внешности
вакансии
хочу к вам
faq
правила
кого спросить?
вктелеграм
лучший пост:
хью бэнкса
Всё было не зря. Твои старания и кровь пролитая. Твои надежды, его улыбкой... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 33°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » ночь без'


ночь без'

Сообщений 1 страница 12 из 12

1


Ronnie & Rory
https://i.imgur.com/9d6vGyT.jpg https://i.imgur.com/E0sqD1r.jpg https://i.imgur.com/iteslWZ.jpg

[NIC]Rory Adams[/NIC][STA]добрая душа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/a5U2Ado.gif[/AVA]
[LZ1]РОРИ АДАМС, 16 y.o.
profession: школьник, житель Дома;[/LZ1]
[SGN]---[/SGN]

+1

2

Ты открываешь глаза от того, что на тебя смотрят. Открываешь и улыбаешься, быстро облизываешь сухие губы, дуешь на прядь волос, щекочущих нос, не слыша своего дыхания. Ты к этому привыкла, ко всему этому - просыпаться от взгляда дежурной медсестры, с фиолетово-серыми провалами под глазами, в помятном халате и с очень сильно обрезанными ногтями, прямо до мяса, наверняка ей было очень больно, тебя это коробит, отводишь взгляд. Ты привыкла улыбаться ее уставшему лицу, щуриться, читая по губам, а потом снова наполняться уже почти не давящей тишиной. Ты знаешь что такое слышать, но тебе хочется думать, что уже начинаешь забывать. Потому что иногда от этого чертовски больно, от воспоминаний, даже больнее чем обрезать ногти под корень, ты уверена, что больнее. Потому что каждый раз сгибаешься пополам, закрывая уши руками, жмуришься так, что перед глазами начинают пульсировать разноцветные круги, кажется, что из ушей льёт кровь, она горячая и густая, а ты боишься открыть глаза и увидеть ее. Все это длится совсем недолго, от силы минуты три, потому что на твой вой прибегают люди в белых халатах, те, которых порой за целый день даже не встретишь ни в одном коридоре. На вой, которого ты не слышишь. Они вкалывают тебе в плечо иглу, что-то ползёт по твоим венам, такое тёплое и успокаивающее, что ты сама разлепляешь веки, пальцы начинают подрагивать и тебя укладывают в кровать. Дневной сон - неплохая штука, особенного после лекарства, но ты бы не хотела злоупотреблять, ведь во сне все по-другому, во сне ты так часто слышишь, что приступы во время бодрствования проявляются чаще, ты пишешь об этом, пишешь каждый раз, когда тебя ведут в кабинет к главному. И ты идешь, не слыша своих шагов, с улыбкой представляя, что ты паришь, накручиваешь рыжий волос на палец с матовым красным маникюром, другой рукой пролистывая маленькие полосатые странички блокнота. Осталось совсем чуть-чуть и надо будет просить новый. На одной из строчек написано. "Если это Могильник, то главный здесь - ?" Ты до сих пор не можешь придумать подходящее слово - то, что не будет связано со смертью. А вот у Рори точно есть определение. И Рори единственный кого ты во сне продолжаешь не слышать. Как это истолковать ты не знаешь, большинство своих снов ты предпочитаешь забыть или заглушить лекарствами.
А на другой строчке примерно через два мятых листочка написано - Опадают звёзды перьями на следы когтистых лап. Ты прочитала его в одной из книг, которые передают тебе девчонки, с записками вроде - «больше не вой на Луну, ты ведь Муха, тебе положено жужжать.» И ты начинаешь жужжать, себе под нос, ты помнишь как это делается, как сложить губы, как коснуться языком зубов, помнишь свое выражение лица, поэтому тут же встаёшь с кровати или вылезаешь из пледа, в котором укуталась на жестком кресле с облезлыми деревянными коричневыми подлокотниками и встаёшь перед зеркалом. Все началось с этого дурацкого жужжания, когда ты изображала звук пропеллера отцовского кукурузника. А потом этот звук прекратился, наступила тишина, потом грохот, боль, темнота и это жужжание, все вокруг думали, что говорить ты тоже не сможешь. Но ты здесь, в Доме, ты можешь говорить, но тебе больше нравится писать, размашистым острым почерком, поэтому твои блокноты так быстро заканчиваются.
- Клара, доброе утро, - ты не помнишь какой у тебя голос, от этого тебе не по себе, но первая фраза после того, как ты просыпаешься обязательно должна быть сказана, а не написала, ты ее произносишь и внутри словно лопается мыльный пузырёк.
- Тебе нужно умыться, Ронни. Твой врач зайдёт через полчаса, - Клара так чётко произносит слова, что тебе становится забавно, хочется рассмеяться, но не получается. Садишься на кровати, разглядываешь свои тонкие пальцы, ногти, которые ты никогда не обрежешь под корень. Надо бы обновить маникюр, сделать его пятнистым или клетчатым, как одна из рубашек Рори, тебе нравится возиться с лаками для ногтей, перемешивать, делать кляксы, ты не умеешь рисовать, зато эксперименты - это твоё.
- Хорошо, - точно знаешь, что говоришь громко, по нахмурившимся бровям медсестры.
- Не уверена, что новости хорошие, - она уходит, а ты открываешь ящик под зеркалом, копаешься в нем, достаёшь несколько заколок для волос, кладёшь перед собой, чтобы выбрать одну или две под настроение, расчесываешься, закалываешь волосы. Ты не ждешь хороших новостей, ты продолжаешь думать, что лучше забыть что такое слышать.  Умываешься, сначала почти ледяной водой, потом тёплой, тебе нравится лёгкий румянец на щеках.
Ты не засекала время, но всегда знаешь, когда в твою дверь войдут, словно ощущаешь вибрации от шагов по коридору, прикосновения к ручке двери. Ты стоишь у окна, вид здесь везде ужасный, снаружи не меньше серости, чем внутри. Идет дождь и ты против своей воли пытаешься его услышать. Лучше его, чем врача, который пришел с плохими новостями. Он садится за стол, оглядывает твою комнату, ты здесь так долго, что обросла всякой мелочевкой, создающей только твою уникальную атмосферу. Впрочем, эта самая мелочевка в моменты приступов летит на пол, кое-то разбивается, ломается и заменяется другим.
У твоего врача рыжие волосы, чуть более темного оттенка, чем у тебя, он высокий и крупный, как и передний ряд его зубов, ты называешь его рыжий кит. Не скрываешь этого, а он ничего не имеет против. Кто здесь ещё помнит свои настоящие имена...Правда Рори тебе нравится, ты специально произносишь его имя вслух, ощущая вибрации на нёбе, а потом Пират, также с упором на Р. Это вызывает удивительные ощущения, словно ты слышишь, только не ушами. В твоем имени тоже есть Р, но его ты произносить не любишь.
Врач что-то пишет на бумаге, потом встает, подходит к тебе, берет за плечи. Здесь другие врачи, в каждом из них кроме застрявшей где-то внутри льдинки сквозит ещё и отчаяние. Ты не уверена, что кто-то в этом месте ещё борется за вас, скорее они просто смиренно перекидываются в карты по вечерам и во время обхода заедают запах коньяка зернышком кофе.
Ты все понимаешь, даже не хочешь читать, что он там написал, намеренно не смотришь на губы, которыми он устало шевелит. Киваешь. Твой случай особенный, но не безнадежный. Ты слышишь это уже не первый раз. Есть ещё много способов, в том числе и какие-то новые не опробованные методики. Поднимаешь большой палец вверх. Все супер, ты конечно готова их попробовать. Но нет никакой гарантии, впрочем и риска тоже, никаких медикаментов, только тесты, бесконечная переписка, когда натираешь костяшку пальца и под ней появляется ямка, рисунки, яркие вспышки, провокации приступов, с надеждой на сдвиг в лучшую сторону. Тебе кажется, что ты уже все это проходила, в какой-то другой жизни.
Рыжий Кит уходит, а ты снова открываешь ящик, снимаешь заколки и выбираешь другие, настроение изменилось, несмотря на отсутствие ожидания хороших новостей.
У тебя осталось ещё несколько страниц в блокноте и эти страницы для Пирата, потому что напоследок всегда остается самое ценное. В коридоре ты сталкиваешься с серым лицом врача, только что закрывшего дверь палаты Рори. Он как-то криво улыбается, не понимаешь его улыбку, слишком неоднозначная, слишком много вариантов. Заглядываешь, осторожно через приоткрытую дверь, держа ее за холодную металлическую ручку, но потом проскальзываешь внутрь, подходишь к кровати, цепляешь ногой ножку стука и подтаскиваешь его к себе. Судя по лицу Пирата, - со скрипом. Садишься, снова сдуваешь с лица прядь, виновато улыбаешься, пишешь на чистом листе ПРОСТИ, занимая все строчки, переворачиваешь и пишешь ПРИВЕТ, а ниже мелко строчишь - видела Серого Кардинала за дверью, что он сказал тебе? Поворачиваешь блокнот к Рори, а сама следишь за его реакцией, как он пробегает глазами по буквам. Ты волнуешься, даже больше, чем перед встречей со своим врачом, намного больше.
[NIC]Ronnie Birds[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/qUfitut.jpg[/AVA]
[STA]муха[/STA]
[SGN] https://i.imgur.com/eehe04x.png [/SGN]
[LZ1]РОННИ БЁРДС, 16 y.o.
profession: пациентка дома-интерната[/LZ1]

+2

3

Ты не спишь. Тебе больно. Боль, подобно злому зверю, вгрызается в твою левую ногу, скребётся внутри и точит, точит, точит. Ты морщишься, закусываешь край подушки. От подушки пахнет хлоркой, этот запах ассоциируется у тебя со стерильностью и, конечно, Могильником. Дома подушки всегда слабо пахли свежестью, вы сушили белье на улице. Оно могло целый день развеваться на верёвках за домом и впитывать в себя запахи улицы: вспаханного поля, цветущих трав и пропитанного недавно прошедшим дождём воздуха. Тебе нравилось утыкаться лицом в подушку и полной грудью вздыхать эти знакомые с детства запахи. Здесь от белья никогда не пахнет свежестью. Только хлоркой. Или твоей кровью, пролитой случайно. Сейчас на простыни багровеет пятно. Как только боль немного утихает, ты колупаешь это пятно пальцем, пытаясь успокоиться. По лицу струится пот, вся пижама – голубая в мелкий серый ромбик – промокла. Тебе больно, и всё, чего ты хочешь в этой жизни, чтобы эта боль ушла. Чтобы она перестала вгрызаться в твои кости.

Они называют тебя Пиратом. У тебя оба глаза, но больная нога. Большую часть времени ты скачешь на одной, опираясь на костыли. Оберегаешь больную ногу, не даёшь ей слишком большие нагрузки – слишком большие – это пройтись два раза по коридору. Осторожно укладываешь ноющую ногу повыше, на специально подложенную подушку, и пытаешься заснуть. Снова. Но у тебя ничего не получается. Ты только просто так таращишься в потолок, в переплетения трещинок и жёлтых пятен. Под подушкой у тебя лежит книга – томик «Трёх мушкетеров» - одна из твоих любимых книг, однако вот уже неделю ты не можешь продвинуться дальше сотой странички. Нога болит даже после обезболивающих, на которые здесь не скупятся. Ты кривишься и морщишься, с силой закусываешь губу. На ней выступает крупная солоноватая капля крови. Упорно не зовёшь медсестру, ты не веришь, что она может прогнать боль.

Когда-то боли не было. Когда-то ты был обычным здоровым мальчиком, мечтающим о новой книге. Ты с удовольствием возился с отцом в поле, никогда не гнушался грязной работы и всегда без лишних пререканий с родителями оставался сидеть с младшими. А потом в твою жизнь пришёл рак. Он зашёл с чёрного хода, мягко ступая и не отвлекая на себя внимание. Он зашёл осторожно – тихо-тихо, он рос внутри твоей ноги, пока не стало слишком поздно, пока не стало так больно, что ты не смог его не замечать. Сначала вы думали, что это просто застарелая травма. Но нога болела и болела, а местный фельдшер лишь разводил руками. И вы поехали в город, где тебе и сказали, что это – рак. Они выписали тебе лечение. Лечение на тысячи долларов. Но что ты мог, что ты мог? Как ты мог оставить свою семью без средств к существованию? Кому нужна твоя нога, когда другим нечего есть? Они тебя любят и хотят, чтобы ты жил и был здоров, а ты… Ты хочешь, чтобы они не испытывали нужды.

Так ты оказался здесь. Не в Могильнике. В Доме. Стены твоей палаты расписаны весёлыми кривыми рисунками. Над твоей кроватью прыгает неровное улыбающееся солнышко и почему-то кузнечик без одной ноги. Немного жутко лицезреть каждый день этого кузнечика, но он тебе нравится. Видно, что рисовали его с душой – такой он кривой, нескладный и смешной. У него на голове шляпа – коричневая такая, с широкими полями. У тебя тоже такая была в детстве, ты ходил в ней в поле. Шляпа «чтобы голову не напекло». Ты давно её выбросил, заменил красной в ромб банданой. / Ты скучаешь по этой бандане и по своей прежней жизни – по той, когда ещё боль не вгрызалась в твою ногу, заставляя тебя тихо выть в подушку /. Ты воешь едва слышно, звук почти тонет в подушке. Это несправедливо! Разве ты всего этого заслуживаешь? В палате вдруг включается свет – маленькая лампочка над дверью, тихо шурша подошвами туфель о неровный пол, к тебе приближается медсестра. Она осторожно касается твоего плеча – пижама влажная даже там.

- Рори, давай я поставлю тебе укол? – твой взгляд замутнен от боли, ты сжимаешь зубы, чтобы не завыть сильнее. Соглашаешься с её предложение. Раз она предлагает, значит, уже можно. Значит, ты достаточно потерпел. Она вкалывает иглу, по вене медленно начинает течь лекарство. Боль, цепко держащая тебя в своих лапах, потихоньку отпускает. Через полчаса ты погружаешься в вязкий с привкусом ночного кошмара сон. Лампочка над дверью так и остаётся гореть.

Просыпаешься уже утром. Тусклое солнце – то, что уличное – заглядывает в твою палату. Ты трёшь глаза рукавом рубашки – она тебе совсем немного велика, садишься на постели. Волосы забавно торчат в разные стороны, а нога почти не болит. Через десять минут у тебя химия – ты всегда просишь сделать всё до завтрака, хотя после неё тебя почти всегда жутко тошнит. Но лучше так, чем расстаться с завтраком. Ковыляешь к раковине, стоящей в углу палаты, разглядываешь своё лицо: тёмно-фиолетовые синяки под покрасневшими от недосыпа глазами. Вся твоя помятая физиономия – достойный показатель плохой ночи. Облизываешь пересохшие и потрескавшиеся губы, наскоро умываешься, чистишь зубы и пытаешься уложить волосы. Они всё равно упорно торчат – спасибо, что они вообще у тебя ещё есть? Дёргаешь длинную прядь – часть волос остаётся у тебя в руке. Очевидно, волосы с тобой ненадолго.

Врач появляется в твоей палате минута в минуту. Он ставит тебе капельницу с лекарствами – почему-то он всегда делает это сам, не доверяет медсестре, что ли? – и осторожно ощупывает твою многострадальную ногу. Он печально на тебя смотрит, и ты понимаешь по его лицу, что он хочет тебе сказать. – Её придётся…? – ты намеренно опускаешь слово «удалить» ( слово «ампутировать» для тебя слишком сложное ). Врач вдаётся в объяснения, которые ты почти не слушаешь. Как ты будешь без ноги? Тебе нужна эта нога! Обе твои ноги! Ты понимаешь, что это правильное решение, что Серый Кардинал хочет спасти тебе жизнь. Без ноги ты … Ты станешь Пиратом. Настоящим Пиратом и пополнишь местную коллекцию «особенных детей», проще говоря, инвалидов.

Операцию тебе назначают на завтра, а это значит, что у тебя осталась всего одна бессонная ночь. / Хотя ты слышал о фантомных болях, но может быть, тебе повезёт /.

Серый Кардинал уходит, оставляя тебя один на один с капельницей и твоими мыслями. Но ты не долго сидишь один, почти сразу же на пороге появляется Муха. Она тоже «особенный ребёнок», она не слышит. Но так было не всегда, когда-то она, как и ты, как и многие из вас, была обычной девочкой, живущей свою обычную жизнь. Улыбаешься ей, даже почти не вымученно. Боль слабо скребётся внутри твоей ноги – фон, такую боль ты давно не замечаешь. Привык не замечать. Морщишься, когда Муха скребёт пол ножками стула. Господи, какой противный звук! Но она, Муха, наверное, всё бы отдала, чтобы его услышать. И ты стараешься радоваться, что можешь услышать этот мерзкий звук, от которого зубы хором начинают ныть. – Ничего, - пожимаешь плечами на её «прости». Она не слышит, но, кажется, читает по губам. Вытаскиваешь из-под подушки свой блокнот, почему-то тебе важно ей писать, а не говорить. Пишешь ей «ПРИВЕТ» и ставишь смайлик. Сегодня – грустный. Ты всегда рисуешь ей смайлики, характеризующие твоё настроение. Показываешь ей прядь волос, зажатую в левой руке – почему-то ты не смог её выбросить. Пишешь на листочке «скоро стану лысым. и одноногим. ОН сказал, что операция спасёт мне жизнь». Под «ОН» ты, конечно, имеешь в виду Серого Кардинала. «ОН сказал, что они пытались, но больше ничего не могут сделать. Химию придётся продолжить, она будет другой, но будет. Кажется, я застрял здесь надолго. Операция завтра. Ты будешь рядом, когда я проснусь?» Тебе это важно. Чтобы она была рядом. Пусть иногда Муха своим жужжанием жутко тебя раздражает – настолько жутко, что ты не стесняешься орать «Заткнись, ради бога!» - даром, что она тебя не слышит, глухая тетеря – вы с ней, вроде как, дружите. Ну, вы так долго живёте в соседних палатах… Тебе хочется, чтобы она была рядом. Когда ты проснёшься. Одноногим, но ещё не лысым. ( Лысина тебе не пойдет, ты точно знаешь, волосы – добрая часть твоего очарования, но мир чертовски несправедливая штука ). «А что сказали тебе? Снова тесты?» - ты хочешь, чтобы ей повезло, чтобы она снова начала слышать. Говорят, слух иногда возвращается. И ты хочешь верить, что Муха – те самые «иногда».
[NIC]Rory Adams[/NIC][STA]добрая душа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/a5U2Ado.gif[/AVA]
[LZ1]РОРИ АДАМС, 16 y.o.
profession: школьник, житель Дома;[/LZ1]
[SGN]---[/SGN]

+2

4

Вы все здесь привыкли к грустным лицам, кажется других и не бывает, если улыбки то унылые, полные сочувствия, словно вы уже одной ногой в гробу. В случае с Рори так и есть и от этого тебе становится больно. Болит там, где у тебя здоровая нога, впрочем у тебя обе ноги здоровые. Теперь они будут болеть попеременно, с того момента, как Пирата положат на операционный стол. Пусть болят, может быть это снимет хоть немного его боли. Изображаешь нарисованный им грустный смайлик, опускаешь вниз уголки губ, проводишь пальцем по щеке, будто по ней течёт слеза, через секунду собираясь улыбнуться, совсем не так, как все здесь, подарить немного света этим стенам, и тому кузнечику на потолке, но не улыбаешься. Протягиваешь руку, аккуратно касаешься пряди волос в ладони Рори, так, как если бы это было самое ценное сокровище на свете, кончиками пальцев, почему-то думая, что если будешь смелее, он зажмёт твои пальцы своими. Смелее не получается. Слово операция звучит здесь, как приговор, загляни в любую палату, каждый выглядит как приговорённый. Только одна девочка, по кличке Ракета, излучает энергию, какую-то ненормальную, словно в неё всадили целый шприц адреналина, носится по коридорам, даже по ночам. Иногда ее ловят и закрывают в одиночке, звучит как тюрьма...по сути так оно и есть. Ты не слышишь Ракету, но когда видишь, стараешься прижаться к стене, так безопаснее. Совсем скоро тебе наверняка придётся спасать Рори от этой чокнутой, ведь он будет ходить на костылях.
Переползаешь к нему на кровать, обнимаешь также осторожно, как только что трогала его волосы, не хочешь называть их мертвыми и не будешь. Он может не понять твой порыв, вы ведь просто соседи, даже не по палате, а по коридору, друзья по несчастью, обреченные. От него пахнет лекарствами и спиртом и болью и подползающим к горлу отчаянием. Только не хватало уткнуться холодным носом ему в плечо, всего на секунду. Одеяло откинуто и ты замечаешь пятно крови на простыне, оно уже почти коричневое, засохшее. Прикрываешь глаза. Как же тихо, черт возьми. Почему так тихо?
Отстраняешься, снова опускаясь на стул, а ноги в зелёных плюшевых носках ставишь на край кровати.
Разлепляешь сухие губы, словно хочешь что-то сказать, но вместо этого хватаешься за ручку и снова пишешь. «лысина тебе не пойдёт, но это не страшно». Только после этого улыбаешься, губы растягиваются и трескаются, машинально поджимаешь нижнюю, высасываешь кровь. Ты не будешь спать всю ночь, уже сейчас ты знаешь это на все сто процентов, тишина будет окутывать тебя, набросит на плечи плащ или укутает в плед, вытолкнет в коридор, мерить его шагами, туда-сюда, туда-сюда, пока не столкнёшься с Ракетой, вскрикнешь, напугав ее, а потом прижмёшься спиной к двери палаты Рори. Ты бы слушала его дыхание, ты бы пробралась в его сны, но ты не можешь. Ты безнадёжна. Что может Муха, кроме бесполезного жужжания, раздражающего. Поэтому сейчас ты забираешь написанные Пиратом слова себе, вырываешь листок из его блокнота не спрашивая, скатываешь в шарик, кладёшь в карман. Киваешь, начинаешь что-то писать, но потом поднимаешь глаза и произносишь.
- Буду, - по лицу Рори пытаешься понять как это было. Слишком тихо или громко, а может быть хрипло или пискляво, ты помнила свой голос, но после кучи препаратов и экспериментов над связками ты точно знаешь, что он изменился. Может стал ещё противнее, чем был. Ты так давно ничего не произносила в присутствии Пирата, что вы несколько секунд просто смотрите друг на друга, вы удивлены оба. Наверное. Но ты должна была это сказать. А потом написать тоже самое, показать, скрутить в такой же шарик, как только что его листок и вложить в ладонь. Трехкратное подтверждение.
«да ерунда, обо мне не волнуйся». Не хочешь говорить о себе, у тебя руки и ноги на месте, можно считать твою проблему не значительной. Подумаешь не слышишь. Люди порой так хотят стать глухими, не насовсем конечно, но хотят - не слышать все дерьмо, о котором вещают в новостях например, или быть подальше от ругани и криков за тонкими стенами их квартир. Многим так нужна тишина, они молятся о ней, не осознавая, что она такое на самом деле. Для тебя она как кокон, как только ты остаёшься одна, тишина начинает слушать тебя. Только в первые несколько раз звучит жутко, потом привыкаешь.
«надо сказать родным?». Ты уже давно ничего не говоришь матери, какой в этом смысл, она ведь тоже глухая, только не так, как ты. Ее тело здорово, все органы чувств работают отлично, только сознание оно под завесой - это ее защита от внешнего мира, от боли, от осознания утраты, от необходимости справляться с этим, сознание предпочло безумие.
Отталкиваешься от кровати, передние ножки стула отрываются от пола.
- бзззззззз, - не замечаешь, как начинаешь жужжать. Сначала объятия, потом это. Ты просто нервничаешь, сейчас ещё сильнее, чем когда задавала вопрос. Замолкаешь, быстро пишешь - «я попрошу, чтобы эксперименты с новыми препаратами отложили на неделю». Ты должна быть рядом с Пиратом, а что если после очередных таблеток и уколов ты станешь овощем, не простишь себе, что не сдержала обещание.
«все равно они ничего не изменят». Пожимаешь плечами. В палату заходит медсестра, ты понимаешь, что она здесь только после мягкого прикосновения к твоему плечу.
- Ронни, как ты себя чувствуешь? Сегодня дневной сон не потребуется? - о нет, опять эта сочувствующая улыбка. Вырываешь листок, поворачиваешься, усаживаясь боком на стуле, чтобы дотянуться до края стола. «Все хорошо. Спасибо. Нет». Показываешь, что написала, сдержанно улыбаясь, но потом поспешно дописываешь - «можно нам чаю?».
- Рори нужно готовиться к операции, желательно ничего не есть. Но чаю я принесу, - она уходит, а ты резко встаёшь, подходишь к окну, выхватываешь из серого тумана, голые ветки деревьев. Ты сейчас так отчаянно хочешь слышать. А ещё больше будешь хотеть ночью.
- Ты..., - мотаешь головой, заколка расстёгивается, снимаешь ее, пряча в карман к комочку бумаги с очень важными для тебя словами. Ты ведь что-то хотела сказать, тоже что-то очень важное. Но язык не слушается. А внутренний голос спрашивает, зачем, если ты не услышишь ответ, все эти безликие буквы, порой их хочется разорвать, уничтожить, в них нет эмоций, только те, в которые ты сама их окрашиваешь, думая, надеясь, обманывая себя.
Завтра все будет по-другому, ты не знаешь как, но по-другому. Пират станет настоящим одноногим пиратом, может быть он будет выть от боли также, как и ты после ненавистях громких снов, будет ненавидеть жизнь, хотеть исчезнуть, оказаться в другом мире, другим человеком или просто умереть, а может быть он станет равнодушным ко всему, мальчиком, смотрящим в потолок на одноногого кузнечика отсутствующим взглядом. А может....нет, ты не будешь гадать, ты будешь рядом, держать за руку или раздражающе жужжать, по крайней мере, это отвлечёт от боли. Поворачиваешься, точно зная, что хочешь сказать, но видишь медсестру, она расставляет на столе чашки, на блюде по паре круглых печенек для каждого. "Спасибо"- одними губами.
Садишься рядом с Рори на кровать, тебе надоело сидеть на жестком стуле, греешь ладони, обхватив ими чашку. Все таки привычнее молчать и ему и тебе, молчание ни к чему не обязывает, а в вашем случае совсем не давит, скорее объединяет. Тебя пугает завтра, но оно непременно наступит и ты не хочешь как мама закрываться от него, тебе придётся его принять и помочь Пирату.
Ставишь чашку на стол, берёшься за свой блокнот и что-то пишешь с хитрой улыбкой. Она ненадолго задерживается на твоём лице, но все же Рори ты успеваешь ее показать.
«интересно а нам разрешат завести говорящего попугая? что за пират без попугая. будешь переводить мне его болтовню». Показываешь листок Рори и поджимаешь ноги под себя, устраиваясь удобнее на его кровати. Тебе совсем не хочется возвращаться в свою палату.
[NIC]Ronnie Birds[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/qUfitut.jpg[/AVA]
[STA]муха[/STA]
[SGN] https://i.imgur.com/eehe04x.png [/SGN]
[LZ1]РОННИ БЁРДС, 16 y.o.
profession: пациентка дома-интерната[/LZ1]

+2

5

Садишься на кровати, привычно подтягиваешь под себя ноги и почти сразу же морщишься. Выпрямляешь больную ногу, а она ноет и ноет, вызывая у тебя резко-эмоциональный отклик. Поправляешь торчащие в разные стороны волосы, приглаживаешь их, но они упорно всё так же торчат. Ты просто красавец, Рори, признай уже это и успокойся. Синева под глазами, впавшие щеки с лихорадочным нездоровым румянцем, потрескавшиеся губы и, конечно, торчащие в разные стороны кудрявые тёмные волосы. Такого только на фотографию: детей пугать. Облизываешь пересохшие губы, поправляешь капельницу и смотришь на пустой листочек, которому явно не хватает какой-нибудь жуткой карикатуры. Ты не умеешь рисовать, у тебя выходят только кривые карикатуры, в которых смутно угадываются окружающие тебя люди. На одном из листочков запечатлена Муха. Как она кружится по палате и жужжит – звук ты тоже нарисовал, хотя, конечно, передать его на сто процентов у тебя не получилось, но, в целом, было понятно: звук раздражает. Но, кажется, ты к нему уже привык и уже с ним сроднился: Муха так часто жужжит, что этот звук воспринимается просто фоном тихого, как кладбище, Могильника.

Ты не знаешь, как себя чувствуешь, и не знаешь, как воспринимаешь новость о завтрашней операции. С одной стороны, наверное, круто, что вот кто-то заботится о твоем здоровье, хочет сделать всё, чтобы ты жил нормальной жизнью нормального пацана, а с другой – ты вырос на ранчо, ты не умеешь жить с ограничениями и … иногда ты думаешь, что больше никогда не вернёшься домой. В тот ваш большой деревянный дом, в свою комнату с разноцветными постерами над кроватью, в вашу кухню с весёлыми чашками, в … место, которое всегда было твоим домом, которое поселяло в твоей душе тепло и свет. Этот Дом своим домом ты не считаешь. Так, лишь временное пристанище. В отличие от большинства здешних детей, тебе есть, куда идти, за серым бетонным забором есть люди, которые тебя любят и ждут. Оказаться здесь – твоё решение, а не каких-то чужих и незнакомых тебе людей из соц.службы или кто там решает, что дети должны жить в интернате, приюте ( ты даже не знаешь, как это назвать-то ).

«я позвоню им вечером, мы договаривались» - пишешь ей на листочке и наскоро набрасываешь карикатуру: кривой ты и экран мобильного телефона. Вообще вам, вроде как, не положено иметь телефоны, вся связь через администрацию и воспитателей, но в Могильнике свои правила. Никто не может вам запретить общаться с родными ( если они у вас, конечно, есть ). Ты звонишь семье три раза в неделю, вы разговариваете по видеосвязи, ты кривишь физиономию и изо всех сил стараешься им доказать, что это не тебе иногда так сильно больно, что ты воешь, уткнувшись в подушку, что иногда на тебя накатывает такое отчаяние, раздражение и злость, что всё, что ты хочешь, это разломать здесь всё и стереть глупую улыбку с мордочки кривого кузнечика. Для всех, кроме Мухи, у тебя всё хорошо, всё почти_отлично. И только с Мухой ты позволяешь себе не корчить из себя смелого, храброго и здорово. Не перед Мухой – только не перед Мухой. Вы с ней одинаковые – сломанные игрушки, застрявшие в холодно-белом Могильнике, где даже весёлые картинки не способы вселить оптимизм.

«можно просто начать послезавтра, зачем откладывать? тесты и лечение – важно, ты ведь хочешь, чтобы слух вернулся?». Пишешь ответ, слегка кривишься – руку, в которую поступает препарат, немного щиплет. Тебе хочется, чтобы к Мухе вернулся слух. Ты слышал, что у неё не только физиологическая проблема, но и психологическая / врачи думали, что ты крепко спал /. Они обсуждали её проблему, качали своими головами пушистыми, как головы одуванчиков, и делали ставку лишь на одно время. Мухе нужно время. Впрочем, вам всем нужно время: и только тебе, чтобы просто выжить. Ты стараешься не думать, что если лекарства не могут, что если операция окажется бесполезной. Ты стараешься вообще ни о чем не думать – разве что о Мухе, которая иногда выглядит даже хуже, чем ты, интересно, как ей это удаётся…

К вам заходит медсестра: проверяет. Хмыкаешь, стираешь пальцем каплю крови на нижней губе. У медсестры такой вид, будто вы через пять минут оба скончаетесь в муках. Кто бы только знал, как тебе надоели все эти кислые лица, а как же оптимизм, которым, по идее, медперсонал должен вас заражать? Наверное, вам было бы лучше в общих комнатах: там, по крайней мере, люди умеют по-настоящему поддержать и придумать тысячу шуток о «неполноценности». Медсестра говорит, что ты должен готовиться к операции, но как это – готовиться? Ты должен лежать, как солдатик, смотреть в потолок и ждать? Или, может быть, ты должен читать какую-то мантру, чтобы всё прошло хорошо? Понятия не имеешь, а медсестра ничего тебе не предлагает, просто уходит, словно боится подхватить ваши болячки.

Цепким взглядом следишь за передвижениями мухи, лениво дёргаешь запутавшуюся серебряную цепочку с крестиком. Не знаешь, почему до сих пор носишь и цепочку, и крестик. Ты ведь не веришь в Бога, а во время семейных молитв предпочитаешь тихо дремать, пока не видит мама. Не знаешь, как сильно изменится твоя жизнь завтра. И не хочешь знать. Представлять даже не хочешь, хотя образы сами лезут в голову: вот ты просыпаешься в своей кровати – в этой казенной кровати с пожелтевшими от времени и частых стирок простынями, и смотришь на одну ногу. Только одну. Вторая обгрызенная, обломанная и как будто не твоя. Брр, нет, ты не хочешь. Встряхиваешь кучерявой головой и снова смотришь на Муху. Надо же, она за тебя так переживает, а вы ведь даже не друзья и вряд ли будете часто встречаться, когда выйдете из Могильника.

«попугай это круто, но они все стопудово скажут, что это негигиенично и, ну, ещё какие-нибудь отмазы». рисуешь быстро ещё одну карикатуру: себя и попугая на плече. А ещё Серого Кардинала, занудно вещающего, почему попугай – плохая идея. Если честно, для Кардинала все ваши идеи – плохие. Ему даже не понравились крылья, которые ты сделал для Мухи, а ты, между прочим, старался! Ты их, между прочим, целую неделю делал! Красивые такие, прозрачные, с зелёными, коричневыми и голубыми ячейками. Крылья были классные, прочные, но их всё равно убрали до Хэллоуина на дальнюю полку. И ты уверен, к Хэллоуину никто о них не вспомнит. / А у тебя есть все шансы вообще не дожить до Хэллоуина /.

Макаешь печеньку в чай, медленно, экономя, откусываешь и улыбаешься Мухе. Ты почти и не помнишь, что, на самом деле, её зовут Ронни. «хочу просто погулять на улице, а не вот это вот всё» - жалуешься ей, понимая, что от печеньки – всего лишь от крохотной печеньки – тебя тошнит. Скоро таким темпом ты превратишься в высохший скелет, и тебя занесут в местный музей: ты будешь прекрасным экспонатом. «а ещё тебе придётся сегодня съесть обеденный пудинг за себя и за меня. шоколадный, мой любимый» - вздыхаешь едва слышно и снова ложишься в кровать, осторожно укладывая больную ногу. Лежать лучше. Раствор всё ещё поступает в твои сосуды, вам никто не мешает общаться, но вы и общаетесь-то весьма так… тихо. В какой-то момент и вовсе перестаете друг другу писать. Просто находитесь рядом. Муха негромко жужжит, сама, похоже, не понимая, что делает. Ты слушаешь её это умиротворяющее жужжание и изучаешь тени – по потолку плывут уличные облака, напоминая тебе, что за пределами Могильника с его извечным запахом лекарств, хлорки и крови, продолжается жизнь.

Завтра наступит слишком быстро. У тебя есть совсем немного времени, чтобы надышаться, чтобы осознать, какую гадость тебе приготовила твоя судьба. У тебя выбора нет: гадость придётся принять, как ты послушно принимаешь все горькие пилюли и микстуры. В палату снова входит медсестра, она торжественно – чересчур торжественно – вручает тебе таблетки, смотрит на уровень лекарства в бутылке. – Тебе стоит поспать. Нужно больше отдыхать, Рори. И Ронни, кстати, тоже нужно отдыхать, - она вдруг грозно смотрит на Муху и решительно выпроваживает её из твоей палаты. Ты остаёшься один. Ты можешь видеть, как в палате напротив устраивается Муха, как она укладывается на кровать – кого интересует, что она уже сказала, что не хочет спать днём. Пытаешься заснуть, но не получается, поэтому просто лежишь, считая капли. Кап-кап-кап. Кап-кап-кап. Боль снова мягко к тебе подкрадывается на своих пушистых лапах, она робко заползает на кровать и обнимает твою ногу. Ты ещё пока не морщишься. Берёшь с тумбочки блокнот и рисуешь Муху. Получается смешно и криво, но тебе нравится. Ты подрисовываешь в углу медсестру, подписываешь ей «Bla-bla-bla» и не считаешь, что делаешь что-то не так. Делаешь над собой усилие и запускаешь блокнот по гладкому полу прямо в палату Мухи. Блокнот радостно бьётся о тумбочку – немного громче, чем ты рассчитывал. – Рори, ты должен спать, - грозный голос медсестры. Ой. Надеешься, что блокнот Муха увидит, понятное дело, что она не услышала, но… Ты же старался! Развлекаешься, как может, в преддверии завтрашней операции. Наверное, нужно, правда, поспать. И ты, вроде как, даже хочешь, но нога ноет и … Ночью не поспал нормально и сейчас не поспишь. Ну и пофиг. Ждёшь, как отреагирует Муха, и надеешься, что ей понравится. Муха обладает удивительным талантом: она умеет смеяться над собой и окружающими. Твои беззлобные карикатуры кажутся ей смешными, она никогда их не критикует. Только смеется. У неё хороший смех. Яркий, звонкий. Когда она смеется, ты почти можешь представить, какой она была раньше … Жалко только, что смеется она совсем-совсем редко. За всё время здесь ты слышал её смех всего два раза. Впрочем, она твой не слыша ни разу – и не потому, что она глухая, а потому что ты не смеешься. Только криво улыбаешься, будто смех из тебя выкачали раз и навсегда вместе со старой жизнью.
[NIC]Rory Adams[/NIC][STA]добрая душа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/a5U2Ado.gif[/AVA]
[LZ1]РОРИ АДАМС, 16 y.o.
profession: школьник, житель Дома;[/LZ1]
[SGN]---[/SGN]

+2

6

Так странно сидеть рядом с Пиратом, совсем близко, случайно задевая его плечом, тут же беззвучно извиняясь, отодвигаться, смешно обхватывая себя одной рукой, потому что в другой печенька, сухая, крошащаяся печенька, которая наверняка провалялась в шкафу в ординаторской ни один месяц. Странно, потому что вы будто близко и далеко одновременно. Вас разделяет неопределённость, тебе она не нравится, от неё у тебя мурашки и пальцы сильнее сжимают костлявое плечо. Мама говорила, что тебе не мешало бы поправиться, иначе в один прекрасный момент какое-нибудь неосторожное движение и твои хрупкие косточки сломаются. Но ты всегда смеялась - не верила. Тогда ты умела смеяться, любила смеяться. Воспоминания могут нахлынуть так неожиданно, что ты сама пугаешься их. Зачем они? Специально? Чтобы сделать больнее? Ведёшь пальцем по ткани рубашки, под ней на коже точно проявится красная линия, потому что ты чувствуешь, не яркую, но отчётливую боль. Значит не спишь, и воспоминания можно прогнать, они не сны, с ними легче справиться. А вот с неопределённостью...кусаешь губу до крови и тут же хрустишь сухим печеньем, засыпая свои колени и простынь Рори крошками. Здорово, что он общается с родителями, ты не завидуешь, разве что иногда и совсем немного, в особенности по утрам, когда все ещё, открывая глаза, надеешься обнаружить себя дома, а потом странички твоего блокнота, как осенние листья опадают, летят на пол, рвутся мысли, слова, гнетущие воспоминания, злость, которую ты не хочешь показывать никому. Маленькие горки из обрывков бумаги, как могилки под твоей кроватью - ежедневный ритуал захоронения дурных мыслей Ронни Бёрдс. Да покоятся они с миром. В своём прежнем состоянии мама бы покачала головой и вымела весь мусор из-под кровати веником, но сейчас...ты даже не знаешь, что сейчас. И не будешь узнавать ничего, не будешь просить Клару связаться с клиникой, пока Пирату не сделают операцию и с дядей тоже связываться не будешь, с ним - тем более. От него веет холодом, он будто вовсе не родной тебе по крови, чужой, далекий. Рори намного ближе, чем он, хоть вы и просто жители этого серого Дома, с палатами друг напротив друга. Но он ближе, он теплее, и он боится, он растерян, он не знает, что тебе сказать, пытается отшучиваться, рисует карикатуры. Ты стараешься засмеяться, очень стараешься, хочешь его порадовать хотя бы этим. Слезаешь с кровати, отряхиваешься от крошек, кружишься. И вдруг, замирая, понимаешь, что вы с Пиратом никогда не потанцуете. Ты - девочка, лишенная возможности услышать музыку и парень, который завтра...не можешь произнести это даже про себя. Ему отрежут ногу, просто возьмут и отрежут - скажи это Ронни. Смотришь не отрываясь в его серо-зелёные глаза. Если бы у дождя был цвет, он был бы таким.
Чай закончился, печенки ты больше не хочешь. Обычно когда ты нервничаешь - ты ешь, но похоже не сегодня. Поэтому отрицательно мотаешь головой, ты и свою-то порцию не съешь, хоть пудинг действительно вкусный, ты лучше его припрячешь, для Рори. Сразу после операции точно нельзя будет есть, но ближе к вечеру наверняка разрешат и ты придёшь, принесёшь на блюдце его любимое лакомство, откроешь пошире занавески, чтобы с кровати было видно Луну и звёзды и будешь сидеть с ним всю ночь. Пусть только попробуют тебя выгнать.
"я не хочу переносить тесты на послезавтра" - пишешь, вырывая листок и разглаживая его на кровати. "и вообще сейчас мы должны думать о тебе". Решительно киваешь и засовываешь листок в карман пижамы Рори. А потом неожиданно для себя треплешь его по кудрявым волосам. Носок твоего коричневого ботинка упирается в ножку кровати и ты стоишь так близко и так далеко. Вот утром его увезут и станет еще дальше, а ты не будешь находить себе места, разве что издеваться над перьями, вытаскивая из их подушки и отправляя в путь по воздуху, это бывает очень даже увлекательно, особенно когда не слышишь, как входит медсестра. Примерно как сейчас. Ты успеваешь только схватить листок с нарисованным Серым Кардиналом и спрятать его в ботинок. Тебе кажется или это самое классное произведение Рори. А вообще у него талант и ты не позволишь ему пропасть, только бы завтра все прошло хорошо. Ты посылаешь во вселенную своё желание, сейчас оно самое заветное. Даже написав Пирату в ответ, что ты конечно хочешь вернуть слух, в эту минуту ты готова им пожертвовать, отдать взамен на здоровую ногу для Рори, да и вообще ты не думаешь, стоя посреди чужой палаты, упрямо не делая шаг в коридор, о своём недуге. Ты думаешь о том, что медсестра делает большую ошибку, вы оба не уснёте, завтра глаза будут красными и воспалёнными, и намного лучше было бы остаться рядом, просто помолчать или уговорить Пирата ещё порисовать под светом ночника. Так обычно делают парочки, прячутся вдвоём под одеяло и шепчутся. Но вы не парочка и у тебя большая проблема и с шепотом и с тем, чтобы услышать его. Ты должна вернуть слух хотя бы для того, чтобы выполнить вторую часть. А без него ты можешь ходить туда-сюда по пиратской палате, оставляя следы в виде разноцветных ленточек [они вечно развязываются]. Можешь жужжать, это уже проверенный способ отвлечь, можешь рассказывать истории на бумаге. Это сейчас у тебя не очень выходит, да и времени вам не дают. Но на самом деле ты можешь, ты всегда любила рассказывать истории, читала с выражением соседским детишкам, всякие книжки про животных, изображала медвежий рык и скребла когтями по столу, словно это приближающиеся шаги когтистых лап. Тебя всегда слушали...сейчас это звучит как издевка. Бодришься, улыбаешься, встряхиваешь волосами, роняя заколку, Клара вкладывает ее тебе в руку, подталкивает к двери. И вот ты уже стоишь на пороге своей палаты и совершенно не знаешь, что тебе делать. Кроме как думать, думать и думать о завтрашнем дне и о том, что будет после. Перемены тебя пугают. Только тебе удаётся что-то создать, обрасти мелочами, запахами, тканями, которые ты так любишь [ленты, лоскуты, платки, платья, полосатые носки, торчащие из ботинок], как все меняется, новое испытание, новый страх, боль, неизвестность, если завтра медсестра или того хуже Серый Кардинал снова укажет тебе на дверь, ты не выдержишь, ты устроишь истерику без всяких приступов, ты заставишь себя говорить и это будет отчаянный поток слов, похожий на мольбу заплетающимся языком. Все глухие говорят странно, ты не помнишь кто пытался тебя в этом убедить, но в итоге ты согласилась. Завтра все изменится и ты не хочешь думать о том как, но больше ни о чем не думается. Стягиваешь ботинки, падаешь на кровать, поперёк, с неё свисают твои ноги в полосатых носках, складываешь руку на груди, но спокойствия не ощущаешь ни на йоту. Начинаешь жужжать, сначала изучая потолок, потом опуская веки. Слабая надежда, что придёт сон теплится недолго. Кроме того, если вдруг уснёшь, можешь проспать приход врачей к Пирату, а это будет катастрофой, ты себе не простишь, если перед операцией не увидишь его, не напишешь какую-нибудь незначительную, но наверняка милую ерунду на листке и не успеешь передать ему, быстро касаясь пальцами холодной ладони. Почему-то ты уверена, что она будет холодной. От страха всегда холодно, а Рори будет страшно и тебе будет страшно, в сотни раз сильнее, чем сейчас.
Встаёшь, перекладываешься по-другому, теперь твоя голова свисает с кровати и Пират может видеть рыжие волосы, касающиеся пола. Продолжаешь жужжать, больше ничего у тебя так хорошо не выходит. А потом боковым зрением замечаешь как по полу что-то скользит, быстро переворачиваешься на живот, почти подпрыгивая на кровати и видишь блокнот, на пути которого предательски попалась тумбочка. Но ты успеваешь вскочить и забрать его до появления в проеме двери Клары с явным вопросом "В чем дело?!" который ты слава богу не слышишь. Разворачиваешься и демонстративно укладываешься на кровать, по дороге прихватывая с полки книжку и открывая ее на странице восемьдесят восемь. То есть - наугад.
А Пират нарисовал тебя, вот это да, кажется это впервые. Ты смешная и даже немного симпатичная, только не улыбаешься и это нужно исправить, тем более что ворчащая в углу страницы медсестра выглядит очень смешно. И ты смеёшься искренне и открыто, так, чтобы он услышал, смеёшься, сжимая в руках рисунок. Ты его будешь хранить, положишь вот в эту книжку, зажмёшь между восемьдесят восьмой и восемьдесят девятой страницей и когда будет совсем хреново, откроешь и станет легче. Точно станет, ты знаешь. Смеёшься, невольно прикасаясь пальцами к своим губам, хочешь понять как это - снова смеяться. Смеёшься, пока не начинаешь плакать. Только этого Пират слышать не должен и Клара тоже и тем более Рыжий Кит. Прячешь лицо, уткнувшись в подушку, натягиваешь на себя одеяло. Не плакала ты тоже давно, наверное поэтому слез так много, ты уже наплакала целое мокрое пятно, вытираешь лицо краем одеяла, переворачиваешь подушку сухой стороной к себе и пытаешься успокоиться, всхлипывая и шмыгая носом. Главное, чтобы никто не пришёл, никаких уколов, никаких таблеток, повторяешь про себя, книжка падает на пол, но ты не слышишь. Ты засыпаешь, проваливаешься в такой несвоевременный сон, в тот, который так усиленно гнала от себя.
А утро наступает также внезапно, ты распахиваешь глаза, как обычно поворачиваешь голову к окну и впервые радуешься привычной серости. Пират! Садишься так резко, что голова начинает кружиться. Трёшь глаза, отлепляешь от щёк волосы, наверняка ты опухшая от слез и помятая, но это все неважно, важно только то, что ты не проспала. В коридоре суета и ты не обуваясь подходишь к двери. Сердце колотится как сумасшедшее. Сейчас тебе скажут не мешать, уйти к себе, а может уже говорят. Но ты смотришь только на бледного мальчишку с кудрявыми немного растрёпанными волосами, смотришь в его глаза цвета дождя. Ты хочешь забрать его страх, его ожидание боли, десятки вариантов последствий, которые он прокручивал в голове. И ты надеешься, что у тебя получается, хоть чуть-чуть, ведь сильное желание это уже очень много. Быстро берёшь блокнот, пишешь, вырываешь листок и пока медсестра отворачивается, суёшь в руку Рори, на секунду переплетая пальцы, сжимая крепко его ладонь.
Тебя отстраняют, опять этот суровый взгляд. А ты тут же вспоминаешь рисунок и даже произносить вслух bla-bla-bla. И кажется он улыбается, Пират, почти одноногий. Поджимаешь губы, смахиваешь с лица волосы и заставляешь себя улыбнуться. Каталка удаляется, сворачивает за угол к лифту, а ты заходишь в комнату, закрываешь дверь, хотя это здесь не приветствуется, прислоняешься к ней спиной, опускаешь взгляд куда-то в пол, на разноцветный коврик, который колется, если пройтись по нему босиком, а потом просто идёшь к кровати, чтобы рухнуть на неё лицом вниз. Ожидание - самое жуткое, что может быть. Особенно когда ты не знаешь чего ждать. Но ты будешь рядом, когда он вернётся, ты и сейчас рядом, именно это ты написала Пирату. Только бы он успел их прочитать.
[NIC]Ronnie Birds[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/qUfitut.jpg[/AVA]
[STA]муха[/STA]
[SGN] https://i.imgur.com/eehe04x.png [/SGN]
[LZ1]РОННИ БЁРДС, 16 y.o.
profession: пациентка дома-интерната[/LZ1]

Отредактировано Apple Flores (2020-09-20 23:52:50)

+2

7

Больше всего тебе нравится, когда Муха смеется. Когда её чистый звонкий смех заполняет своды безликого пустого Могильника, когда он разбивает гнетущую тишину и на пару минут позволяет поверить: вы всё ещё живы. Вы живы, вы дышите, вы … Вы создаете вокруг себя этот мир. Меняете его, украшаете, достраиваете. Мир окружает вас – и сейчас искрится её весёлым смехом, порождённым твоей карикатурой. Ты согласен рисовать ещё и ещё, если эти карикатуры позволят тебе почаще слышать, как Муха смеется, слегка запрокидывая голову. Медсестра смотрит на тебя осуждающе, ты хихикаешь и покорно утыкаешься носом в подушку. Запах хлорки – стерильности, сырости и твоего шампуня. Привычное сочетание. Знаешь, что не уснёшь. Не сейчас, пока смех Мухи звучит в твоей кудрявой голове, пока мир кажется тебе чуточку – самую малость – лучше, чем он есть на самом деле.

Но ты всё-таки засыпаешь. Погружаешься в спасительный и беспокойный сон. Мечешься на кровати, сбивая простынь и одеяло, морщишься и хочешь поскорее проснуться. Тебе снятся плохие сны, что-то сродни ночным кошмарам, только гораздо хуже. Тебя снятся монстры, они грызут твою ногу – и сквозь сон ты понимаешь, что боль вернулась, что она ещё сильнее впилась в твои кости и никак не хочет тебя отпустить; они раздирают в клочья твою кожу – она свисает лохмотьями, а раны кровоточат; они выплёвывают гадости тебе в лицо и … И ты наконец просыпаешься. Открываешь глаза и несколько долгих минут смотришь в равнодушный белый потолок. Трещинки расходятся от плафона, переплетаются друг с другом. Почти сразу, как будто что-то почувствовала, в твоей палате появляется медсестра. Она ласково поправляет одеяло, убирает флакон с лекарством, говорит что-то успокаивающее, а ты не слышишь. Вокруг тебя всё ещё монстры, и ты не знаешь, как их прогнать.

Бросаешь взгляд в палату Мухи, но наталкиваешься на плотно закрытую дверь. Твой единственный друг остался где-то там, за закрытой нелепой дверью, запачканной снизу коричневой краской. Тебе не хочется ничего, предстоящая операция тебя пугает, ты слабо представляешь себе, что будет завтра. Твоя привычная жизнь останется в здесь и сегодня, в этой просторной пустой палате с дурацким кузнечиком на стене. Дом для тебя - всего лишь временное пристанище, и тебе очень хочется поскорее покинуть его. Его и эту палату, практически один в один похожую на остальные. Белые прямоугольники с квадратами окон и рисунками, призванными вас поддержать. Тебе много рассказывали об этих рисунках. Особенно тяжёлыми ночами воспитатель сидел рядом с твоей кроватью и рассказывал занимательные истории о Доме, о его бывших воспитанниках, о тех, кто оставил здесь свои следы - и невидимые отпечатки ног, и вот эти рисунки. И никогда не рассказывал, что стало с ними дальше, как будто они исчезали, просто перешагнув порог.

Переворачиваешься на другой бок, подтягиваешь одеяло с багровым пятном крови с краю к самому подбородку и слушаешь мерную тишину. Где-то в отдалении пищит какой-то аппарат, и скрипят старые тележки. Тебе хочется, чтобы вернулась Муха, или пришёл воспитатель, но до самого вечера так никто и не приходит. Разве только медсестра и Серый Кардинал. Они крутятся вокруг тебя, задают бесконечные вопросы и как-то чересчур напряженно суетятся. Тебе всего шестнадцать лет, а твоя жизнь уже зависит от таблеток и капельниц, твоя жизнь зависит вот от этого врача с усталыми и грустными глазами и медсестры с кривой, совсем не поддерживающей улыбкой. У тебя на тумбочке одиноко стоит стакан с водой и валяется книжка, к которой ты потерял интерес ещё на восьмой странице. Твои мысли почему-то сосредотачиваются на Мухе, наверное, потому что до тебя сквозь две закрытые двери доносится её тихое – и сейчас совсем не раздражающее – жужжание. Тебе бы дотянуть до утра. Утром уже больше не будет страшно. Тебе хочется, чтобы больше не было страшно.

Утром тебе действительно перестаёт быть страшно. Тебе становится просто никак. Ты цепко следишь за действиями медсестры, от которой ничего толкового не добиться; напряженно прислушиваешься к голосам, доносящимся из коридора. Медсестра заставляет тебя переодеться в ненавистную тебе больничную рубашку – бледно-зелёную в дурацкий кружочек и подает одноразовую медицинскую шапочку, чтобы убрать волосы. Волосы… Точно, совсем скоро шапочка тебе особенно-то и не понадобится. Не ворчишь и не раздражаешься, послушно делаешь всё, что тебе говорят. Ты как будто находишься в коме или в какой-то непонятной тебе прострации. Твоя привычная жизнь осталась во вчерашнем дне, пахнущем печеньем и крепким чаем. Ты не знаешь, хочешь ли ты этой операции, боишься ли ты её или … Вообще ничего не знаешь. В душе поселяется ледяная тревожность и осознание, что повернуть назад, наверное, уже слишком поздно. Ты коротко облизываешь пересохшие губы, стискиваешь руки, пытаясь унять дрожь. Медсестра что-то говорит, но её слова доносятся до тебя, как сквозь толстый слой ваты. Заглядываешься на противоположную дверь, надеясь увидеть Муху, но её всё нет и нет, неужели ты не увидишь её перед тем, как…?

Ты можешь ведь не проснуться, уснуть вечным сном под яркими лампами в руках чужих тебе людей. Ты можешь никогда не вернуться в эту палату с высоким потолком и полом, покрытым царапинами. Парализующий страх вдруг осторожно касается твоего сердца, и ты понимаешь, что хочешь, чтобы родители были здесь. Чтобы они держали тебя сейчас за руку и ждали тебя всю операцию. Но ты ещё давно просил их не приезжать, пытался быть сильным и храбрым. Взрослым. Но тебе шестнадцать, и сейчас твои черты лица кажутся совсем детскими. Серый Кардинал обещает, что совсем скоро ты вернёшься обратно и всё будет позади, но ты почему-то ему совсем не веришь…

Улыбаешься кривой улыбкой Мухе, появившейся из ниоткуда. Она сует тебе в руку какой-то листочек и смешно копирует интонацию медсестры. Девочка, которая никогда не слышала речь вашего самого главного надзирателя, так ловко выуживает все нотки и полутона, что это кажется тебе чем-то невероятным. Появление Мухи тебя успокаивает. Вот теперь ты точно готов отправляться в безликую операционную, которую ты даже не запомнишь. Медсестра прогоняет Муху обратно в палату, а ты не понимаешь, почему она не может проводить тебя до конца коридора. – Ронни подождёт тебя здесь, давай, Рори, будь хорошим мальчиком, - она приглаживает твои волосы, торчащие в разные стороны, и поправляет одноразовую шапочку. Ты недовольно морщишься, дёргаешь плечом и позволяешь увезти себя в сторону пугающе яркого света.

-----------------------------------

Не понимаешь, где ты, и что происходит вокруг тебя. Сквозь тишину до тебя доносится знакомое жужжание. Ты с трудом разлепляешь глаза и ворчишь: - Ради всего святого, прекрати жужжать, - пытаешься сосредоточиться на окружающем мире. Муха сидит на краешке твоей кровати и воспроизводит вот это самое своё фирменное жужжание. Звук вклинивается куда-то в самый центр тупой головой боли. Ты пытаешься куда-нибудь деться от этого звука, но ничего не получается. – Да боже… - у тебя, наконец-то, получается нормально открыть глаза. Игла, воткнутая в руку, причиняет неудобство, небольшое, но тоже раздражающее. Ты не пытаешься сесть, пытаешься окончательно проснуться, стряхнуть с себя остатки наркоза. Вяло улыбаешься Мухе: - я рад тебя видеть, - и плевать, что она ничего не слышит.

Взгляд непроизвольно опускается вниз. Одеяло проваливается там, где должна быть твоя вторая нога. Ну и ладно, ну и плевать, ты научишься с этим жить. Понимаешь, что впервые за много месяцев, нога не болит. Её ведь больше нет. В душе – снова какая-то пустота. Тянешься за блокнотом, засунутым под подушку, нетвердой рукой царапаешь Мухе кривые строчки. «Кардинала ещё не было? Он не говорил, как всё прошло? Ты давно тут сидишь?» Забрасываешь её вопросами, вместо того, чтобы написать что-нибудь вроде «классно, что ты сидишь тут со мной» или ещё как-нибудь свалять дурака. Она – твой единственный друг здесь ( да и вообще, пожалуй, твой единственный друг ) и для тебя важно было увидеть её первой. В палату приходит медсестра, она не прогоняет Муху и не отбирает у вас блокнот, просто с важным видом поправляет трубку капельницы, добавляет какое-то лекарство. – Тебе не стоит перенапрягаться, хорошо? Отдыхай, - а у тебя усталость и скребущая внутри пустота. Но рядом Муха и всё не кажется тебе таким уж и страшным.

«Не хочу убирать одеяло. Сделаешь это со мной? Только не сейчас, а когда Кардинал придёт, сейчас я как будто целый, пока не видел». Сейчас ты как будто абсолютно здоров и в твоей жизни нет никакой остеосаркомы, укравшей у тебя будущее, о котором ты мечтал. «Ты уже договорилась о тестах? Когда они будут? Теперь пора заняться тобой». Подрисовываешь в конце весёлый смайлик, хотя тебе совсем не весело. Тебе страшно от осознания, что впереди  - дальше – всё будет по-другому, что одна веха закончилась, другая начинается. Мысли вялые, еле-еле двигающиеся. Это всё последствия наркоза. Прикрываешь глаза, ожидая, когда Муха ответит на все твои вопросы, занимающие почти полный лист. Чешешь рукой нос и пытаешься не уснуть, хотя тебе, наверное, стоит уступить этому желанию. Но ты боишься уснуть, боишься узнать, что будет дальше. Сон – маленькая смерть, и тебе не хочется отпускать от себя Муху. Эта девочка с большими светлыми глазами и доброй улыбкой напоминает тебе сейчас фею. / это всё наркоз, ты уверен /. Ты легко касаешься её руки, пожимаешь её, как будто благодаря: за те слова утром, за то, что дождалась, за то, что не уходит. Она чудесная, она самая замечательная.

«Ты съела пудинг?» - вдруг внезапно вспоминаешь о шоколадном десерте. Тебе всё ещё нельзя да и не хочется. Тебя тошнит. От мыслей о еде – ещё больше. Ты можешь только спрашивать, записывая слова на листочек. Когда-нибудь вы вместе с Мухой будете гулять в местном маленьком аккуратном парке ( сейчас вы можете увидеть его из окон палаты девочки по кличке Пеппи / это от Пеппи Длинныйчулок / ), поднимать яркие разноцветные осенние листочки и говорить обо всём. Муха будет слышать, а ты передвигаться с удобным протезом, и к вам вдруг вернётся детство, которое вы не успели дожить, и вы будете абсолютно счастливы. Вы будете смотреть на голубой купол неба, щуриться от тёплого осеннего солнца и громко смеяться над весёлыми шутками. И всё будет хорошо. Но это будет, наверное, совсем не скоро… Сейчас вы закрыты в белой безликой палате с нарисованным кривым кузнечиком, в котором так явно угадываешься ты. Теперь угадываешься. Как будто кто-то знал о тебе, когда рисовал этот дурацкий рисунок…
[NIC]Rory Adams[/NIC][STA]добрая душа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/a5U2Ado.gif[/AVA]
[LZ1]РОРИ АДАМС, 16 y.o.
profession: школьник, житель Дома;[/LZ1]
[SGN]---[/SGN]

+2

8

Наверное сейчас было бы здорово уснуть, просто провалиться в сон, пусть он даже будет очень громким, зато время пролетит быстрее, просыпаешься, распахиваешь дверь, а Рори уже на своей кровати, все закончилось, точнее нет, не правильно, закончилась операция, а самое главное, самое важное и страшное только начинается. Когда тебе чего-то очень хочется, ты посылаешь сигналы вселенной, закалываешь две заколки-крабики на голове, совсем как рожки или антенны и настраиваешься, неплохо ещё пожужжать в этот момент и, как не странно, желания сбываются, но, обычно они незначительные, такие маленькие, иногда смешные, иногда придуманные на ходу, потому что нужно же занять себя чем-то пока ты здесь, а здесь ты надолго. А сегодняшнее желание отличается от других, оно многослойное и оттого видимо трудноисполнимое, ты думаешь о Пирате и его ноге, о хирургических инструментах и боли, об искаженном выражении его лица, пересохших и потрескавшихся после наркоза губах, о разговорах врачей во время операции, пытаешься представить и прочитать по губам о чем они, скорее всего на отвлечённые темы, может быть о вчерашнем футбольном матче или о детях, у Серого Кардинала их трое, все погодки, как-то ты видела фото на столе в его кабинете, две белобрысые девчушки и парень со смешной челкой. Ты просишь, чтобы Пирату не было больно, чтобы он ничего не чувствовал и чтобы ты сейчас смогла уснуть и оказаться в одном сне с ним, это было бы идеально. Он что-то кричал бы тебе во сне, ты бы, как уже повелось, не слышала, но улыбалась, потому что улыбается он и тебе почему-то кажется, что твоя улыбка ему нравится, что она ему как-то помогает, а смех ещё больше, он наверное звонкий, от него эхо, потому что во сне вы в большой пустой комнате, но стены не давят, они мягкие и пружинят, тебе нравится отталкиваться от них спиной, пол тоже мягкий, напоминает батут. Ты отталкиваешься и падаешь на пол лицом вниз, вот также как сейчас лежишь на кровати, пытаясь наладить связь с вселенной. Но мыслей слишком много, ты просишь одно, а от него ответвляется другое. Начинаешь нервничать, дергаешь подушку за один из углов, на нем забавная красная пуговица в виде цветка, расстегиваешь и застёгиваешь ее несколько раз подряд.
- Ронни, - стучишь ногтем по пуговице, вокруг тебя тишина, а черепная коробка трещит от мыслей, просьб, загаданных желаний и собственного жужжания, от которого идут только вибрации и как будто зубы немеют, ты привыкла, тебе даже нравится.
- Ронни, надо поесть, - Клара ставит на стол тарелку, на ней тыквенная запеканка и какая-то лужица непонятного соуса. Ты даже не вздрагиваешь, просто поднимаешь голову и смотришь на медсестру, у нее классная оправа очков, с переходом цвета, оттенки зелёного и аккуратные блестящие камушки на душках. Киваешь, а потом быстро разворачиваешься, усаживаясь по-турецки, берешь блокнот и пишешь - «Как Рори? операция ещё идет?». Клара вздыхает, присаживается на край кровати, у нее в руках два стаканчика кофе, скорее всего один для нее, а второй для Рыжего Кита, ты видела, что он проходил по коридору, значит в операционной его нет. Но неожиданно стаканчик приближается к тебе в вытянутой руке, принимаешь, он безумно вкусно пахнет, шоколадом.
- Да, прошел только час. Это надолго, - она говорит медленно и явно чеканит каждое слово, чтобы ты смогла разобрать, отвечать тебе записочками Клара не любит. - Ешь, - она смотрит в направлении тарелки, а ты кривишься и мотаешь головой. И вдруг медсестра решительно забирает у тебя блокнот, достаёт ручку из кармана халата, придерживая свой стаканчик на колене и пишет, ты терпеливо ждешь.
«Ему не будет лучше оттого, что ты тут воротишь нос от еды. Нам ещё голодных обмороков не хватало. Мне бы не хотелось вводить тебе еду через трубку». Клара наконец поворачивает листок к тебе и требуется пара минут, чтобы разобрать ее почерк. Закатываешь глаза, демонстративно берешь тарелку и вилку, отламываешь кусочек, кладёшь в рот и начинаешь тщательно пережевывать. Главное, чтобы не вырвало. Но кажется подействовало, медсестра удовлетворена, поднимается, делает глоток кофе, слегка морщится [может быть он успел остыть] и выходит из палаты, у двери она что-то говорит, повернувшись в пол оборота, наверняка что-то важное. Но похоже иногда ей хочется делать вид, что она забыла о твоей глухоте. А ты нервно отрезаешь ребром вилки ещё один кусок, так же нервно жуёшь его, а потом ставишь тарелку обратно и снимая крышечку со стакана, запиваешь. Теперь ты понимаешь почему Клара морщилась - ужасно сладко. Но ты все равно делаешь ещё один глоток.
Было бы неплохо спуститься вниз к автомату с кофе, купить что-нибудь вкусное для Пирата, но кто же тебя отпустит.
Твои заколки-антенны бесполезны, поэтому стягиваешь их с головы, на одной остается длинный рыжий волос, бросаешь их в ящик, сидишь растрепанная. Время тянется ужасно долго, ты то и дело бросаешь взгляд на круглые часы над дверью, жаль ты не слышишь тиканья секундной стрелки.
Пытаешься отвлекаться, представляешь Рори без ноги, невольно прикасаешься к своей, щупаешь ее, потом закрываешь глаза и усиленно думаешь о том, что ноги нет, транслируешь в мозг ощущения, но это слишком сложно, потому эти ощущения тебе незнакомы. То ли дело постоянная тишина, как будто тебе на голову одели трехлитровую банку, не знаешь почему именно это сравнение пришло в голову, просто вспомнила, как мама хранила шляпки, нахлобучивая их на большие банки, а ты наклонялась и видела в стекле свое отражение. Получалось так, будто банка у тебя на голове, а на банке шляпа с широкими полями. Тогда это казалось забавным.
Открываешь глаза, твоя нога все ещё на месте, как и твоя глухота. Другого ты и не ждала. Выходишь в коридор и вышагиваешь по нему туда-сюда, каждый раз заглядывая в палату Рори, будто он может возникнуть там из воздуха. Очередной поворот в конце коридора и на тебя налетает Ракета, ловишь ее за плечи. Ракета хлопает огромными карими глазами, а потом вдруг наклоняется, дёргает за ленту на твоем ботинке и развязывает ее, а потом убегает хохоча. Как бы тебе хотелось услышать этот счастливый смех, почему-то ты уверена, что он счастливый. Никто не запрещает Ракете носится по коридору. Разве не в этом счастье?
Прямо так и продолжаешь ходить, с развязанным шнурком, пока не появляешься каталка. Наблюдаешь за ней, замирая, кусаешь губы, тебя отодвигают от двери в палату Пирата, оказывается ты стояла на проходе. У него закрыты глаза и он ужасно бледный, черные кудрявые прядки на лбу контрастируют с кожей и тебе становится страшно. Серый Кардинал закрывает дверь перед твоим носом, но ты ее открываешь, он бросает на тебя суровый взгляд, но не выгоняет. Рори уже на кровати, накрытый до горлышка одеялом. Наверное ему холодно, а пока наркоз будет отходить, может стать ещё холоднее. Бежишь в свою комнату, забираешь с кровати пятнистый плед, он весь словно в разноцветных кляксах, тебе он кажется классным. Возвращаешься и кладёшь его поверх одеяла, но сначала внимательно смотришь дышит ли Пират.
- Как он? - Кардинал удивленно смотрит в твою сторону. Все привыкли, что разговорчивостью ты не отличаешься.
- Все будет хорошо, - эту фразу ты бы узнала, даже если бы ее сказали скороговоркой. Обычно ты ее не выносишь, но сегодня пожалуй это то, что тебе нужно.
Больше ты не обращаешь внимание на врача, он что-то пишет в истории болезни, закрепляет ее на кровати и уходит. А ты сидишь, сначала неподвижно, потом снимаешь ботинки, заталкиваешь под кровать и чуть-чуть подтягиваешься, чтобы ноги были на весу. Ты ждешь, что тебе ещё остается, хотя...вот теперь ты можешь увидеть, что такое когда нет ноги, почувствовать нет, но увидеть можешь и ты смотришь, даже немного приподнимаешь край одеяла, но быстро опускаешь, тебе страшно. А какого же ему...
Ты совсем забыла, что не расчесалась, на голове кавардак, стараешься исправишь ситуацию, расчесывая их пальцами и снова не замечаешь, как начинаешь жужжать и как Рори просыпается ты тоже не замечаешь и конечно его не слышишь, хотя хотела бы больше всего на свете. Только несколько секунд спустя чувствуешь шевеление и поворачиваешься. Наверное на твоем лице несказанная радость и такое же сильное беспокойство. Он наверняка что-то говорил, пока ты возилась с волосами, но ты не слышала и не видела, а он теперь не повторит, посчитает неважным. Вздыхаешь, не сводишь с него глаза, все такой же бледный.
«Он сказал, что все прошло хорошо. Сижу недолго...кажется» - пишешь в ответ, стараясь добавить буквам бодрости. «Как ты себя чувствуешь?» Тебе хочется его обнять, но неожиданно появляется медсестра, за два дня она успела тебе так надоесть, что твое жужжание в ответ на ее появление приобретает новый оттенок, раздражительный, а вовсе не равнодушный. Но она уходит довольно быстро и даже не просит тебя последовать за ней.
Пирату явно хочется поговорить, отвлечься, не думать, ты замечаешь его взгляд на одеяло. Поеживаешься. Невольно.
«Конечно. Я уже посмотрела одним глазком. Прости. Ничего смертельного, мы привыкнем, а потом попросим для тебя деревянную ногу. Если попугая не разрешат, то ее ну просто обязаны». Улыбаешься, думая, что написала полную ерунду. Не очень-то ситуация располагает к шуткам. Но Пират ведь не должен растерять свое чувство юмора, он просто не может, ты себе этого не представляешь и может быть так будет хоть чуточку легче.
«Нет, не пора». Хмуришься. «Ещё пару недель, они погоды не сделают. А потом я обещаю, что все узнаю и пройду все, что нужно. Сейчас главное это ты». Упрямишься, но ты и правда считаешь, что тесты подождут, сейчас совершенно не до них, ты даже сосредоточиться не сможешь и снова не будет никакого толка.
«Пудинг мы вместе съедим. Завтра. Или когда тебе можно будет. Но я сегодня съела два крошечных куска запеканки, представляешь».
Ты видишь, что веки Рори опускаются, но он борется со сном, ты не знаешь зачем, может быть ему страшно, может быть во сне ему покажется, что все это не по-настоящему и открыв глаза, он попытается нащупать ногу, будучи уверенным, что она на месте и тогда боль и разочарование и отчаяние нахлынут такой огромной, холодной волной, что уже тебе нужно будет бояться за него, сильнее, чем вчера, сильнее, чем утром и чем сейчас.
Серый Кардинал заходит в палату, как призрак, ты соскакиваешь с кровати и как только он тянется к одеялу, опережаешь его, распахиваешь, кусая губы, волнуешься, но смотришь вместе с Рори. Мы справимся с этим, мы привыкнем, мы даже плюсы найдем. Врач говорит что-то Пирату, ты хочешь знать, но не успеваешь, поэтому судорожно пишешь на листке и суёшь в руку Кардиналу.
«Что нужно делать? Как я могу помочь? Что ему можно? Когда разрешат прогулки? А каталку где взять, костыли? Обезболивающие сколько раз в день можно давать?»
- Ронни, я все напишу и принесу тебе в палату. Можешь побыть здесь. Больше ничего от тебя не требуется, - он позволяет тебе прочитать по губам.
«Можно я останусь на ночь?»
- Хорошо, - махнув рукой он уходит, уставший, осунувшийся, такой же бледный, как Рори.
Радостно показываешь Пирату бумажку с твоим последним вопросом. А потом придвигаешь к кровати кресло, надо притащить свое одеяло.
Через пять минут снова приходит медсестра, привозит кресло-каталку и уходит.
«Тебе нужно поспать». Подходишь к кровати и все таки обнимаешь Пирата, тепло и искренне, зажмуриваясь.
- Я рядом, - надеешься, что у тебя получился шёпот.
А потом ты усаживаешься в кресло с ногами, локти кладёшь на край кровати, опускаешь на них голову и глаза сами закрываются. То, что ты чувствуешь не похоже на спокойствие, но ты здесь, в его палате, если что-то будет не так ты обязательно почувствуешь. И это "что-то не так" не заставляет себя долго ждать. Посреди ночи ты резко открываешь глаза, чувствуя как Рори ворочается на кровати, руки и ноги затекли и ты пытаешься прогнать сон, чтобы поднять голову и понять что случилось. Вокруг темно, глаза должны привыкнуть, вытягиваешь руку вперед, чтобы тысяча маленьких иголочек перестали колоть кожу, слегка отодвигаешь одеяло и видишь, что простынь в одном месте пропитана кровью. Тебе нужно включить свет, добраться до бинтов, разбудить Пирата, позвать врачей. Но ты только вскакиваешь, роняя блокнот и начинаешь жужжать. И это не равнодушие и не раздражение, теперь это страх.
[NIC]Ronnie Birds[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/qUfitut.jpg[/AVA]
[STA]муха[/STA]
[SGN] https://i.imgur.com/eehe04x.png [/SGN]
[LZ1]РОННИ БЁРДС, 16 y.o.
profession: пациентка дома-интерната[/LZ1]

+2

9

Тебе трудно сосредоточиться. Мир вокруг расплывается, расползается, идёт цветными кругами. Как маленький, трёшь глаза тыльной стороной ладони, пытаясь прогнать наркозную пелену. В голове плавает молочно-белый туман, перемежающийся секундными мгновениями просветления. Ты сам себе кажешься таким тяжёлым-тяжёлым и от чего-то очень маленьким – букашкой, попавшейся в этот большой и светлый мир. Палата сжимает тебя беленными стенами, наклоняется кривыми углами. Морщишься, мотаешь тяжёлой головой. Рядом с обеспокоенным лицом сидит Муха и пытается улыбаться. Вымученно улыбаешься ей в ответ и стараешься не дёргать рукой, в которую воткнут периферический катетер и подключена система. Из большой прозрачной бутылки в твои вены поступает раствор. Кап. Кап. Кап. Кап. Медленные капли падают сверху вниз и бегут по прозрачным трубочкам. Почему-то ты акцентируешься совсем не на том, на чем нужно…

«Ощущение, будто по мне проехался каток». Даже не пытаешься подрисовать весёленький смайлик. Весело ты себя совсем не чувствуешь. К горлу подкатывает тошнота, и ты радуешься, что ничего не ел со вчерашнего дня. Во рту неприятный кислый привкус, губы совсем пересохли – облизываешь их, снимая крохотную солёную каплю крови. Тебе хочется казаться очень сильным и смелым, но, к сожалению, ты совсем не такой. Всё, на что тебя хватает, это не хныкать и не реветь, хотя Муха вряд ли бы тебя за это осудила. Муха понимает. Здесь, в удивительно тёплом Могильнике, все всё понимают. В этом царстве болезни, боли и крови по-другому нельзя, у вас нет никого – только вы сами у себя и друг у друга.

«Мне обещали протез, как только заживёт всё. А попугая мы выпросим, как без попугая». Больным детям отказывать нельзя, ты в этом уверен. На секунду прикрываешь глаза, медленно выдыхаешь и снова вдыхаешь. Пересохшее горло неприятно скребёт, но за стаканом не тянешься – кажется, ты его опрокинешь быстрее, чем сможешь взять, чтобы попить. Надо, наверное, попросить помощи у Мухи, но тебе не хочется. Тебе хочется, чтобы она просто сидела вот так вот рядом, писала тебе записочки своим округлым почерком и изо всех сил делала подозрительно оптимистичный вид.

Только сейчас замечаешь, что у Мухи растрёпаны волосы. Она такая домашняя… и так сильно напоминает тебе младшую сестру. У Рози тоже вечно растрёпаны волосы – такие же тёмные и кудрявые, как у тебя – торчат в разные стороны и вылезают из любой причёски. Тебе бы хотелось познакомить Муху и Рози, девчонки бы друг другу понравились. Девчонки вообще обладают удивительным свойством быстро находить общий язык. Тебя всегда это поражало и удивляло. Ты всегда с интересом наблюдал за девочками в школе – за младшими сёстрами, умудряющимися найти друзей даже в серпентарии, в который вы имели удовольствие ходить пару месяцев.

«Пара недель очень даже сделает погоды. Мне лечиться ещё несколько месяцев, пора заниматься тобой. ПОРА!» Специально пишешь последнее слово большими буквами. Тебе хочется, чтобы Муха поскорее поправилась. Ты бы и сам хотел поскорее поправиться, но при всём твоём желании химиотерапия меньше времени занимать не станет, а вот у Мухи есть все шансы стать обычной здоровой девочкой раньше – всего лишь нужно согласиться на тесты и какое-то там лечение, ты не знаешь, какое. Вот отойдешь от операции, сможешь самостоятельно передвигаться по коридорам, обязательно навестишь Серого Кардинала и поспрашиваешь его о Мухе и состоянии её здоровья. Это не праздное любопытство, это волнение за девочку, которую ты считаешь своим другом.

«Вкусная запеканка была? Мне, наверное, попозже уже разрешат, правда, сейчас есть не хочется. Тошнит от одной мысли о еде». Морщишься, демонстрируя своё отношение к еде в данный момент времени. В палату, подобно приведению, просачивается Серый Кардинал, ты пытаешься прочитать его мысли, но у тебя не получается. – Всё прошло хорошо. Опухоль проникла глубже, чем мы ожидали, но тебе это уже ничем не грозит. Через час уже можешь покушать, хотя бы немного – обязательно. Тебе нужны будут силы, чтобы пойти на поправку, - ты стараешься не смотреть на остаток своей ноги, туго спелёнутый белоснежными бинтами. Впрочем, всё это выглядит не так уж и страшно. Страшнее выглядит перспектива стать лысым – черт с ними, с волосами, дома ты коротко стригся, но лишиться ресниц и бровей! Вот это точно страшно, длинные тёмные ресницы – добрая часть твоего очарования. Зато живой, конечно, будешь, но это так себе для тебя сейчас.

Муха прыгает вокруг Кардинала, ты не слушаешь, что он ей отвечает. Устало прикрываешь глаза, однако послушно открываешь их, когда Кардинал подносит к твоим губам стакан с прохладной водой. Вода приятно прокатывается по пересохшему горлу. По лицу пробегает слабая благодарная улыбка. Улыбаешься и Мухе, которая демонстрирует тебе листочек с последним вопросом. Ей разрешили остаться в твоей палате! С одной стороны, ты бы хотел побыть один, а с другой – нет, с Мухой будет лучше, в голову не будут лезть всякие дурные мысли.

- Хорошо, - отвечаешь Мухе вслух, четко проговаривая каждую букву. Ёрзаешь на кровати, подтягиваешь одной рукой одеяло, и закрываешь глаза. Спать. Тебе снится Муха. Растрёпанная, но дико счастливая. Тебе снится, как она бежит по твоему любимому полю, как на ветру развивается её цветастое в горошек платье и красная ленточка в волосах. Тебе снится, как ты пытаешься её догнать, а она всё убегает, смеясь. Ты зовёшь её и тоже смеешься. Ты знаешь, что где-то рядом бегут твои братья и сёстры, но их не видишь. Существует только Муха, пожелтевшие колосья и бескрайний перевернутый купол неба. Но позже в сон вторгается что-то ещё. Ты не можешь понять что. Как будто тёмная – почти чёрная – туча, постепенно заполняющая всё небо. Во сне ты мечешься по кровати и не выдёргиваешь капельницу только чудом.

Уставший, измученный операцией мозг, не сразу понимает, что в сон вклинивается знакомая тупая ноющая боль. Ты пытаешься проснуться, но у тебя ничего не выходит. Приятный и яркий сон сменяется ночным кошмаром. Больше нет любимого поля, есть тёмный густой лес, из которого ты не можешь найти выход. С каждым твоим шагом лес сгущается всё сильнее и сильнее. Раскидистые ветки-лапы бьют тебя по лицу, оставляя на нём царапины. Ты вскрикиваешь и неожиданно для самого себя всё-таки просыпаешься. Нога горит огнём – твоя отсутствующая нога, ты пытаешься дотянуться до неё руками – не получается, но руки наталкивается на расползающееся пятно крови. С удивлением смотришь на окрашенные кровью пальцы и переводишь взгляд на жужжащую Муху. Наверное, ты её напугал. Да что там, ты и себя напугал. Тебе больно, тебя тошнит и … тебе страшно. Ты стучишь ложкой по металлической спинке кровати – ваша кнопка SOS. В считанные секунды в палате появляется медсестра, она включает свет – он заливает всё вокруг. В свете и ты, и Муха становитесь мертвенно-бледными, а кровь, растекающаяся по кровати – ярко-алой.

- Потерпи, Рори, сейчас всё пройдет, - следом за медсестрой появляется и Кардинал, он помогает медсестре срезать бинты, местами присохшие к твоей ноге, а кровь всё течет и течет, пугая и тебя, и Муху. В конце концов, Кардинал командует, чтобы тебя увезли в перевязочную, Муха же остаётся здесь. В этой страшной палате – белой-белой с дурацким кузнечиком. Тебе колют какие-то препараты и что-то делают с ногой – ты не видишь и почти не чувствуешь боли. Кардинал оказывается удивительно чутким человеком, он говорит тебе что-то успокаивающее, пока возится с ногой. – Всё будет хорошо, такое бывает, мы сейчас всё исправим, - сосуд оказался слишком хрупким, он не выдержал манипуляций и разрушился. Тебе это знакомо. Самая первая химия разъела тебе вену на руке, ты помнишь, как долго врачи пытались остановить кровь. В итоге решено было капать через центральный катетер, введённый в подключичную вену. Ты надеешься, что больше такое не повторится. Ты надеешься.

Возвращаешься в палату почти через час. Коктейль лекарств, бегущий по твоим венам, тебя практически усыпляет, но тебе нужно успокоить Муху. «Сильно напугалась?» - пишешь кривыми буквами на листочке. Муха кажется тебе совсем-совсем напуганной. «Такое бывает. Кардинал сказал, что это всё из-за хрупкого сосуда, он его подлатал». Сдвигаешься на кровати, чтобы Муха могла сесть удобнее или даже лечь, а то чего она спит на кресле, как бедный родственник. «Может быть, пудинг? А я посплю» - вряд ли, конечно, шоколадный пудинг позволит ей забыть о той нервотрепке, которой бедная Муха подверглась сегодня из-за тебя, но хоть что-то. Свои успокоительные ты ей предложить не можешь, равно как и свой снотворный коктейль.

«Завтра пойдем гулять. Кардинал разрешил» - ты его, конечно, не спрашивал. Уверен: разрешит. Не держать же вас в четырех стенах в самом деле… Тошнота вдруг становится особенно сильной, ты откладываешь блокнот и утыкаешься лицом в подушку, пытаясь прогнать дурацкую тошноту. Наверное, тебе действительно стоит поспать, а не заниматься перепиской с Мухой. Закрываешь глаза – так полегче. Слушаешь, как жужжит тихонько Муха, и неожиданно для себя погружаешься в лечебный сон под это тихое приветливое жужжание, ставшее давно привычным успокаивающим фоном.
[NIC]Rory Adams[/NIC][STA]добрая душа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/a5U2Ado.gif[/AVA]
[LZ1]РОРИ АДАМС, 16 y.o.
profession: школьник, житель Дома;[/LZ1]
[SGN]---[/SGN]

+2

10

Ты ужасно на себя злишься. Ну как ты могла вот так бросить его? Нет, ты не убежала, не заперлась в своей палате, не уткнулась лицом в подушку, зажмуриваясь лишь бы только не видеть кровь. Ты справилась с этим порывом, ты стояла рядом, только немного пятилась назад, чувствуя на губах вибрацию от собственного жужжания, а потом они стали сухими, и ты замолчала, чтобы судорожно их облизать. Пока тебя не отставили в сторону…
Злишься, кусаешь губы, ходишь туда-сюда по комнате. Это не он должен был делать, а ты. У тебя две ноги, не ты проснулась в крови, не твое лицо как белое полотно, а взгляд, он такой…будто страх, затянутый плотной пеленой, скрытый от чужих глаз, сидит где-то глубоко внутри и кажется не сможет выбраться наружу, но ты ощущаешь его. Он хочет добраться до Пирата, до тебя уже добрался, сковал так, что пальцы окостенели.
- Что с ним? – бормочешь, язык не слушается, руки сейчас бы тоже не слушались, если бы ты взялась писать, но никто не будет тратить время и читать твои дурацкие записки, брать из трясущихся рук блокнот. Ты только мешаешь, вот как назойливая муха, иначе и не скажешь, ты на все сто оправдываешь сейчас свое прозвище. Прижимаешься к шкафу, как-то неестественно заламываешь руки и переводишь взгляд с Пирата на Кардинала, на его серое сосредоточенное лицо. Он вообще спит? Вопрос мелькает в голове и тут же пропадает, теперь ты смотришь на руки, они у врачей какие-то особенные, они никогда не делают бессмысленных движений, даже если двигаются медленно, будто не спеша, это только видимость, все чётко, без суеты. На белом халате Кардинала капли кофе или коньяка, рассыпаны чуть ниже кармана, в кармане зажигалка, ты иногда видишь из своего окна, как он стоит на ступеньках и курит, держит сигарету левой рукой и каждый раз после третьей затяжки поднимает голову, словно что-то увидел на козырьке над запасным выходом, которым никто давно не пользуется, но тебе хочется думать, что он смотрит на тебя, уголок его губ слегка вздрагивает, раньше ты думала, что он не умеет улыбаться, но сегодня, когда он заходил к Рори после операции, поняла, что умеет. Устало, немного вымученно, на его лице улыбка смотрится непривычно, будто снята с чужого лица, но сказать, что она ему не идет ты не можешь, к ней просто нужно привыкнуть, а пока чем реже она, тем ценнее. И ты ждешь следующего перекура Серого Кардинала, чтобы через окно, снизу заклеенное газетой, все в мелких царапинах, ложащихся будто шрамы на лицо врача, увидеть его прищуренный взгляд, пусть он обращен совсем не в твою сторону. Здесь много окон, много лиц, таких же как ты потерянных детей, тех, кому кажется, что по ту сторону окна серость меняет оттенки.
Ты бы могла подойти к ним ближе, ты бы могла взять Пирата за руку, выдавить улыбку, превозмогая жуткое волнение, но ты не двигаешься с места, нарушая свое обещание. Ты была уверена, что справишься, тем более сейчас, когда начала чувствовать, что твое присутствие действительно важно для Рори. Засыпая, придвинув кресло к его кровати, ты совершенно четко осознавала, что это твое место, ты должна быть здесь, рядом с ним. Но все нарушил страх, с которым у тебя не получается бороться. Так хочется закричать, во всю глотку, до хрипа, чтобы барабанные перепонки задребезжали, может быть тогда ты услышишь и очнешься наконец от этого идиотского оцепенения.
Его увозят и только сейчас ты срываешься с места, спотыкаешься, чуть не падаешь, вечно развязанные шнурки-ленты впервые тебя подвели, больно царапаешь локоть о торчащий из ящика стола ключ, выворачиваешь руку, чтобы посмотреть, облизать палец и стереть выступившую кровь. А потом ты выбегаешь за дверь, смотришь в конец коридора - дежавю, не хватает только Ракеты, сейчас бы она пронеслась мимо, задевая тебя на бегу, и ты бы помчалась следом, чтобы попытаться ее поймать, естественно безуспешно. Но это бы как-то помогло тебе прийти в себя. Глухота, с которой ты почти смирилась, ушедшая куда-то на задний план, второстепенная, неважная, такая незначительная по сравнению с болезнью Рори, в эту секунду становится невыносимо давящей, ненавистной, душащей. Твой максимум это отдельные слова, редкие словосочетания, легкие, которые поймет каждый, но сейчас их так ничтожно мало. А ты должна знать, понимать, что происходит. Возвращаешься в палату, к нему. И изо всех сил стараешься быть сильной. Подходишь к зеркалу, спрятанному на стене за дверью, с ужасом обнаруживаешь, что ужасно выглядишь, ты растрепанная, бледная, нет – серая, цвета наружных стен Дома, нужно привести себя в порядок, а ещё  заставить себя посмотреть на капли крови на полу, рядом с креслом, в котором ты так уютно устроилась, даже твой плед, небрежно свисающий с подлокотника, будто всегда был именно здесь, а вовсе не застилал кровать в твоей палате.
Ты никогда не боялась крови, а сегодня сама себя не узнала. На секунду тебе показалось, что Пират может умереть, вот прямо в тот момент когда ты стоишь рядом, стоишь и ничего не можешь сделать. Словно превратилась в восковую фигуру. Правда восковые фигуры не жужжат...
Зажимаешь ладонью пораненый локоть, надо чем-нибудь заклеить, но это позже, а сейчас ты быстро сплетаешь волосы в одну косичку, умываешь лицо и забираешься с ногами в кресло, а прежде чем сесть поворачиваешь его к двери, чтобы не пропустить возвращение Пирата.
Ты сидишь, обнимая закутанные в плед колени, упираясь в них подбородком и думаешь о пудинге и разноцветном попугае не плече Рори. Вдруг правда разрешат. Думаешь о том, что не ответила насчёт запеканки, она была так себе. А ещё о тестах. Ненавистная глухота снова переходит в разряд привычного, ты отлично знаешь, что с ней можно жить, а вот смогла бы без ноги, ты не знаешь. Пират теперь для тебя не просто пират, он герой.
И ты смотришь на этого героя во все глаза, наверное сейчас они испуганные и круглые, как два блюдца. Его не было целый час, конечно ты успела надумать все на свете, ещё немного и разревелась бы, хотя собиралась встретить Пирата с улыбкой, спокойной и уверенной, ничем себя не выдавая. Ему и так не сладко, а тут ещё ты, со своим волнением, испуганным выражением лица, твоё "рядом" теряет всю актуальность, а остается только досада и злость на саму себя. Но ты ничего не можешь с собой поделать. Пальцы все ещё подрагивают, когда ты берешь в руки карандаш, чтобы ответить.
«Нет, все нормально. Я не испугалась». Это даже на бумаге звучит неправдоподобно. И ты тут же дописываешь ещё одну строчку, не хочешь и не можешь врать Пирату, в этих стенах, в этих коридорах Могильника среди серых уставших лиц нет места вранью, оно просто тут не уживается.
«На самом деле было очень страшно, прости. Я не сдержала обещание, я не была рядом». Тебе стыдно до слез, которые застряли где-то в горле и ты с усилием заталкиваешь их поглубже, нельзя, никак нельзя поддаться слабости. Пират сейчас сильнее тебя, хотя именно его перевязывали целый час и его простынь насквозь пропиталась кровью. Конечно ее поменяли, но у тебя перед глазами так и стоит это красное пятно, расползающееся, увеличивающееся...
«Кардинал удивительный человек» - пишешь так, будто только сегодня сделала это открытие, но при этом не обманываешь, он действительно открывается для тебя по-новому почти каждый день. В отличие от Рыжего Кита. Ты точно знаешь, что эти два врача с тяжелыми взглядами вместе выпивают коньяк за обедом, даже не задумываясь скрывать его запах во время обхода, но ты ни разу не видела, чтобы они общались, просто разговаривали за жизнь в коридоре, у поста медсестры или у автомата с кофе. Они как два разных полюса, у Кита такая броня, что сквозь нее не пробиться. А тебе бы хотелось, чтобы он хоть чуть-чуть был похож на Серого Кардинала.
Садишься на кровать, слабенько улыбаешься, ты все ещё бледная, но уже не такая испуганная, Пират здесь, вот он, можно даже прикоснуться, чтобы удостовериться. И ты прикасаешься, осторожно, кончиками пальцев к его ладони.
«Да ну этот пудинг». Кривишься, изображая полное отсутствие аппетита. «Тебе обязательно нужно поспать, да. Ложись, я подоткну одеяло». Показываешь Пирату листок и свои едва порозовевшие щеки. «Можно я побуду тут?» Знак вопроса в конце ставишь на всякий случай, это совсем другое, не то, что спрашивать у Кардинала. Рори сейчас наверняка уже все равно, лекарства действуют, слабость накатывает, опускает веки, тянет в сон.
«Обязательно пойдем гулять. Ты главное выспись. И пожалуйста, пусть ничего не болит и больше не будет крови». Последние длинные строчки перед тем, как Пират провалится в сон, а ты начнешь тихонько жужжать, устраиваясь с ним рядом. Ты лежишь поверх его одеяла, накрывшись своим пледом, сначала спиной к спине, а потом поворачиваешься и немного боязливо, волнуясь, что можешь потревожить, разбудить, касаешься носом его плеча, закрываешь глаза и вдыхаешь запах. Из-под закрытого века выбегает предательская слеза. Все таки она вырвалась. Рядом с Пиратом страх медленно уходит, но расслабиться полностью ты все равно не можешь. Ты не знаешь, что будет дальше, ты только убеждаешь себя, что справишься, вы вместе справитесь и потом у Пирата будет протез и он снова сможешь ходить на двух ногах, а в следущий раз, если что-то подобное повторится, ты уже не будешь вот так впадать в ступор, ты будешь сильной. Тишина тебя успокаивает, ты не слышишь дыхание Пирата, но чувствуешь его, потому что лежишь рядом и это тоже успокаивает. Засыпая, ты даже перестаёшь думать о завтрашнем дне, позволяя себе задержаться в моменте.
Утром ты понимаешь, что у тебя все тело затекло, ты так старалась не помещать сну Пирата, что вообще не меняла положение и теперь еле сползаешь с кровати. Немного ошарашено оглядываешься. В палату входит медсестра, поставить капельницу, ты очень не хочешь, чтобы она будила Рори, но она без тебя разберётся, об этом говорит весь ее вид. Ты хмуришься и быстро идешь к себе в палату, умыться и принять душ. Через полчаса возвращаешься, натыкаясь в дверях на Рыжего Кита. Он лениво достаёт блокнот и ручку из нагрудного кармана.
«Тесты, Ронни». Это все, что он пишет. Сухарь. Киваешь. «Я помню. Через пару дней». Это все, что пишешь ты, но потом добавляешь. «Пожалуйста». Очевидно он выразительно хмыкает, разворачивается и уходит. А ты влетаешь в палату Пирата, с такими же круглыми, как вчера глазами-блюдцами, но уже не от страха, а от воодушевления. Тебе хочется чем-то его порадовать, хочется постоянно торчать рядом, даже понимая, что это может надоесть, да и когда плохо себя чувствуешь, часто хочется побыть одному, компания только раздражает. Но он всегда может попросить и ты уйдешь, ведь эти стены не принимают утаивания и лжи.
Хватаешь блокнот и быстро пишешь - «Как ты? Выспался?». Подходишь к окну. Надо же, отсюда виден другой выход из корпуса. На крыльце стоит Серый Кардинал, наверное сегодня он ночевал не в Могильнике.
"Доброе утро" говоришь про себя, очень чётко, словно для глухого.
«Сейчас нам принесут пудинг и чай. Мне удалось умаслить повариху,  подарила ей одну из своих заколок». Ты улыбаешься, очень надеешься, что у Пирата уже проснулся аппетит.
«Погода вроде неплохая сегодня». Хотя что можно увидеть за этими мутными окнами. Посидев пять минут на краю кровати, ты снова вскакиваешь и смотришь в окно. Кардинала уже нет. Жестами показываешь Пирату, чтобы немножко подождал, стремительно идешь к двери, и почти повторяешь вчерашний опыт, путаясь в шнурках, но обходится без травм, поворачиваешься к Рори со смущенной улыбкой, складываешь из пальцев ОК и выходишь в коридор. Ты рассчитываешь перехватить Кардинала и тебе это удается.
- Привет, Ронни, - он уже почти проходит мимо тебя и почти хватается за ручку двери палаты. Но ты решаешься и цепляешься за его рукав. Достаёшь заготовленную заранее записку из кармана и вкладываешь ему в руку, но не отпускаешь рукав, он должен прочитать именно сейчас.
«Я вчера очень испугалась за Пирата. Он же не скажет подробностей. С ним точно все хорошо? [хорошо зачеркнуто] в порядке? Вы можете мне рассказать всё-всё. И пожалуйста, разрешите нам немного погулять. Совсем чуть-чуть во внутреннем дворе. Я возьму с собой плед и зонтик на случай дождя. Мы точно не сбежим». Не улыбаешься, смотришь серьёзно.
Кардинал смотрит на тебя подняв бровь, но отпускает ручку двери и разворачивает записку.
- Пират?- он произносит это вслух и тебе очень хочется услышать тембр его голоса, интонации, голова становится тяжёлой от напряжения, ты даже морщишься.
Врач переворачивает твою записку и на обратной стороне что-то пишет своей ручкой. Как же удобно, что они всегда носят их с собой, конечно не для того, чтобы общаться с тобой, но сейчас это неважно.
«Для второго дня после операции с ним все в порядке. Нужно больше спать, выполнять все предписания, и не волноваться, в том числе и за других [он намекает на тебя и тебе снова становится стыдно]. Прогулку разрешаю, через полчаса после завтрака». Одними губами говоришь спасибо, больше ничего ты требовать не в праве. Между вами протискивается пухлая кухарка с подносом, бесцеремонно открывает дверь и ты, юркнув за ней, входишь в палату, опережая Серого Кардинала. Твое лицо светится, волосы выбились из сплетенной наскоро косички. Ты занимаешь свое кресло и наблюдешь за тем, как вам разливают чай, а врач склоняется над Пиратом. Стараешься скрыть возникшую обеспокоенность, когда он поднимает одеяло и осматривает бинт. А когда вы остаётесь одни, наконец решаешься взять вилку и почти безжалостно воткнуть ее в пудинг. Ты ждешь, положив перед собой на столик блокнот и не заметив, что записка с твоим размашистым почерком и тонким, но быстрым и удивительно понятным [видимо исключение было сделано специально для тебя] почерком Серого Кардинала падает на пол рядом с кроватью Пирата.
[NIC]Ronnie Birds[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/qUfitut.jpg[/AVA]
[STA]муха[/STA]
[SGN] https://i.imgur.com/eehe04x.png [/SGN]
[LZ1]РОННИ БЁРДС, 16 y.o.
profession: пациентка дома-интерната[/LZ1]

+2

11

Вы не просто дети. Вы больные дети, которые вынуждены проводить в стенах Могильника всё своё время. У вас нет кроватей в общих комнатах, нет тумбочек с милыми рисунками, нет вешалок в шкафу. Всё, что у вас есть, находится в белых палатах с низкими потолками. Металлическая кровать, клетчатый плед и вид из окна, не меняющийся годами. Если вам повезёт, рано или поздно, вы выйдете отсюда. Вас переведут в общий корпус, выделят место в какой-нибудь из комнат, прикрепят к «отряду» и воспитателю и разрешат ходить на занятия. Но только если вам повезёт. Если же нет, вы так и останетесь безмолвными призраками Могильника, ничем не напоминающих обычных детей.

Ночь проходит относительно спокойно. Ты спишь, пока по твоим сосудам течёт коктейль из лекарств. Спишь спокойно, тебе даже не снятся сны. Только чёрная обволакивающая темнота, так нужная тебе сейчас. Ты проваливаешься в неё, как в спасение и практически не двигаешься на кровати, которая способна спокойно вместить двоих. В углу твоей палаты ровно горит ночник – унылая лампа, украшенная рисунком Ронни – рисунок отсвечивает и отбрасывает на пол причудливые цветные узоры. Тебе нравится их разглядывать, по-детски представляя себя героем какой-нибудь приключенческой книги. Раньше ты любил читать. Но в Доме с книгами глухо, поэтому в основном ты фантазируешь, придумываешь свои истории, которые даже рассказать некому – Муха всё равно не услышит, а записывать их ты стесняешься. Вот бы всё вернулось на круги своя! Но ты по-прежнему в белой палате с кривым кузнечиком и с катетером в руке. Не просто ребёнок. Больной ребёнок.

Первый раз ты просыпаешься рано утром. Муха мило сопит рядом, несколько минут ты наблюдаешь за тем, как она спит. Мерно дышит, на её лице – спокойствие. Ты улыбаешься, глядя на неё. Милая картина. Настолько милая, что тебе даже немного становится смешно. Но ты боишься разбудить Муху, хотя, конечно, она ведь ничего не слышит – и смех твой тоже не услышит… А жаль. Тебе бы хотелось, чтобы Муха просыпалась от твоего смеха и недовольно ворчала, что не выспалась из-за тебя. Тебе бы хотелось, чтобы Муха стала самой обычной девочкой. / Только ведь в доме нет обычных детей – ты об этом забываешь… В могильнике легко забыть об этом /.

Когда ты просыпаешь второй раз, Мухи уже нет. Снова растворилась где-то на просторах Могильника. Рядом с тобой медсестра, она меняет бутылку с раствором в стойке. – Не хотела тебя будить, - она улыбается и, раз уж ты всё равно проснулся, бегло оглядывает руку. – Никаких инфекций. Постарайся сильно рукой не дёргать, - киваешь в ответ и укладываешься поудобнее. Кровать – твой дом родной. Тело после сна и коктейля из препаратов кажется тебе очень тяжелым и неповоротливым. Совсем скоро тебе разрешат встать и выдадут костыли, чтобы ты мог самостоятельно передвигаться. Для тебя они уже стали привычными, последние пару месяцев ты передвигался с ними – нога сильно болела. Сейчас уже не болит. И это хорошо.

Встречаешь Муху улыбкой. У неё глаза напуганные-напуганные, огромные-огромные. Ты пытаешься заставить себя выглядеть пободрее, но получается плохо. Всё равно сам бледный, как смерть, под глазами залегли синяки. Красота да и только. «Выспался. Я знаю, что ты спала со мной! Охраняла мой сон? Спасибо». Нет, правда, спасибо. Ты не видишь ничего такого в том, что вы спали в одной кровати. Да ну, ты под одеялом, Муха под своим пледом. Вы просто больные дети, и вам дозволены такие вещи, которые не дозволены остальным. Остальные, например, даже в корпусах живут разных – в одном девочки, в другом – мальчики. А вы в Могильнике, для вас главное не умереть и в целом быть более или менее здоровыми, ну, по мере своих сил.

«Пудинг – это хорошо» - отвечаешь, пририсовывая весёлый смайлик в конце. На самом деле, тебя от одной мысли о еде снова начало тошнить. Пудинг ты съесть не сможешь, а чай, может быть, и выпьешь. Но это не точно. На обед нужно будет попросить ненавистный тебе бульон, он даже в самый плохие дни всегда усваивался твоим организмом. Сейчас тебе не хочется расстраивать Муху, и ты ничего ей не говоришь. Просто смотришь на неё, она вроде уже не такая напуганная. Тебе хочется её успокоить, как ты часто дома успокаивал младших, рассеивал их страхи и заставлял улыбки вновь вернуться на их детские личики. Но ты не знаешь, как это сделать, когда Муха не может тебя услышать – ты привык успокаивать интонациями. Поэтому ты просто лежишь и осторожно гладишь её по руке – всё, что ты можешь…До того, как она вновь не срывается с места, устремляясь по только ей одной известным делами. Провожаешь её взглядом и без всякого интереса утыкаешься в кривой рисунок кузнечика. Зря тебе дали прозвище Пират, кузнечик бы больше подошло.

Тебе немного скучно лежать, в этой палате ты знаешь каждую трещину, каждую шероховатость. Если посмотреть на них ещё, вряд ли ты увидишь что-то новое. Прислушиваешься к происходящему в коридоре, толком ничего не слышишь, и тебе становится вдвойне скучно. Поскорее бы Муха вернулась! И она возвращается, в компании Серого Кардинала и поварихи – миссис Энн. Миссис Энн сервирует подвижной столик на краю кровати, чтобы ты мог поесть, не вставая, а Серый Кардинал осматривает тебя и твою многострадальную ногу – ну, то что от неё осталось. – Как ты себя чувствуешь?  - касается лба рукой. – Небольшая температура, ничего, пройдет.

- Всё нормально, лучше, чем вчера вечером. Можно мне погулять? Мне пойдет на пользу, - очаровательно улыбаешься, а Кардинал заказывает глаза: ясно, Муха уже выпрашивала прогулку. – Вы явно сговорились! Можно, но недолго, чтобы не продуло, ясно? – киваешь, послушно принимая в руки ложку, которую тебе выдаёт кухарка. Улыбаешься и ей тоже – похоже, она в курсе, что тебя всё время тошнит. Пудинга поменьше и побольше бульона с подсушенным ржаным хлебом. – Съешь всё, тебе нужно поправляться, - она по-матерински приглаживает твои торчащие в разные стороны кудряшки и уходит вместе с Кардиналом по своим делам. Ладно, иногда быть больным ребёнком не так уж и неприятно.

- Дай блокнот, - тянешь руку, во второй сжимая ручку супницы с бульоном. Пахнет он великолепно и, кажется, от него тебя не так уж сильно тошнит. Строчишь быстро в блокноте: «Пойдем гулять после завтрака! Ты тоже с этим к Кардиналу подкатывала? Мне показалось, что он меня после вопроса задушит трубкой от капельницы!» - подрисовываешь смайлик с широкой улыбкой и передаёшь блокнот Мухе. Пока она читает и пишет ответ, ты пьёшь горячий бульон ложечкой и ешь хлеб. Не пудинг, конечно, но, по крайней мере, не тошнит. «Нам с тобой нужен новый блокнот. И тетрадка в клеточку, в морской бой сможем поиграть» - ну должны же вы хоть как-то развлекаться во время утомительного процесса лечения.

После завтрака к вам приходит твой бывший воспитатель – в Могильнике он уже не твой воспитать, просто друг, который всегда готов помочь. Он помогает тебе пересесть на кресло-коляску – ходить тебе пока лучше не надо, / ты на секунду морщишься от боли /, заставляет надеть ветровку и накрывает пледом, аккуратно подтыкая его со всех сторон. Потом он контролирует, как одевается Муха, и помогает вам оказаться на улице. Сквозь тучи просвечивает тёплое солнышко, радостно щебечут птицы. Людей нет, все в корпусах, вы остаётесь вдвоем. На улице хорошо. И не скучно. Хотя, конечно, было бы веселее, если бы вы смогли побегать или поиграть во что-нибудь, где не надо крутиться на одном месте. «Поехали по дорожкам?» - показываешь Мухе и сразу тыкаешь пальцем в сторону небольшого больничного парка. Под колесами кресла шуршат сухие листочки, пальцы немного мерзнут без перчаток, но руки в карманы ты не суешь. Тебе нужно писать Мухе. Вместо ручки – цветной маркер. Пока Муха одевалась в своей комнате, ты уговорил воспитателя принести тебе упаковку цветных маркеров и пачку цветных стикеров. Должно же быть хоть что-то весёлое в вашем унылом Могильнике. Сейчас ты не хочешь говорить об этом Мухе, тебе хочется, чтобы она обрадовалась, когда увидит / ещё ты попросил воспитателя, чтобы всё это он принёс в её, Мухи, палату и желательно, когда её там не будет, это несложно, сегодня-завтра она точно будет всё время с тобой/.

«А ты можешь подать мне палку?» - в очередной раз пишешь Мухе и показываешь довольно длинную палку, валяющуюся недалеко от вас. У тебя коварный и весёлый замысел. Нарисовать очередную карикатуру, только уже на земле /и стирать ты не планируешь/. Как только палка оказывается у тебя в руках, ты тут же приступаешь. Шаг за шагом и на земле появляется карикатурно изображенный Серый Кардинал в компании Рыжего Кита. Ты никогда не устанешь их изображать. Рисуешь их чересчур занудными и сверху кривенько подписываешь очередные «bla-bla-bla». У них в руках то, что было твоей ногой, и бумажки, имитирующие тесты Ронни. Ты надеешься, что хоть чуть-чуть сделал этот день веселее. Вроде бы Ронни улыбается? Или тебе показалось?
[NIC]Rory Adams[/NIC][STA]добрая душа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/a5U2Ado.gif[/AVA]
[LZ1]РОРИ АДАМС, 16 y.o.
profession: школьник, житель Дома;[/LZ1]

+1

12

Тебе бы уже давно привыкнуть к тому, что время в Доме, а тем более в Могильнике, который сейчас больше твой дом, чем комната и верхний ярус кровати, где ты все время билась головой об потолок, когда резко просыпалась от кошмара, тянется очень долго, будто ты медленно-медленно закручиваешь нитку в клубок. Но ожидание все равно остаётся мучительным в особенные моменты, такие как сейчас. Ты бы хотела научиться читать мысли, порой тебе кажется, что ты делаешь в этом успехи. Вы с отцом пробовали, несколько раз, угадывали, сощурившись смотрели друг на друга, смешно морщили лбы, а потом вместе смеялись. В то время ты ничего не боялась, ты твердила об этом матери. Гордилась тем, что можешь быть и мальчишкой и девчонкой одновременно, она улыбалась, совсем не так, как сейчас, когда ее улыбка - это...словно клоунский грим, растянутые до ушей губы и застывшая в уголке глаза слеза, которая вот-вот вытечет целым морем.

Поеживаешься, кусочек пудинга стоит комом в горле, проглатываешь его, глоток отдаётся неприятным ощущением в ушах, но это всего лишь секунда. С улыбкой читаешь строчки, написанные Рори, киваешь. В этих скучных стенах и одинаковых днях, вас спасает только воображение и написанные буквы оживают, ты тут же представляешь Серого Кардинала, наступающего на Пирата с трубкой от капельницы, прикрываешь рот и негромко смеёшься [наверное негромко]. Откладываешь вилку в сторону и пишешь ответ, прерываясь и закусывая кончик ручки.

"Представляю, как он закатил глаза", когда Пират будет читать ты обязательно изобразишь для наглядности как видишь в этот момент Кардинала. "Мне кажется он удивился, когда прочитал мою записку, даже вслух произнёс Пират, но ничего не спросил. Забавно". И тоже подрисовываешь смайлик. Тебе не хватает цветного карандаша, чтобы раскрасить ему щеки и показать смущение. Передаёшь блокнот Рори, снова берёшься на вилку, но только водишь ею сверху по надломанному пудингу, оставляя прямые линии. Здорово, что Пират ест бульон, почему-то думаешь ты, значит идёт на поправку. И шутит. Хотя тебе кажется, он не перестанет шутить, даже если ему будет очень плохо - это как его личная защита, специальная броня. А ты всегда будешь любить его карикатуры, улыбаться смешным сравнениям и шуткам про ваших врачей и других детей, они же останутся с тобой на страничках блокнотов.

"Да. Новая тетрадь, как новый этап. Нарисуешь в ней меня? Я еще хочу смешную картинку, а то все Кардиналу и Киту достаётся". Задумчиво кусаешь ручку и дописываешь - "И в морской бой можно, люблю корабли". Отец привил тебе эту любовь, в его комнате целую стену занимал стеллаж с макетами кораблей в бутылках. Однажды ты разбила одну....Крестики в клеточках безопаснее.

Ты убегаешь к себе, когда к Пирату приходит бывший воспитатель, хлопает его по плечу, подмигивает тебе и начинает что-то говорить, а что ты разобрать не можешь, он достаёт вещи, ветровку и шарф, ты торопишься, бросаешь на кровать в своей палате вещи, натягиваешь шерстяные полосатые носки, длинную юбку, из-под которой торчат мысы твоих потертых ботинок и шнурки разного цвета - ярко жёлтые на одном и бирюзовые на другом, мягкий любимый свитер, больше тебя в два раза, куртка, огромный шарф морковного цвета и вязаная шапка, низко натянутая на лоб, косички с двух сторон торчат из-под неё, одна перевязана наскоро резинкой, вторая полураспущенна. Ну и на кого ты похожа? сказала бы мама. Выбегаешь в коридор, сталкиваешься там с воспитателем-другом Рори и он внимательно тебя разглядывает. Ты ждёшь, когда он рассмеется, но он неожиданно поднимает вверх большой палец. Ты довольно киваешь. Даже в стенах Могильника бывают свидания, неудобно когда ты становишься свидетелем чьей-то тайной встречи, ты всегда отводила глаза. Твоя глухота - оправдание твоего появления в неподходящем месте в неподходящее время. А сейчас одобрение твоего внешнего вида воспринимается так, как если бы предстоящая прогулка тоже была чем-то вроде свидания. Ты похожа на смайлик с покрасневшими щеками. Вы с Пиратом друзья. Муха и Пират, так было всегда и всегда так будет. Тебя устраивает.

Внутренний двор Дома и парк - это как другой мир, ты озираешься, вцепившись в коляску Пирата. Тебя оглушает тишина, глаза начинают слезится от ветра и дневного света, солнца мало, но оно кажется таким ярким. Ты хочешь спросить щебечут ли птицы, хочешь услышать как шуршат листья под ногами, пытаешься это представить, вспомнить, наступаешь несколько раз, сначала мысом ботинка, потом пяткой, а под колёсами коляски они явно звучат по-другому. Выдыхаешь, закрываешь глаза и тут же распахиваешь их снова. С закрытыми глазами очень страшно, будто ты одна в целом мире.

Следишь за рукой Пирата, поворачиваешь в сторону парка. Ты рада, что вы выбрались, правда. Но тебе нужно привыкнуть. Тишина внутри стен - это одно, здесь - совсем другое, даже несмотря на то, что территория тоже огорожена стенами/забором/ и, как не крути, вы от мира в стороне. У вас своя сторона, какое-то пятое направление или измерение.

Останавливаешься, находишь в траве недалеко от дорожки палку, протягиваешь Рори и он, конечно рисует карикатуру. Ты улыбаешься, читаешь губами bla-bla-bla. Ты не покажешь Пирату, что тебе немного грустно. Заходишь ему за спину, хватаешься за ручки коляски, толкаешь ее вперёд и бежишь, не быстро, сначала с осторожностью, а потом все быстрее, бежишь и жужжишь и жужжание само собой переходит в смех. И тебе на секунду кажется, что ты его слышишь, свой смех, похожий на тот, который слышал твой отец, когда ты угадывала его мысли.

Добегаешь до неработающего фонтана в центре парка, разворачиваешь Пирата к себе и наклоняешься к нему, юбка стелется по земле, а ты кладёшь руки на его колено, видишь цветной маркер, поднимаешь глаза, они светятся, а ты запыхалась, Пират кажется тоже. У него холодные руки и ты накрываешь их своими в пушистых варежках, пару минут просто сидишь вот так рядом с ним, греешь руки и тихонько жужжишь. А потом снимаешь одну перчатку, берёшь маркер и пишешь в блокноте.

"Это было не очень быстро? Мне понравилось! Забавно если кто-то видел нас в окно. Например, Ракета. Наверняка обзавидовалась." Улыбаешься, одна косичка совсем расплелась и ты пытаешься откинуть ее назад, шапка съехала на глаза, поправляешь ее рукой без перчатки, потому что другая продолжает греть ладони Пирата. Опускаешь глаза на плед, накрывающий его ноги...ногу. Должно быть он слышит как ты невольно вздыхаешь.

"Болит?" и грустный смайлик ярко-оранжевым маркером.
[NIC]Ronnie Birds[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/qUfitut.jpg[/AVA]
[STA]муха[/STA]
[SGN] https://i.imgur.com/eehe04x.png [/SGN]
[LZ1]РОННИ БЁРДС, 16 y.o.
profession: пациентка дома-интерната[/LZ1]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » ночь без'


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно