в Англии, все будут в выигрыше. Марко не придется терпеть его у себя под носом, мама перестанет страдать и нервничать, время страданий и нервов сократится до получаса в сутки (вечером, когда они созваниваются, чтобы обсудить дела). Пьерино наверняка станет лучше – мама достанется ему вся, безраздельно. Он уверен, что они с Паолой скоро разойдутся. Ему, Пьерино, не нужны суррогаты, не нужны пародистки, не нужны девчонки с комплексом спасителя. Это связь крови, с ней ничего не сделать. Ей невозможно подражать.
К тому же, если он переедет, он сможет контролировать Джако: может быть, число разводов в стране сократится в два раза.
Он встретит там кого-нибудь интересного, здесь все ленивые от жары. Здесь мало иностранцев. Ему проще в такой системе: я – чужой, ты – чужой, мы встречаемся на нейтральной территории. Это какое-то неизбывное стремление к архетипу, который не заложен в его личной истории (в его личной истории – только ведьмы, оборотни, вампиры, мамины успокоительные капли): ничего серьезного, ничего долговременного, никаких связей, никто не должен чувствовать себя комфортно. Джако все время встречается с итальянками, Пьерино женат на итальянке, он не посмотрит в сторону Винченцо, если они завтра случайно пересекутся в городе, ему неинтересно, все, Винченцо исчерпан, он – место, в котором я уже был. Между нами нет никаких тайн. Как это скучно, когда нет никаких тайн. Вода теплая, она приятно упирается в тело. Все говорят, что ему полезно плавать, плаванье – лучшая реабилитация. Он доплывает до мели и встает, опершись поясницей на далекую линию горизонта, складывает руки на груди, обозревая берег. У него в голове слишком много мыслей, он правда может сегодня утонуть. Череп потянет его на дно, как будто у него на плечах мешок с камнями.
Он закладывает два пальца в рот и оглушительно свистит, слышно, наверное, даже в Болонье. На берегу начинается какая-то суета, он наблюдает за этим с ленивой улыбкой: Паола тащит Пьерино в воду, это происходит каждый раз, когда они приезжают в Равенну. Свисток – условный сигнал, как красный мяч цвета шорт. Странно, что в этот раз бедняга Пьетро не сориентировался. – Как ты думаешь, она его дотащит или опять нет, – окликает он Джако, пальцами зачесывая мокрые волосы назад, на затылок. – Давай, если не дотащит на счет десять – мы возвращаемся к берегу, ты берешься за левую, а я – за правую. Десять... девять... восемь... семь...
[AVA]https://i.imgur.com/Qcd16CI.jpg[/AVA] [NIC]Gianni Abelli[/NIC] [LZ1]ДЖАННИ АБЕЛЛИ, 20 y.o.
profession: солист бирмингемской королевской труппы[/LZ1]

Отредактировано Gia Giordano (2020-09-11 01:05:07)

+2

18

Дом действует на него хорошо, Джако в который раз думает об этом с чувством умиротворения. Такое благостное состояние - солнце припекает лицо, на губах солоно. Он больше не думает о Соне (так он думает), он думает о Джанни: о том, что действительно важная проблема - его травма. Наверное, нужно наконец разобраться, что с ним происходит, поговорить с врачами. Может, найти новых, лучших.  Проконсультироваться с ними и все такое. Эта история слишком затянулась, Джанни должен вернуться на сцену. Безделье не идет ему на пользу. Его шуточные танцы вредят ему. Джако деятельный, он привык решать дела быстро. Еще он думает о Пьерино: его эпопея  заняла уже столько времени, что, кажется, он был в своем кресле вечно. Джако думает: брат может остаться в нем навсегда. Мама будет переживать бесконечно, но она как будто делает все, чтобы так оно и оставалось. В их семье быть мучеником - христианский подвиг. Религиозность - это про них. Может, стоит разогнать докторов Пьетро и найти новых?
- Пьетро - вампир, - отвечает Джако. Нино качается рядом с ним на волнах. Между ними продолжается разговор, начатый на берегу. - Пьетро - энергетический вампир. Не тони, пожалуйста, потому что тогда он ссохнется от того, что все будут скорбеть по тебе, а не по нему, - говорит Джакомо. Голова Джанни у него на плече. Он не думает про Соню, поэтому не отвечает про Соню. - Да, давай поедем в Лондон, но ты пообещаешь мне, что будешь слушаться меня во всем, - это поспешное согласие, мама почти наверняка будет против и отчитает его за самовластие. Отец вряд ли будет возражать, он, кажется, устал от всего происходящего больше, чем кто бы то ни было. Семейные неурядицы отвлекают от бизнеса, уж Джако в курсе. Он плещет водой в Нино в ответ и плывет за ним. Догнать - нетрудно, достаточно будет пары широких взмахов, но прежде Джанни встает на отмели.
Паола - самоотверженная, в ней тоже живет религиозное мученичество, которое есть у их мамы и у каждого из них по-своему тоже. И еще - склонность к мазохизму, иначе терпеть Пьетро из одной только любви просто невозможно. Он же невыносим, в самом деле. - Давай побережем ее, - отзывается Джако, тоже становясь на ноги. - Он стал тяжелый. Набрал. Может, последишь и за его диетой? - смеется. Джанни помешан на контроле съеденного, ему положено. Джако в некоторой степени тоже придерживается дитеты. Он следит за содержанием сахара в пище, за балансом белков, жиров и углеводов. Это - полезная привычка, как чистка зубов или зарядка, поэтому он в отличной форме. В детстве он был пухлым, а потом, видимо, все накопленное ушло в рост. Или в его скверный характер. Пухлые не могут быть злыми, гнев для них - нелепость. Как зависть, как ревность. Никто из Абелли не пухл. У них даже не пухлые щеки, даже не круглые.
Джако ныряет и плывет к берегу. Паола продолжает бороться с Пьетро, лишние кило не добавили ему ни доброты, ни снисходительности. Самую малость, может, на секунду, но возникает потребность врезать ему разок. Джакомо выходит из воды и поднимает Пьетро на руки. - Пьерино, ты раскабанел, ты в курсе? - Паола только смеется, но прячет улыбку. У нее на щеках ямочки.

[NIC]Giacomo Abelli[/NIC]
[AVA]https://i.ibb.co/2ZmChnZ/image.jpg[/AVA]
[STA]aut Caesar, aut nihil [/STA]
[LZ1]ДЖАКОМО АБЕЛЛИ, 34 y.o.
profession: бизнесмен;
relations: братья Джанни, Пьетро.[/LZ1]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » gag reflex


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC