внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от лис суарес Неловко – и это еще мягко сказано – чувствует себя Лис в чужом доме; с чужим мужчиной. Девочка понимает, что ничего страшного не делает, в конце концов, она просто сидит на диване и... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » rain on me tsunami


rain on me tsunami

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Sacramento | 08/20

Clover/Giordano
https://i.pinimg.com/originals/50/53/20/505320d8d0cc77e517de32a46779714a.jpg

ПМС/ЖГС/ПТСР

+1

2

Он плачет уже четыре с половиной часа без остановки. Четыре часа сорок три минуты, если быть точным (Мими засекла время). У него никогда в жизни не было настолько красных и настолько маленьких глаз, в них не помещаются линзы. Свитшот мокрый насквозь – рукава, ворот и края, которыми он вытирает лицо. Слезы стекают по переносице и с кончика носа капают точно в полупустую чашку из-под кофе.
– Мне кажется, у тебя депрессия, – предполагает Мими, закуривая, и предлагает ему сигарету. Бумага тут же мокнет.
– Мне кажется, в твоих ебаных брауни какая-то гормональная марихуана, – всхлипывает он, наблюдая за тем, как темное пятно от фильтра сигареты ползет к углю. Он не может покурить уже четыре с половиной часа. Четыре часа сорок три минуты. Сорок четыре. Он устал.
Брауни привез Мизрахи – заехал к какому-то местному волшебнику-кондитеру, подпольно промышляющему парой кварталов отсюда к югу, – но инициировала все Мими: на прошлой неделе ей перепала пара кусков на чьей-то домашней карантинной вечеринке, она приехала в состоянии крайней благости, почти религиозной, и сообщила ему, что это круче, чем концерт Мадонны. Мизрахи увез с собой четверть, все остальное осталось здесь. Сойдет за завтрак, обед и ужин. Он отрезал себе четверть четверти четверти к утреннему кофе – вот этому, который до сих пор никак не может допить, – раскрошил все вилкой и осторожно съел под пристальным взглядом Мими. Через пятьдесят две минуты в глазах защипало.
– Может быть, ты просто не хочешь уезжать, – Мими нежно гладит его по предплечью, пожимает плечом. – Такая... подавленная энергия.
– Блядь, звони ему, Мими, прямо сейчас ему звони и спрашивай, что за хуйня со мной творится, – он накрывает лицо ладонями и стонет. У него от влажности кожа на пальцах сморщилась, как бывает, когда в ванне долго полежишь. – Иначе тебе тоже придется съехать, потому что я затоплю тебе квартиру, а сам умру от обезвоживания. Блядь, блядь, блядь. Спроси, когда отпустит. Я больше не могу.
Мими звонит своему кулинару, он ревет и собирает вещи. Зрелище пустеющей комнаты расстраивает его еще больше, что не способствует, конечно, улучшению самочувствия. Слушай, Майло, я не знаю, это какая-то индивидуальная реакция организма, я же не могу нести ответственность за всех. Блядь, – орет он из комнаты и снова давится слезами. Передай ему, что я его засужу. Если выживу. Господи. У него столько шмоток, они не помещаются ни хуя никуда. Он ревет. Ебаные рейлинги все время ломаются. Он ревет. Выскакивает штанга из какого-то паза, и все, хуй что куда увезешь. Он чинит рейлинг и ревет. Потом перематывает его скотчем и ревет. Фасует косметику по косметичкам и ревет. Мими свешивается в дверной проем и предлагает пару таблеток молли – клин клином, вроде как. Он посылает Мими на хуй и ревет. Потом звонит в грузоперевозки. Диспетчер говорит ему цену, он ревет еще сильнее. Диспетчер растерянно замолкает, пока он, икая, пересчитывает вчерашнюю наличку, потом взволнованным голосом обещает скидку, он падает на кровать ничком, ревет в подушку, диспетчер совсем теряется. Бедняжка. Ему становится жалко диспетчера, и он ревет еще сильнее. Машина приедет в девять. Блядь. Он снова ревет. Не расстраивайтесь так, давайте в десять. Блядь. Он ни хуя не успевает. У него лицо уже такого размера, что оно не поместится даже в ебаный дальнобой. Он пакует парики и ревет. Мими в кухне включает Бритни. Это поднимет тебе настроение. Он думает о том, что Бритни с детства в заложниках у своего менеджмента, это же просто пиздец, узаконенное рабство. Ревет. Мими обнимает его и гладит по голове, он ревет в лямку ее домашней майки и смотрит, как слезы стекают по плечу. – Зато ты будешь меньше ссать, – ласково говорит Мими и гладит, гладит его волосы, он всхлипывает и кивает. Он сам даже не подозревал, что в его организме есть такие запасы жидкости. Как, блядь, у верблюда. Откуда что берется.
Темнеет. Они с Мими носят вещи. Он поднимает коробки в кузов грузовика и слышит обрывок разговора: водитель с сигаретой, зажатой между средним и безымянным пальцем, подсел Мими на уши. – У меня сын тоже гей, – как-то смущенно говорит он. – Когда он разошелся со своим, ну, бойфрендом в прошлом году, он тоже страдал очень сильно. Тоже плакал постоянно. Вы объясните ему, что все наладится, ну, ясно, что можно же расстаться, как говорится, друзьями...
– Я не гей, – перебивает он, утирая лицо пушистым рукавом висящей на рейлинге шубы. – В смысле, мы не расстались. Мы не встречались. В смысле, блядь. Столько вещей, – Мими снова подходит, чтобы нейтрализовать очередной приступ. Он ревет и ревет, и ревет и ревет. – Я ненавижу, блядь, все эти вещи, я ненавижу носить все эти вещи, мне так плохо, я сейчас умру, и всем будет плевать.
Потом, в дороге, он мирно ревет в плечо своей же толстовки, отвернувшись к окну. Кажется, стало немного полегче. Водитель то и дело бросает на него короткие обеспокоенные взгляды и все ближе придвигает картонный диспенсер с салфетками. – Я за экологию, – подвывает он, дергая себе сразу десять или пятнадцать салфеток. – Я правда за экологию, обычно я не пользуюсь бумажными салфетками. Мне так плохо. Как это остановить.
Машина тормозит у дома Лизы Кловер. Он дергает дверь, накидывает капюшон на голову, садится на ступеньки у входа и обнимает колени руками, не глядя набирая номер. – Это моя жена, – сиплым от слез голосом сообщает он водителю и демонстрирует ему экран телефона: "Суперженщина" в окружении черных эмоджи-сердечек. – Она не берет трубку... она не берет трубку... блядь, я сейчас сд... Лиза, – он отпускает переносицу и снова начинает реветь. – У меня столько вещей, я все это ненавижу... я внизу. Открой дверь, сейчас мы будем носить... блядь, я просто очень рад, что мы с тобой... реально, я так рад, что аж... сука, слезы счастья. Я потом объясню. Открой дверь.

+3

3

Блядь, она реально вышла замуж и не запомнила это. Лиза смотрит на кольцо, сегодня курьер из ювелирки привез пару золотых, и ее - на ее пальце. Была примерка, оно подошло размер в размер и осталось. Кольцо Джонни все еще в красной бархатной коробочке - подарок магазина. В белом бумажном пакете из гладкого глянцевого картона еще открытка с пожеланием счастливых дней вместе и другими сладкими словами. Лиза оставила ее внутри, пусть Джонни тоже прочитает, проникнется. - Охуеть просто, - говорит она сама себе, отпивая чай из большой стеклянной чашки. Это детокс, фито. Хуито. Какой-то специальный сбор для хорошего самочувствия, бодрости духи и так далее. Пахнет травой, но приятно на вкус. Им Лиза запивает морковные кексы, купленные в пекарне в квартале отсюда. Такой ужин замужней женщины, которая смотрит на кольцо на пальце, на свидетельство о браке перед нею. Лиза засовывает кекс в рот целиком, с трудом пережевывает. У нее, наверное, случился зажор на нервной почве. Сорвиголова тычется ей в босую пятку, потом принимается жевать мизинец. Он обожает ее пальцы. Может, ему не хватает белка. Или внимания. Она опускает вниз руку и подхватывает его под мягкое брюхо, сажает себе на колени. Подпирает щеку кулаком, задумывается. Мысли о быте - ее нелюбимые, она нихуя не понимает в этом. Тринити понимала.
Джонни переедет к ней, так надо. Надолго ли - может, на год, чтобы пройти собеседование. Год это дохуя много, потому что они знают друг друга меньше суток. Теперь ей нужно подумать, где разместить его вещи, где он будет спать. Сколько полок ему потребуется? Что, если его барахло займет гардеробную под завязку? У нее ведь достаточно и своего. А что с кроватью? Сказать ему приобрести надувной матрас? Блядь, надувной матрас это самое уебищное спальное место, которое придумало человечество. Или если не самое, то второе - сразу после водяного матраса. Лиза стучит себя чашкой по лбу. Ей не нравится даже думать о бытовом, ей кажется, что ее жизнь сразу становится скучной. Пусть все само образуется, она выбирает быть бытовой фаталисткой. И в этот момент раздается звонок. На дисплее - Джонни в красных сердечках. Она отвечает, он рыдает в трубку. Говорит, приехал и просит открыть, чтобы он занес вещи. - Открываю.
Открывает. У него правда дохуя вещей. Просто, блядь, прорва. У нее есть привычка продавать что-то из своего в интернете, нужно будет рассказать ему об этой опции. Так она думает со Сорвиголовой подмышкой, чтобы он не выбежал из квартиры. Джонни носит вещи и все рыдает и рыдает, потом всхлипывает и снова рыдает. Что это - нервный срыв? Налить ему коньяка или успокоительного? Если он истеричка, то год с ним Лиза не протянет, она жила с матерью, с нее хватило. Даже если Джонни безобидный. - Курьер привез кольца, вот твое, - она ставит перед ним коробочку, а казенную открытку с поздравлением решает не показывать. Он зальет тогда все. - Да хорош уже разводить сырость, а, - Лиза подает ему рулон бумажных полотенец, садится напротив, чешет Сорвиголову за ушами. - Ты датый или накуренный? - спрашивает, закуривая. - Будешь чай? С кексами. У меня больше ничего нет.

+3

4

Потом внезапно наступает мир. Он носит шмотки, молча ревет и напряженно гуглит. Руки заняты.
– Сири. Вредна ли соль для кожи.
– Хорошо. Вот что мне удалось найти в интернете.
– Сири. Какой процент соли в слезах.
– Хорошо. Вот что мне удалось найти в интернете.
– Сири. Как лечить обезвоживание.
– Хорошо. Вот что мне удалось найти в интернете.
– Сири, сколько лет дают за незаконное распространение наркотиков в Калифорнии.
– Хорошо. Вот что мне удалось найти в интернете.
– Сири, как сделать, чтобы лицо не опухло, когда долго плачешь.
– Чтобы я могла помочь с этим, необходимо обновить приложение Фейстайм.
– Сири, ты дура? – он забирает у Лизы полотенца и протирает лицо сразу рулоном. У него нет сил двигаться. У него нет сил ни на что. Он просто нереально устал. Он на сегодня наревел столько, что должен получить за это какую-нибудь ебаную медаль, это по-любому мировой рекорд. Они теперь текут сами по себе, он просто шмыгает носом невпопад и делает вид, что ничего не происходит. – Блядь, пожалуйста, убери кексы. Это ебаная Мими, ебаные брауни и ебаный кулинар с Седьмой улицы. Я уже нашел его на фейсбуке, я знаю человека, который может его убить, – он прерывисто вздыхает и снова тянется к рулону, обозревая масштабы катастрофы. Рейлинги заняли всю прихожую. Ебаная гриффитовская громадина коробок на полквартиры – вавилонский развал, как в том фильме. Он решает благоразумно промолчать о том, что еще четверть вещей до лучших времен осталась у Мими в кладовой. – Хочешь, я сниму себе гараж. У вас в кино все снимают себе гаражи для... блядь, – он страдальчески морщится и опять всхлипывает в той опасной тональности, которая – он уже понял, – предваряет новый заплыв. – Как это остановить. Я не могу больше. У меня больше нет поводов плакать. Я только что отдал ему двести баксов за переезд. Хуже уже не будет.
У него реально такого не было никогда в жизни, он вообще не из тех, кто реагирует на жизнь слезами. У него в жизни не было ни одного бэд-трипа, если не считать неудачный опыт с какими-то грибами (это все Мими, блядь, и ее ебаные банчилы, начитавшиеся битников). Он просто ездил на метро от Сан-Фернандо до Лонг-Бич и обратно, смотрел стеклянными глазами в стену, а в это время сам Сатана ползал по полу вагона на своем инфернальном волосатом животе и своим шершавым, как наждак, языком вылизывал ему ступни. Кроссовки он проебал еще в середине путешествия, где-то в районе перехода с синей на голубую линию. Он потом приехал домой и заснул прямо в кухне, а когда проснулся, обнаружил, что у него все ноги в каких-то нереально стремных ссадинах, как будто их и правда всю ночь терли чем-то абразивным. Это было мерзко и довольно страшно, но оно кончилось, а эта хуйня все никак не кончается. – Дай мне затянуться, я не могу весь день покурить, потому что все заливаю. Просто в рот сигарету, – он подставляет губы под фильтр и выдыхает в сторону плотную струю белого дыма. В голове тут же слегка ведет, как бывает всегда, когда куришь впервые за день. Он кладет ладонь на лоб, прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Выдох. Вдох. Может быть, лечь в рехаб. Он не наркоман, он алкоголик, если что. Ну, в количественном отношении – точно алкоголик. Но это не может не быть каким-то знаком свыше. Он открывает один глаз и тянется к коробке с кольцом, у него дрожат руки. Это пиздец просто. Это какая-то нейротоксическая атака. Гормональный взрыв. Кольцо на безымянный. Он вспоминает маму, на какой руке его носят. На левой. – Выглядит убедительно? – он демонстрирует Лизе ладонь и трагически шмыгает носом. – Ты можешь сделать фото сейчас, потом скажем, что это потому что ты согласилась выйти за меня. И я растрагивался. Я растрагивался целые сутки, а потом меня увезли в клинику неврозов, потому что я так растронулся, что тронулся. Сири, где ближайшая клиника неврозов?
– Хорошо. Вот что мне удалось найти в интернете.
– Даже она не воспринимает меня всерьез, – жалуется он и тянется к руке Лизы – посмотреть на кольцо. – Красиво с татуировками. Мне нравится. Слушай, может, ударишь меня по лицу? Я серьезно. Иначе я не успокоюсь. Я уже не знаю, что делать.

+2

5

Джонни обдолбан, он отказывается от морковных кексов, потому что уже съел особенные, не морковные. Теперь его знатно прет, он ревет, и это просто охуеть какой эффект. От чего так может накрыть? Лиза не ревела, наверное, лет сто. Интересно, это вредно? Она вставляет Джонни в рот сигарету из своего рта, дает затянуться. Это и есть брак, семейная жизнь и все такое? У нее просто нет живых примеров для подражания, идеал для нее - жизнь героев Кэтрин Хейгл и Джоша Дюамэля из "Жизни как она есть", только без доставшегося в наследство ребенка. Они, кстати, тоже ели печенье с секретным ингредиентом. - Село отлично, - про кольцо. Лиза вкладывает сигарету в лунку в краю стеклянной пепельницы, берет телефон, берет его руку, кладет в нее свою, фотографирует. Никаких лиц: - Когда просохнешь, - и курит дальше.
Его вещи повсюду, и ее самый худший кошмар, о котором она и не догадывалась, а теперь видит воочию, сбылся. Не жить ни с кем так долго накладывает отпечаток, так что, может, даже если бы он приехал с одной только зубной щеткой, ей все равно показалось бы, что он занял все пространство, по крайней мере, в шкафчике в ванной. Лиза смотрит на нагромождение не своих шмоток в своей квартире и вздыхает. Это не разочарование, это принятие решения. Джонни, кстати, подсказал, неплохую идею. - Да, есть смысл снять бокс, - закуривает новую сигарету. Тринити арендовала, аренда действует до сих пор и будет продолжаться еще много лет. Теперь Лиза распоряжается ею, но она не была по адресу ни разу, это в Лос-Анджелесе. Они рассчитывали, что останутся там если не навсегда, то очень надолго. Лиза так думала, а Тринити, похоже, только надеялась. Может, долгосрочная аренда гаража - это тип заклинание? Тринити верила во всякое: индуизм, буддизм и прочую эзотерику, заряжающую на положительные эмоции. В квартире пахло аромамаслами, над дверью звенела хуйня, отгоняющая духов. Лизу сперва бесил этот звон, но потом она привыкла. Где погремушка теперь? Может, в одной из тех коробок, которые сейчас теснятся в гардеробной? Теснятся, потому что туда въехали рейлинги Джонни.
- Блядь, если ты такая истеричка, то я и тебя выселю в гараж, - Лиза переворачивает его айфон дисплеем вниз. Разговоры с роботом не входят в повестку ее вечера, ответы на глупые вопросы - тем более. - Короче, сейчас ты умоешься и ляжешь спать, а потом разберешь свое барахло. Хочу завтра найти свои трусы, - усмехается, - а не твои.
У нее есть коньяк, какой-то хороший. Она не в курсе качества, ей так сказали. Коньяк не в ее вкусе, ей подарили его как лекарство.  Один из ее клиентов из Европы был так очарован, что к чеку оставил чаевые в виде картье и коняька. Он сказал: это лучшее успокоительное и снотворное, если быть умеренной. Умеренность - не про Лизу, она так и не открыла бутылку. Может, теперь повод? Она достает подарок, плещет в рюмку, ставит перед Джонни. - Не хочу тебя бить, у тебя красивое лицо, а у меня тяжелая рука. Пей. Вдруг поможет, - снова садится напротив. - Плакса, - смеется. Ей реально становится смешно из-за всей этой ситуации. Это начало какой-то провальной комедии или мега удачного ситкома?

+1

6

Может это и правда подавленная энергия, просто не его, а Мими. По крайней мере, она реально расстроилась, когда он сказал, что съезжает.
– Ты предатель, – сказала она, когда он пришел после той ночи домой и продемонстрировал ей кольцо. Это шутка, конечно. Про предателя. Может, и нет. По Мими никогда не скажешь, она всерьез говорит или прикалывается, у нее лицо уже не двигается от количества ботокса. Поэтому они с Мизрахи – отличная пара. Два эмоциональных инвалида. – Дай сюда свое мерзкое лицо.
Она вытащила влажную салфетку из упаковки и принялась ожесточенно стирать с его лица макияж. Вот оно, расстройство. Когда Мими расстраивается, она начинает вести себя, как мамочка. Вообще-то она младше его на два или три года. Они познакомились в Лондоне, прямо на улице, Мими выгуливала свою таксу, он орал на тачку, которая подрезала его в районе Лексингтон-стрит. Мими бросила этому мудаку в лобовое собачий пакет вместе с совочком. С тех пор они с Мими стали неразлучны. Как-то раз она пообещала ему, что убьет его, пока он будет спать, он сказал, что это он убьет ее, пока она будет спать, потом они трое суток нюхали спиды, чтобы не спать вообще, и смотрели "Игру престолов", умирая от скуки. Ему больше всего понравилась здоровая тетка с мечом, а ей – тот мужик, которому во время поединка раскололи голову на две части, потом они спали в обнимку на полу.
– Почему ты не женился на мне? Это легально, – она бросила салфетку в раковину и уставилась на него, обиженно надув губы. Ему стало так смешно, что похмелье как будто накатило с двойной силой. Он взял ее за локоть и повернул к зеркалу, положил подбородок ей на плечо. Посмотри сама. Это еще более неправдоподобно, чем союз с женщиной. Про нас с Лизой хотя бы можно сказать, что мы лесбиянки.
– Я не истеричка, – он трет нос кулаком и встряхивает плечами, неприязненно поморщившись. – Пришли мне потом эту фотографию, я ее поставлю на экран. На обои, в смысле. Я не смогу лечь спать, я любой матрас сделаю водяным. У меня все трусы хорошие, кстати, может, даже получше твоих. Так что если что – считай, тебе повезло.
Он снова обводит взглядом квартиру и в который уже раз за последние несколько суток задается вполне резонным вопросом: а нахуя ей вообще все это надо. Она явно зарабатывает достаточно, чтобы самостоятельно покрывать свою аренду и не нуждаться. Спали они или нет – вряд ли он, допившись до амнезии, настолько потрясный любовник, что она решила терпеть его только ради этого. Может быть, ей нравятся девственники. Технически он был девственником, у него ни разу не было секса с женщинами. Но это опыт неповторимый, он уже не будет девственником, так что это тоже какой-то дурацкий план. У нее квартира обжита так, как бывает обжито только то жилье, в котором все устроено для комфорта владельца. Единоличного. Она не одинока, она просто одна, и ей хорошо. Здесь ничего не рассчитано на горы его цветастых шмоток, мешки с перьями, коробки с париками, пакеты с обувью и сумки с косметикой. И два его спортивных костюма, которые он носит в нерабочее время. Он на самом деле занимает довольно мало места, просто в нем больше нее, этой женщины, которую он играет, чем его самого. В сущности, они съехались втроем. – Я могу увезти часть шмоток на работу, – вслух рассуждает он, без особого внимания наблюдая за ее руками на бутылке. – Хочешь, выбери то, что тебе нравится, я оставлю. Может, по размеру подойдет. Если бы у меня дома стояла бутылка такого коньяка, она бы пылью покрыться не успела, – он ведет пальцем по стеклянному боку, демонстрирует ей серый след, оставшийся на коже, и быстро, профессиональным жестом опрокидывает рюмку себе в рот. – Выпей со мной, не хочу стать алкоголиком. Давай отпразднуем пере... не смейся, ну почему ты смеешься, мне реально плохо, – он ребром ладони смахивает из-под глаз тут же накатившие слезы и жалко всхлипывает, то ли смеется, то ли снова плачет. – У меня осталась половина того куска, который она мне дала с утра, моя подруга. Хочешь? Я посмотрю на тебя, как ты себя будешь вести. Может, ты вообще... петь начнешь, или что-нибудь такое.

+1

7

Лиза смотрит на него и думает: Джонни из тех людей, на которых, наверное, невозможно злиться. Таких во всем свете столько же, сколько людей с самой редкой болезнью. Она не знает, что это за болезнь, она в курсе только самых распространенных, включая венерические. Венерические - ее профессиональная забота, ей приходилось иметь с ними дело. В юности - особенно, так что теперь она научена, теперь она следит за своей стерильностью. Там у нее иногда даже чище, чем во рту (она щелкает семечки зубами). Так вот, Джонни из тех людей, на которых, наверное, невозможно злиться. Он даже лучше ребенка или собаки. Лиза смотрит на него со странным ощущением безмятежности. В конце концов, нет необходимости готовить ему или стирать, а это уже большой, в ее случае просто огромный плюс. Лиза отправляет ему снимок и гасит экран. Потом она выставит это в какой-нибудь соцсети, наверное. Может, это сделает он. - Не может, - отвечает она, - все мои трусы - лучшие, я не ношу всякую хуйню, - вообще-то носит, но только для шеста, потому что это трусы другого сорта. Публика любит безвкусицу, мужики все равно что сороки.
- Когда просохнешь, будь добр, да, преврати квартиру из склада Зары обратно в квартиру, - а ей было бы неплохо заказать продукты и готовую еду с доставкой, потому что ехать сейчас в маркет в лом, и бензобак, кажется, на нуле. Лиза ставит вторую стопку - у нее только для текилы, но текила, как и бензин, закончилась тоже. - Я не люблю коньяк, - в целом бесполезное знание, но нужно же с чего-то начинать знакомство. И к тому же наутро Джонни вряд ли сможет вспомнить что-то, так что о важном рассказывать нет смысла. Например, о ее детстве, образовании, Остине. О том, что за Энди у нее на руке. О любимом цвете, фильме или музыке. Что еще могут спросить на собеседовании?
- Давай, попробую, - Лиза не против расслабиться, к тому же она не накрашена, так что можно и пореветь, если вдруг придется. Ну и типа для сближения - для начала совместной семейной жизни надо разломить кусок хлеба или вроде того. В их случае - брауни с волшебством. - Вкусно, - пожимает плечами и отправляет за щеку остаток, слизывает с пальцев крошки. - Закажем пиццу?
Блядь, она в жизни не сдавала экзамены, к которым приходилось бы готовиться. В выпускном классе у нее были ответы, они стоили ей минета. Теперь Лиза даже не вспомнит имя школьного методиста, но хорошо его помнит: типичный ботаник, мамашин любимый сын с гладким лицом без намека на наличие тестостерона в крови, без возраста, просто молоденький, только что из университета, наверное. Но он был симпатичный, чистый и опрятный. Интересно, в его жизни все-таки случилась женщина или он до сих пор перебирает бумажки и вздрагивает от смеха старшеклассниц? Кажется, толстая бухгалтерша засматривалась на него, такие тетки хваткие. Лиза пытается представить их вместе, потом - себя с ним. Блядь, он ведь потом приглашал ее на свидание, она повеселилась: шутишь, что ли? У нее бы получилось прибрать его к рукам и, может, устроить свою жизнь домохозяйки с дочками-сыночками. Пеленки им менял бы он. - Ты умеешь менять пеленки? - спрашивает Лиза. - Потому что я этого делать не буду. Что ты смотришь? У нас не будет детей? - хохочет.

+1

8

Он всю жизнь живет по каким-то общежитиям и съемным квартирам. Сначала в Милане с мамой, потом – кампус Ла Скалы, белая ложа в Лондоне, все эти комнаты на двоих и троих. Съемная бирмингемская квартира для кордебалета, стерильный дуплекс, в котором из его личных вещей была только олива, стоящая в кухне. Квартира Джакомо, больничные палаты, больничные палаты, больничные палаты, съемные квартиры в Лондоне – трое, четверо, пятеро человек на три комнаты, потом их с Мими квартира, потом – лос-анджелесские хостелы, снова чужие квартиры, и снова, и снова, квартира в кондо здесь, в Сакраменто, он смотрит влажным взглядом в никуда и думает про себя очередную за этот вечер странную мысль: как вообще люди обживают дома. Как заставить эту квартиру выглядеть так, как будто они с Лизой живут здесь вдвоем уже сто пятьдесят лет гражданского брака и не испытывают никакой нужды в том, чтобы въехать в жилье попросторнее.
– У дядюшки Вито. Как в Нью-Йорке, – отзывается он и снова включает телефон. – Сири, найди номер дядюшки Вито. Это единственная нормальная пицца в этом городе. Он хотя бы не делает вид, что готовит по правилам. Надо поставить мою щетку к тебе туда, в стакан. У тебя есть стакан для щеток? Если нет, то надо купить, потому что это символ всего семейного. Еще я привез кружку, – с логотипом того самого бара Micky's, он разбил пять таких еще в Лос-Анджелесе, шестая оказалась какой-то бронебойной. – И полотенце. И еще для лица. И для ног. И для волос. У меня много полотенец. Косметику я увезу на работу, шмотки тоже. Что сделать, чтобы все выглядело по-семейному? Я не выгляжу по-семейному. Ты тоже. Извини конечно. Ты выглядишь, как феминистка, – он снова отбирает у нее сигарету и торопливо тянет ее до фильтра, пока снова не закапало. Тушит ее в пепельнице и стряхивает пепел с пальцев. – А я одеваюсь в женщину за деньги. Ты ничего не знаешь про семейное, потому что твоя мать сука и спит на земле, потому что пол гнилой. Это я запомнил. Я тоже ничего не знаю про семейное, потому что они не хотят меня знать, а это совсем не по-семейному. Какие пеленки, – он возмущенно пихает ее в плечо, агрессивно шмыгает носом. – О боже. Это не смешно. Или на тебя уже подействовали кексы. Скажем им, что у меня в роду были ведьмы и шизофреники, и я боюсь, что это передастся детям через гены. Дети не делают семейное, куча есть людей, которые все такие семейные, а детей у них нет, – он закуривает еще одну, поднимается и принимается ходить туда-сюда возле стола, как мыслитель. – Боже, у нас нет никакого опыта в семейности и всем семейном. Я смотрел фильм с Мерил Стрип, где она судилась с тем парнем из-за ребенка. Это все, что я знаю про детей в американской семейности. И еще порнографию про братьев, сводных братьев, отчимов и все такое. Но этот тип семейности не подходит. Господи, – он запускает свободную руку в волосы и поднимает глаза к потолку. – Ты не католичка? Можно сказать, что мы ходим в церковь, если у тебя нет никаких сатанинских татуировок. А то не сойдется по истории. Ты ходишь в церковь? Мы можем сходить пару раз и там сделать селфи тоже. Церковь – это по-семейному. Я нервничаю, Лиза, – теперь он смотрит на нее. По щеке снова течет. Он из принципа не смахивает, он решил бороться с проблемой тупо терпением, другие способы не подходят. – У меня умирает нервная система. Я выпью еще коньяка. Ты выпьешь еще? Надо смотреть рекламу, в рекламах всегда все выглядят счастливо и по-семейному. Американцы любят рекламу. Рекламу детского питания. Или таблеток от деменции. Я не понимаю, как можно было поженить двух настолько пьяных людей. Но у меня с утра не было чая за вечер, твоего тоже, значит, я им нормально заплатил. Даже больше, чем грузчику. Нам нужно делать общий счет в банке? Это по-семейному? Мне кажется, что у меня такое лицо, что мне никто никогда не поверит, что я женатый человек, – он садится обратно, с полминуты или дольше молчит, уставившись в пол. Это перезагрузка. Потом отмирает наконец. – А мне можно... встречаться с другими людьми? Или это не по-семейному?

+1

9

Она правда не сечет в семейных делах и в детях тоже, разумеется. Ей вообще не доводилось иметь дело с детьми, ни с маленькими, ни с большими. Время, проведенное в школе, не в счет, там все было дерьмово, там она тоже как будто была ребенком, хотя и помнит это смутно. В ее жизни творилась такая херня, что как будто на самом деле она всегда была взрослой. Лиза почему-то зевает, хотя ей совсем не хочется спать. Ей хочется есть. - Закажи, где хочешь. Пусть только привезут, - произнесено со значительным великодушием, почти что даже королевским. Может, у них и правда получится быть семьей, потому что вот же, она уже соглашается и принимает его решение заказать пиццу у какого-то дядюшки Вито. Это его дядюшка? Вряд ли. Чей это дядюшка? Лиза зевает снова. Еще один такой раз, и она может вывихнуть челюсть, и никакая зубная щетка ей не понадобится. - У меня есть стакан, можешь им пользоваться, - вот оно, подлинное великодушие, на самом деле. И доверие - тоже, ведь дело касается гигиены и всего такого.
- В этой благословенной стране никто, слышишь, никто не сможет сказать нам, что мы выглядим не по-семейному. Знаешь, почему? - Лиза прищуривается, у нее, кажется, немного помутнилась картинка, но только на секунду. Лицо Джонни снова собирается воедино, зато она почти поняла, как у Пикассо получались его эти картины (Тринити водила ее на выставку в Нью-Йорке). - Потому что это дискриминация, Джонни. Мы скажем, что это дискриминация. Я не феминистка, Джонни. Я против ярлыков, - Лиза мягкой ладонью мажет себя по лицу в одну сторону и другую, потом зачем-то трогает себя за нос. - Мы будем судиться.
Это гребаные кексы, она это понимает, но из-за них ей стало хорошо. Да, у нее на языке только какая-то чепуха, но, блядь, похеру.
- Я хочу, чтобы мой ребенок был Стью Гриффин. Я бы, правда, заебалась его рожать, с такой-то головой, но он же охуенный. Ты смотрел?
Она делала аборт, у нее, может, никогда не будет детей. Врачиха сказала: у тебя может не быть детей, потому что ты сделала аборт. И еще: тебе много лет для этого. Она ответила: окей. Она все поняла. Тогда она не хотела ребенка, но ей почему-то было дохуя плохо много дней подряд. Теперь почти забылось, теперь как будто ничего не было, осталась только запись в ее медицинской карте и все. Одна только запись среди других записей.
- Не суетись, - Лиза морщится. - У меня от тебя кружится голова, - она закуривает тоже, делает несколько глубоких затяжек подряд. - Не будем слишком стараться, обойдемся без счета. Это хуйня какая-то, по-моему. У нас зато есть собака, - шевелит ногой под столом, Сорвиголова мусолит ее большой палец. Щекотно. - Блядь, Джонни, тебе нельзя встречаться с другими людьми, это не по-христиански. Ты мой муж, ты должен быть мне верен. Я - могу, потому что я не хожу в церковь, - хохочет. - Ладно, ладно. Я схожу с тобой и буду тебе верной. Я отлично сосу, Джонни, ты не заметишь разницу, отвечаю. Ты сможешь закрыть глаза и представить себе, кого хочешь. Хоть братьев, хоть отчима, хоть кого угодно, - ей это кажется смешным. Это все кекс. - Когда приедет пицца?

+1

10

– А я могу судиться, если у меня нет гражданства? Копы обычно говорят, что у меня вообще никаких прав нет. Меня однажды повяз... Ты ешь мясо? Посмотри в меню. Так вот, однажды... Привет, милая. Сицилийскую и греческую, только оливок побольше. Адрес она сейчас тебе продиктует... диктуй, – он пихает трубку Лизе под ухо, поднимается и идет в ванную. – Скажи ей, что платим налом.
В ванной он подробно и тщательно моет лицо, потом долго вглядывается в красные глаза своего отражения в зеркале. Они за сегодняшний день уменьшились раз в десять. За зеркалом – шкафчик, в шкафчике – стандартная американская аптечка, запас зубной пасты и тот самый легендарный стаканчик. Он крутит его в пальцах и ставит обратно, снова смотрит в зеркало. Через год у него будет гражданство. Можно будет расслабиться. Жить нелегально – унизительная хуйня. Переходи дорогу только на зеленый и в положенных местах. Курить строго в отведенных для этого местах. Никаких наркотиков (это смешно). Никаких случайных встреч (мало ли что). Однажды он огрел мудака, который залез ему под юбку, бутылкой из-под шампанского, и оказался в очень интересной ситуации морального выбора: оставить его подыхать с открытой черепно-мозговой где-нибудь на обочине, но не быть депортированным за покушение на убийство, или лететь обратно в Европу на деньги налогоплательщиков за собственную излишне христианскую натуру. Ему повезло – он не черный. И не женщина. Тем не менее, проблем выше крыши. Он снова трет глаза, легко бьет себя ладонью по левой щеке, по правой. У нее тяжелая рука, а у него – нет. Он себя может пиздить хоть каждый день. Домашнее насилие.
– Это какая-то птица? Стью? Что с его головой? У моего старшего брата была такая большая голова, что он в детстве ползать ровно не мог. Это мама рассказывала. Все время ронял ее на пол и полз дальше, как маленькая машина-бульдозер. Зато он оказался самый умный. Самый умный, – он падает обратно на стул, складывает руки на столе и кладет на них лицо. – Я не хочу себе представлять братьев и отчимов. Это пиздец какой-то. У меня нет отчимов, но у меня много братьев. Два, – он демонстрирует ей два пальца и снова тянется к своему стакану, доливает туда еще. – Боже, ты заметила. Я уже не плачу. Это скорбное бесчувствие. Сири, как называется, когда люди в замужестве спят с другими людьми.
– Хорошо. Вот что мне удалось найти в интернете.
– Полиамория, – он близоруко щурится в дисплей. – Блядь, Лиза. Ты представляешь, у всего есть название. Я хочу, чтобы у нас была амория. Мы можем сочинить про это историю, про то, как я придумал слово "амория", и что она у нас с тобой. Я тоже неплохо сосу, но теперь никто про это не узнает. Пиздец. У меня вообще-то есть бойфренд, – это пиздеж, нет у него никакого бойфренда. – Его зовут... Джакомо. Такое итальянское имя, как у Казановы, который имел много разных сношений. Он меня променяет на какую-нибудь фифу. Опять, – он тяжело вздыхает и допивает коньяк. – Минут через сорок все приедет, они не опаздывают обычно. У тебя голова кружится не из-за меня, а из-за кекса. У меня тоже сначала кружилась, а потом я начал плакать. Так что подождем. Ты пустишь меня к себе в кровать? Я могу купить себе матрас. Положить его в гардеробной, как тогда. Если ты не хочешь со мной спать. Я не обижусь, можешь прямо так сказать. Мне без разницы, я со всеми сплю. Не в смысле полиамория, в смысле мне правда без разницы, я жил в общежитии и все такое. Могу и на полу поспать, это полезно для спины. Просто тут вторую кровать не поставишь, и вообще. Это не полезно для нашей семейности, только пары в кризисе спят на разных постелях. Я читал в журнале каком-то. Боже, надо за всем следить. Твоя соседка видела, как я носил вещи. Я к ней зайду потом познакомиться, чтобы она переубедилась, что это было сегодня, и решила, что это было давно. Для семейности. Нам нужно придумать, как мы встретились с тобой. Только не на порно-студии. Это не очень по-семейному. Куда ты ходишь в свои выходные? Просто так, ради удовольствия. Может быть, я тоже туда хожу. Только не гей-клуб. Гей-клуб – тоже не по-семейному, в этой стране президент – Трамп.

+1

11

Лиза диктует адрес, который теперь уже их адрес, охереть, что происходит. Она просит поменьше оливок, но побольше маринованных огурцов и сладкого перца. И сыра. Она обожает сыр. Много сыра. Ей так хочется есть, господи, просто смертельно. Еще она заказывает мясную пиццу. - Мы платим налом.
Мы. Она трогает языком небо, как будто это "мы" - неожиданно обнаруженное новообразование у нее во рту. Мы - было с Тринити, а потом выпало как молочный зуб, только кровило сильно. У нее болело так, словно ей разворотило десны. Мы. Ну, теперь придется научиться произносить это снова, иначе не стоило начинать. Лиза кладет трубку, смотрит на часы. Обещали доставить в течение часа. Час - много, она идет на кровать, садится, потом ложится. Смотрит в потолок. В ванной шумит вода.
- Стьюи Гриффин - мультяшка, из Гриффинов. Реально, я бы хотела быть его подружкой, он просто охуенный, - она кладет руки под голову, прикрывает глаза ненадолго. У нее легкое кружение, ее даже немного укачивает. - Если твой брат охуенен вполовину от охуенности Стьюи Гриффина, я могу быть его подружкой тоже. У него до сих пор огромная голова? - Лиза снова садится, потом встает, возвращается за стол. Закуривает, держит сигарету в зубах, набирает в чайник воду и ставит.
- Полиамория, блядь. Промискуитет. Вот отличное слово, без аморий. Любовь - к одному, с остальными ебля, - ей придется пустить его в кровать, наверное. Кровать большая, они почти наверняка уместятся, просто это охереть, опять же, что происходит. Она привыкла спать в одиночестве, просыпаться поперек и вверх ногами. Спать голой - тоже. - Похоже, стаканчиком не обойтись. - Лиза думает, что надувной матрас под ногами будет бесить ее больше, чем он, проминающий обычный матрас. - Попробуем спать вместе. У меня есть одеяло. Ты занимаешь много места? - похоже на то, так что если он скажет, что нет, то Лиза почти уверена во вранье. Ладно, похуй. Ей есть над чем подумать. Например, над семейностью. Что вообще за слово такое? Что-то из социальных наук? Лиза отвратно училась, у нее был курс социологии, она получила тройку просто так.
- Моя соседка сучка. Ее муж пялится на меня, она меня ненавидит. Может, ты ей понравишься? Может, она перестанет прилипать ко мне и вызывать копов? Она реально ебнутая. Скажи еще ее мужу, что ты теперь мой муж. Давай скажем, что мы познакомились на танцах. Или, блядь, не знаю. На йоге. Или в спортзале. На фестивале. Поедем на Лоллапалузу? Или Коачеллу? Или хуй знает куда, но все знают, что на фестивалях все пьяные и ебутся. Привозят детей, но чаще - венерические. Я привезу тебя, а ты - меня. Кто проверит? - Лиза наливает кипяток в чашку, макает в него пакетик. - Трамп? А, Трамп. Я не голосовала, я не знаю, - она садится рядом, приближает к нему свое лицо. Рассматривает. Он умылся, ему так хорошо. Как и все мужчины, которые красятся, не накрашенный он хорош тоже. Хорошенький. Лиза его целует в губы, с языком. - Ну, ничего, сойдет, - смеется. Это ебаные кексы, но от них кайфово и совсем не просится поныть. - Расскажи про семью, что ли. Мне надо знать, когда спросят.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » rain on me tsunami


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC