внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от лис суарес Неловко – и это еще мягко сказано – чувствует себя Лис в чужом доме; с чужим мужчиной. Девочка понимает, что ничего страшного не делает, в конце концов, она просто сидит на диване и... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » can i bite you? oh, i know i can


can i bite you? oh, i know i can

Сообщений 1 страница 20 из 30

1

https://imgur.com/6QcYk6l.gif https://imgur.com/JKPxcKi.gif

Julian & Orlando

современность. новый орлеан.

когда впереди вечность, часто становится скучно.
скучать на пару всегда интереснее.

[NIC]Julian[/NIC][STA]i can smell your blood[/STA][AVA]https://imgur.com/6hUi0ig.gif[/AVA][LZ1]ДЖУЛИАН, >300 y.o.
profession: скучающий вампир
[/LZ1][SGN]«we have nothing to hide
we celebrate our pleasures»
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-09-04 18:22:08)

+3

2

Жаль, что люди не понимают всех прелестей вечной жизни – они так суетливо спешат куда-то, торопятся, потому что их тела рассыпаются на части слишком быстро. Еще до того, как они успеют перепробовать все на свете. Меня всегда умиляли эти моралисты, которые, зажав в руке библию, грозят карами небесными всем, кто нарушат заповеди господни, а также еще несколько «заветов» придуманных неизвестно кем, и неизвестно для чего.

Не могу припомнить в библии ни единой строчки про запреты абортов – явно имела место вольная трактовка, которую так охотно несла в массы сумасшедшая фанатичка Тереза, умертвившая половину Калькутты во славу Господа. Люди не успевают раскрыться в своих собственных желаниях, они так поверхностно окунаются даже в греховно, что иногда стыд берет за это все. Куда проще жить, когда твой срок не отмерен несколькими десятками лет, а твое тело не меняется с возрастом, не дряхлеет. Люди спешат, потому что, когда ты похож на изюм, высохший и сморщенный, тебе уже не до удовольствий, не до желаний – тебя никто не захочет, даже если в тебе горит пламя юности. Такая забавная насмешка природы на собственным творением – не устаю умиляться ей со своею ехидной ухмылкой. Я благодарен своей судьбе за то, что она свела меня, когда с одним существом, которое подарило мне величайшую на земле ценность – жизнь. Я слабо помню те несколько лет, что предшествовали обращению – я не дорос до того, чтобы стать мужчиной, навсегда оставаясь хрупким юношей. Тот вампир, он хотел играть, прежде чем выпить моей крови, а я был не против, раскрасневшийся от вина и от возможности досыта поесть. Из сточной крысы я стал совершенным существом в одну ночь – я стал пищей для своего Учителя и сосудом для его крови.

Никогда не верьте фильмам, где показывают вампира, надкусывающего запястье другого – легко прокусывают, слизывая кончиком языка мгновенно набегающие капли крови. Кожу, сухожилия, стенки вен и артерий так сложно прокусить, приходится почти вгрызаться и рвать плоть. Я узнал об этом гораздо позже, когда сам вышел на охоту. Учитель же протыкал себя заострённым металлическим когтем, давая мне как следует напиться. В первую ночь, и во вторую. Мы пили друг друга, и это было самым чувственным моментом за всю мою жизнь – ни до, ни после я не испытывал такого блаженства, как тогда, когда мы становились друг другом. Я умирал, но находил иную жизнь в другом человеке, который решил вырастить/воспитать себе смену. Физическая смерть была ужасна – когда моей собственной крови не осталось, я испытал чудовищную боль, от которой мог лишь биться в судорогах. Мой Учитель говорил – это часть перерождения, это отторгается то, что не нужно. Мне нужно лишь перетерпеть, и я получу за это величайший в мире дар – вечность и молодость. Он не обманул меня – прошла сотня лет, а я все еще не могу насытиться своими возможностями. Шаг за шагом я пробую все новое, погружаясь в темный мир разврата и вседозволенности. Меня больше не сковывает мораль, у меня больше нет необходимости оглядываться назад – я делаю, что хочу, я тот, кем хочу быть.

Мой Учитель не зря выбрал меня из кучи беспризорных детей – я был красивым, и он собирался наслаждаться моей красотой и мной вечность. Но… Сейчас я сам по себе, я не нуждаюсь в покровителях. Главное было найти единомышленников, которые бы разделяли мои увлечения, а в Новом Орлеане – это не проблема. Здесь так много магии, много чувственности, много жаркого солнца, от которого так хочется спрятаться в тени. Идеальное место для таких, как я. Мой спутник – он обещает, что сегодняшняя ночь запомнится всему городу, и я ему верю. Он обещает, что такого я не испытывал и не чувствовал никогда – я снова ему верю. Я изголодался, я устал от полумер, и хочу, наконец, попробовать все. А сколько человек придется убить для этого – не имеет никакого значения. Самое главное – это веселье. А люди? Они лишь игрушки для тех, кто владеет этим миром, они все равно умрут, так какая разница, сейчас или через пару десятков лет. У них есть шанс не просто гнить заживо, а стать частью нашего веселья. А у нас - развеять морок скуки.

[NIC]Orlando[/NIC]
[SGN]-[/SGN]
[AVA]https://imgur.com/ds74k0a.png[/AVA]

+3

3

Скука, скука, скука... Темная, липкая, тягучая, несмываемая, как мазут, высохший на коже. Она обвивает своими щупальцами, тянет в бездну, кусает за пальцы, как глупый игривый котенок, отчего их тянет мучительной болью, как если бы хотел чего-то коснуться, но никак не мог ухватить. Она душит и нежно шепчет на ухо, как продажная дворовая шлюха: "Останься со мной, я доставлю тебе удовольствие", но удовольствия нет никакого — лишь букет венерических заболеваний и запах дешевого алкоголя изо рта, от которого брезгливо передергивает каждый раз, как та открывает пасть. Когда у тебя впереди вечность, в какой-то момент мир перестает радовать: все испробовано, познано и надкушено — варианты занятий убывают со стремительной скоростью, и в какой момент даже процесс испития крови не радует так, как раньше. Как только что-то становится обыденностью, оно умирает, и Джулиан чувствует, как вся его жизнь превращается в обыденность: серость рутины похожа на растворитель, выплеснутый на красочный холст — пожирает все вокруг, и прежние яркие цвета расплываются бесформенными пятнами, похожие на бензиновую пленку в лужах, чтобы после и вовсе исчезнуть. Когда только был обращен, вся его суть пела и звенела от новизны ощущений, жадное желание испробовать все на свете горело в венах, заставляя метаться в восторженном хаотическом порыве жажды нового, жажды познать старое с новой, доселе неведомой стороны — со временем приедается и новое, и старое, после чего сам вампир, когда ставший легендой в определенных кругах, не желал более ничего, несмотря на то, что возле всегда вилилсь толпы сторонников — таких же неистовых гедонистов, отнюдь не занимавшихся философскими размышлениями о сути своего бытия и бесконечности времени, ожидающем впереди, но изучавшим все способы получения разнообразного удовольствия любыми существующими путями. Друзья и приятели по приятным забавам в конце концов наскучивают тоже, отчего Джулиан превращается в вечно скучающего короля, чьи подданные не знают, как извернуться, чтобы хотя бы тень былой улыбки появилась на лице. Это раздражает — не веселит: они все кажутся ему жалкими. Его жизнь кажется жалкой.
Куда девается страстное желание новизны? Умирает вместе с процессом познания? Еще будучи человеком, Джулиан начал стремиться к новым границам познания, какие только могли открыть положение в высшем обществе Лондона, огромное наследство, доставшееся от бабушки-герцогини, жутко любившей своего обаятельно, но дико безалаберного внука, и красота. Не всегда все решали деньги, но порой ответом на все вопросы становилась соблазнительная улыбка и блеск юности во всем ее расцвете в глазах. Он соблазнял с той же легкостью, с какой и соблазнялся, не гнушаясь пробовать что-то новое, будь то нестандартные для того времени позы в сексе, партнеры в сексе или опиум, чье стремительное распространение в то время вызвало ажиотаж в определенных кругах. Бросался с головой в каждый омут, который только умудрялся встречать на пути, едва ли задумываясь над последствиями, но стремясь наслаждаться процессом с полноценной отдачей. Не удивительно, что однажды встретил ту, кто и смогла подарить ему нечто незабываемое, но удивительно, что пришелся по вкусу вампирше достаточно, чтобы очаровать даму, достаточно повидавшей для своего возраста самоуверенных глупых юнцов. Ее звали Мария, и у нее были глубокие темно-карие глаза, казавшимися в полумраке черными, как дно колодца, которое невозможно разглядеть, несмотря на то, что разумом понимаешь факт существования. Его совершенно не страшила аура таинственной опасности, кружащая вокруг темным туманом, не видимым, но вполне осязаемым, если подойти ближе: тотчас по спине начинают бегать мурашки, однако это ощущение лишь возбуждало, заставляло адреналин в крови бурлить. Игры с кровью, которые ей нравились, тоже не вызывали отторжения или страха: Джулиан экспериментировал с болью /и причинением, и получением/, как экспериментировал со всей своей жизнью каждый день, да и в том, как Мария делала разрез на его теле кольцом, похожим на коготь, чтобы после широко и влажно пройтись языком по коже, собирая алые капли, была какая-то непостижимая развратность, вызывающая в нем жадное желание никогда не выпускать ее из своей постели. Ее глаза вспыхивали красным каждый раз, когда язык касался его крови, а ему в то время казалось, что это всего лишь отблеск огня свечей так причудливо играется внутри ее зрачков.
Она предлагает обратить его несколько месяцев спустя, стараясь убедить, расписывая плюсы, но Джулиана не нужно убеждать: вечная жизнь тогда кажется даром, потому что он более не будет ограничен бренностью и слабостью собственной плоти, когда дело касается постижения новых удовольствий, и принимает ее кровь с готовностью, как и умирает от ее руки, чтобы возродиться в ее объятиях. Первый секс с создательницей после смерти оказывается чем-то невообразимым, потому что его ощущения выходят далеко за границы ощущений человеческих, и от этого буквально сносит голову. Джулиан мечется, не зная, за что хвататься, как ребенок, оставленный на ночь в магазине с игрушками: так много всего и так мало времени. И когда Марии надоедает его непостоянство и неверность, он расстается с ней с той же легкостью, с какой выбрасывает пару перчаток, вышедших из моды, ни капли не заботясь о слухах, которые после доносятся до него: дескать она выходит на солнце и сгорает, потому что не выносит разлуки с ним, на что молодой вампир лишь смеется. Какое ему дело до старой вампирши, отдавшей ему все, что могла, и больше не способной удовлетворить его жажду новизны? Глупый мальчишка — сейчас бы многое отдал, чтобы снова увидеть ее кажущиеся черными в полумраке глаза и почувствовать, как ее пальцы путаются в его волосах. Может быть Мария смогла бы рассказать ему, как найти потерянный смысл существования? Может быть он был слишком молод, чтобы найти его в ней?
И все-таки Джулиан — глубоко прогнил еще до своего обращения, а после него продолжал тлеть изнутри, хоть телесная оболочка и застыла в извращенном подобии идеальности, и все его окружение полностью соответствует его сути. Это претит и кажется вторичным, как любой еще один день, прожитый в этом мире, пока он не встречает поистине невинной дитя: молодого вампира, еще только учащегося познавать мир. Орландо выглядит птенцом, выпавшим из гнезда, и Джулиану в порыве эгоистичной жажды ничего не стоит украсть малыша у создателя, который оказывается этим недоволен, но не рискует идти про Герцога, как вампира величают в вампирских кругах — память о знатной крови, некогда текущей в его венах. Орландо интригует невежеством и желанием познать новое, напоминает этим его в молодости, пока не пресытился всем, что может предложить мир, и Джулиану кажется, что с помощью этого дитя сможет заново пережить моменты открытий, познавая их через него, через его кровь, которая никогда не лжет тому, кто ее пьет. Так что готовит грандиозную вечеринку в честь вступления новичка в их клан прожженых прожигателей вечности, на организацию которой не скупится: алкоголь и наркотики, десятки людей, готовых добровольно отдаться вампирам всего лишь ради одной веры в то, что приглянутся кому-то настолько, что захотят обратить. Глупцы, не знающие, что в них никто не видит ничего большего, кроме как пищу, но надежда в их крови приятной сладостью ложится на основание языка, когда зубы впиваются в их плоть, что было бы грешно открывать им истину — сами познают ее в последние мгновения жизни, когда поймут, что очередной вампир не собирается останавливаться, пока в руках не останется хладный труп.
Большой странный особняк на окраине Нового Орлеана готов к приему, и в лабиринте его коридоров и комнат можно найти всевозможные удовольствия — была бы смелость отправиться на поиски. Джулиан ярко и радостно улыбается, впервые за множество лет чувствуя предвкушение: у него грандиозные планы на этого мальчишку, а точнее на его кровь, которую хочет распробовать, когда тот пресытится окружающим его весельем. Он весь обманчиво по-деловому одет: темный костюм, галстук, белая рубашка — в современном мире те, кто считался бы аристократом в его время, одеваются примерно так. Бабушка всегда говорила ему, что у истинного герцога должно быть чувство вкуса и стиля, и он следует этому завету даже более чем три столетия спустя: все-таки герцогиня была поистине уникальной женщиной, пусть и умершей непозволительно рано, предварительно похоронившей единственного сына с невесткой в одной могиле.
— Воодушевлен близящимся вечером? — голос вампира — патока, стекающая с губ, лениво и многообещающе усмехающихся, пока темные глаза вспыхивают ведьмиными огнями, подобными тем, что на болотах заманивают заблудившихся путников в пучину, из которой тем никогда уже не суждено выбраться. На его безымянном пальце красуется кольцо-коготь: обязательный атрибут, если не хочешь испортить клыки укусами, потому что это только в глупых человеческих книжках вампиры кусаются, будто какие-нибудь вшивые оборотни. Он ведет острием когтя по скуле парня, чуть-чуть вспарывая кожу, а после слизывая алую каплю, наблюдая за тем, как рана затягивается буквально на глазах. Кровь пестрит предвкушением и нетерпением, и Джулиан облизывается, представляя, насколько усилятся эти ощущения, когда Орландо как следует распробует свой подарок. — Пойдем, — повелительно берет молодого вампира за руку и ведет за собой, приводя в главный зал, где их уже ждут: парень и девушка, обернутые красной широкой шелковой лентой, сидят на диване, и кроме ленты на их телах нет ничего. — Выбирай любого, а как закончишь с аперитивом, начинай исследовать особняк: в каждой комнате скрыто что-то совершенно уникальное, что ты только мог желать, но чтобы узнать, что это, тебе придется найти и увидеть своими глазами: не хочу портить эффект. Есть так много вещей, которые стоит видеть и пробовать, а не слушать их описание, — ободряюще хлопает юношу по плечу, направляясь к мини-бару и наливая себе виски: подобные вечеринки для него давно стали обыденностью, но сейчас намерен следовать за Орландо и наблюдать за тем, что ему больше всего понравится. Глаза Джулиана блестят алым, когда он делает большой глоток алкоголя и коготь стукается о стекло. Игра началась.
[NIC]Julian[/NIC][STA]i can smell your blood[/STA][AVA]https://imgur.com/6hUi0ig.gif[/AVA][LZ1]ДЖУЛИАН, >300 y.o.
profession: скучающий вампир
[/LZ1][SGN]«we have nothing to hide
we celebrate our pleasures»
[/SGN]

+2

4

Нет ничего не свете страшнее скуки – она тянет в болото, обездвиживая, лишая вкуса даже самые изысканные блюда. Даже мне, всего за сотню лет, некоторые вещи уже немного наскучивали, превращаясь в рутину, а не событие. Людям все в новинку – скоротечность из жизни и физической молодости делают их жадными до впечатлений и то они не в состоянии перепробовать все. Когда у тебя впереди вечность, ты можешь упиваться ею, пробуя все маленькими кусочками, а не ныряя с головой в омыт. В этом масса плюсов, кроме одного – приходилось все время бороться со скукой, придумывая все новые забавы. Я молод, даже по меркам древнего существа, я молод – я не видел расцвета империй, я не застал великих правителей, я не видел эпидемии чумы, которые выкашивали весь корм для вампиров, лишая их питания. Единственное, что я застал – это испанку, но я был еще слишком юн, и слишком человеком, чтобы понимать, всю важность события. На мой век пришел технический прогресс, в ходе которого весь образ жизни переменился, вывернулся так, что узнать его было невозможно. Даже люди, эти смертные оболочки, заполненные сладкой кровью, стали тратить большую часть своего существования на удовольствия и досуг, а не на тяжелую работу и познание. Деградация и декаданс, которые им не по плечу – они никогда не станут настолько же избалованными и скучающими как те, кто несколько веков наблюдает за скоротечностью чужих жизней, сменой эпох и поколений, движением прогресса вперед.
Но все это я наблюдал, сидя в клетке, пусть и из рук своего Учителя – он не хотел выпускать меня на волю, приберегая только для самого себя На вид ему было больше сорока – его тело успело покрыться морщинами до того, как его обратили. Я часто водил по ним пальцами, пробуя, изучая, в душе ликуя, что мое лицо останется прекрасным и чистым навечно. Он не выпускал меня в мир, заставляя изучать его по книгам и редким прогулкам, он запирал меня в своем роскошном замке, намереваясь пользоваться мной единолично. Часто я слышал от него, что я должен быть благодарным, что он подобрал меня в сточной канаве до того, как меня пустили по рукам в ближайшем публичном доме. Он часто говорил, что на меня нацепили бы платье и продавали бы всем желающим подобных утех. Я был наивен и слишком юн, я верил его словам, верил всему, что он говорил, охотно деля с ним существование в его огромном доме, и постель. Я испытывал к нему чувства, похожие на обожание – он открывал мне новый мир, он подарил мне жизнь, достаток, сытость. Но скоро меня начало удручать постоянное пребывание взаперти и бесконечный контроль. Он так боялся, что я в один момент просто исчезну, уйду, растворюсь в пространстве, что именно так я и сделал. Я не оставлял записок, не даровал ему последний разговор – я просто прихватил ценности и исчез, будто бы меня и не было. В мире что, за стенами моей тюрьмы /Учитель называл его домом!/ было так много соблазнов, что я с головой окунался в них, пробуя все то, что было мне недоступно, понимая, наконец, чего я был лишен все это время. Тот, кто обратил меня был эгоистичен, но сейчас я начинал неуверенно расправлять крылья, чувствуя, как жизнь утягивает меня в свой водоворот. Не скажу, что решился бы покинуть свою тюрьму, если бы не встретил Джулиана – он показал мне, каким сладким может быть удовольствие, основанное на свих желаниях, а не благодарности за обращение. Мой Учитель не пытался меня вернуть – должно быть, он снова искал по канавам беспризорного мальчишку, который будет благодарен ему сотню лет, прежде чем поймет, что его просто используют как красивую игрушку.

Джулиан показал мне, чего я был лишен – простыми словами, легкими демонстрациями, он разжигал во мне ту жажду, что дремала все время, убаюканная эгоистичным стариком. Я отдавался в его руки, без сомнений и тревог, а он, улыбаясь, раскрывал передо мной все возможности жизни.

Сегодня должен был быть особенный день – он говорил мне, что меня ждет сюрприз, вернее вся ночь будет состоять из сюрпризов, из удовольствий, из алкоголя и веселья, и я верил, переступая порог особняка на окраине Нового Орлеана. Здесь мы будем скрыты от посторонних глаз, никто не узнает, никто ничего не заподозрит, разве что, многим позже. Пока я и сам не понимаю, насколько велик масштаб сегодняшней ночи, но не сомневаюсь – Джулиан как всегда превзойдет самого себя.

- Да. – я правда был воодушевлен и взволнован, без конца облизывал губы в предвкушении, то и дело поглядывая на своего элегантного спутника. Он не раз подтрунивал над тем, что я явно вылез из пещеры, раз не умею одеваться, и собственноручно приучал меня видеть стиль, соответствовать своему статусу и не сливаться с серой массой корма. Наши ладони крепко сплетались, пока мы не попали в зал, где на диване сидели обнаженные юноша и девушка, обернутые красной подарочной лентой. Возможно, у меня сейчас были глаза как у ребенка, который увидел свой Рождественский подарок и торопится снять, разодрать упаковку, пусть зубами, если придется. Я спешу, усаживаюсь между ними, разглядывая то парня, то девушку, сглатывая тут же набегающую слюну. Они были совершенны – идеальные образцы, я жадно оглядывал плечи, линию шеи, губы, прежде чем наклонился к парню за поцелуем, притягивая к себе ближе. После настал черед девушки – ее губы куда мягче, а плоть нежнее, но я не затягиваю, снова возвращаясь к парню. Провожу по его щеке кончиками пальцев, улыбаюсь ему немного безумно, а после смотрю на Джулиана.

- Его. – Веду металлическим узорным когтем по шее, там, где билась пульсом артерия, пока не надавливая, а лишь царапая. Поцелуй стал куда жарче, глубже, и парень нисколько не сопротивляется, раскрываясь для меня. Свободной рукой капризно тяну ленту, развязывая банта, сминая атлас нетерпеливыми движениями, оставляя свой подарок полностью обнаженным. А, может, шея не самое вкусное? Веду когтем вниз, по груди, по животы, по бедрам, заставляя парня лечь спиной на мягкую обивку. Легонько обвожу выступающую венку в паху, под тазовой костью. Надавливаю, чуть приоткрывая от напряжения рот, пока кожа не поддаётся, принимая в себя металл. Первые капли выступившей крови такие яркие на бледной коже бедер – я собираю их кончиком языка, почти закатывая от удовольствия глаза. Такая сладость от добровольности, будто мед течет по моему горлу. Я слизываю еще, а после – вжимаюсь губами в тело, прикусывая от нетерпения кожи. Моя жадность раскрывает рану сильнее, и теперь мне не требуется сосать – кровь течет мне в горло, почти заливаясь толчками, заставляя раз за разом глотать. Крепко держу парня за бедра, когда он начинает закрываться, когда пытается свести ноги, но я не позволяю – я голоден, я никогда не пробовал тех, кто этого на самом деле хочет. Поднимаю на паренька глаза, знаю, что мой рот вымазан его кровью – струйка течет по бедру, пока я на секунду оторвался. Рана выглядит такой маленькой, но через нее вытекает его жизнь, и только сейчас этот прекрасный юноша начинает это осознавать. Может, он думает, что я сумею остановиться? Я лишь улыбаюсь шире, обнажая клыки и снова впиваюсь губами в его тело, собирая все до последней капли.
[NIC]Orlando[/NIC]
[SGN]-[/SGN]
[AVA]https://imgur.com/ds74k0a.png[/AVA]

+1

5

Деградация всегда веселее развития: можно так задорно, с ветерком катиться вниз с обрыва на самое дно бездны, тогда как карабкаться на самую вершину зачастую оказывается непомерно сложно и скучно. Не считая того, что в таком случае крайне легко ободрать ладони до крови. Джулиан лично уже множество раз, и каждый последующий был все менее впечатляющее предыдущего: даже в бесконечном декадансе чувствуется приторность, если повторять его снова и снова, как слушать одну и ту же пластинку на протяжении десятков лет. Однажды каждая нота в звуке настолько въестся в мозг, что начнет тошнить. Да и эмоции уже становятся совершенно не теми: скучными, монотонными, повторяющимися. Нельзя каждый раз радоваться одному и то же с такой же силой, как радовался в первый раз. Потому отчасти вампир завидует своему более молодому сородичу: за счет уединенного образа жизни тот, несмотря на то, что был обращен столетие назад, кажется, еще совершенно не позвал истинного вкуса жизни свободного вампира, не ограниченного никакими банальностями и условностями, что сковывают людей и чересчур высокоморальных особей. К великому сожалению Джулиана, последние встречаются и среди кровососов: самопровозглашенные аристократы, считающие ниже собственного достоинства марать клыки и руки о людей, предпочитающие донорскую кровь с того момента, как донорство только открыли в мире людей. Для него это все похоже на жалкие попытки выделиться, отбиться от общей массы, будто это придаст им несколько сотен очков эксклюзивности. С кланами, ведущими столь церемониальный образ жизни, его клан, предсказуемо, не ладил, но не то чтобы Джулиану было до этого дела. Признаться, в последние годы ему в принципе было мало до чего дело. До появления Орландо, разумеется.
Мальчик /а его получается считать только мальчиком, несмотря на столетие, проведенное в образе вампира/ растет не по дням, а по часам. Крепнет, мужает, проявляет так много искреннего, не замутненного притворством интереса, что Джулиан чувствует отражение этих эмоций в самом себе. Пожалуй, именно открытость сего создания к получению новых ощущений и приводит их к этому моменту, когда стоят перед первым шагом на пути к погружению в пучины гедонистических безумств. Орландо выбирает парня, на что его старший сородич лишь благосклонно машет рукой, мол, ни в чем себе не отказывай, пока не торопясь приступать к трапезе, но предпочитая понаблюдать за тем, как станет питаться мальчишка. В процессе кормления куда больше интимного, чем можно подумать, и оно так же говорит о том, что порой сокрыто в вампирской душе /или том, что от нее осталось: некоторые склонны придерживаться мнения, что своей души они лишаются в момент обращения — Джулиан считает, что души ни у кого не было, чтобы ее можно было потерять/.
В тихом омуте черти водятся, а где-то под этой невинной оболочкой их однозначно целая орда, потому что то наслаждение, с каким Орландо играется с жертвой, а после выбирает для питания никакую другую артерию, но бедренную, столь близкую к паху, не может не подтверждать тот факт, что Джулиан сделал верный выбор. Он любит наблюдать, как любит участвовать, но еще больше любит смотреть на то, как в глазах их добровольных жертвы мелькает осознание того, что никто не собирается дарить им вечную жизнь, и пока это познание проносится в глубине глаз парня, которого молодой вампир явно не отпустит, девушка рядом с ними тоже все понимает и начинает пытаться выпутаться из бантов. Старый вампир наблюдает за ней с легкой ленцой, отставляя в сторону уже пустой бокал, но давая жертве возможность немного поверить в то, что у нее все получится. Даже позволяет практически дойти до двери, а после с легким порывом ветра, сопутствующим скорости перемещения, оказывается рядом с ней, резким движением руки полосуя по горлу. Артериальная кровь, ало-красная, теплая, терпкая брызжет во все стороны, и вампир слизывает капли, попавшие на губы, прежде чем подхватывает оседающую на пол девушку, чтобы впиться ей в глотку, жадно глотая упруго бьющую в глотку струю. Но скоро давление тока крови ослабевает, а жертва перестает биться в его руках, пытаясь вырваться, и теряет сознание, превращаясь в бесполезную игрушку, которую Джулиан с легким пренебрежением отбрасывает на пол, не испытывая никаких мук совести или сострадания. Небрежно достает из нагрудного кармана платок и вытирает лицо, не обращая внимания на то, что его костюм и рубашка безвозвратно испорчены: в последнее время жестокость и небрежность ему стали по нраву — вызывали хоть какие-то эмоции, хотя такие привычки вряд ли сохранятся с ним надолго: предыдущие все канули в Лету, например. Даже они скоротечны и однажды надоедают.
— Так много привлекательных сосудов, вен и артерий на человеческом теле, не так ли, друг мой, — с легкой усмешкой подходит к Орландо и проводит указательным пальцем по его лицу, собирая капельки крови, а после облизывая палец, пробуя вкус. — Разбитые надежды так изысканно горчат, ты не находишь? Когда они понимают, что для них не уготовано никакой вечной жизни. Да и простой человеческой жизни тоже не уготовано, — мягко смеется, лукаво смотря на лицо мальчишки. — В какую дверь предпочтешь пойти дальше? Снова выбирать тебе: я лишь сопровождающий, чтобы несколько скрасить твое одиночество.
[NIC]Julian[/NIC][STA]i can smell your blood[/STA][AVA]https://imgur.com/6hUi0ig.gif[/AVA][LZ1]ДЖУЛИАН, >300 y.o.
profession: скучающий вампир
[/LZ1][SGN]«we have nothing to hide
we celebrate our pleasures»
[/SGN]

0

6

Мне все в новинку – запертый в особняке вместе со старым Учителем, я видел только его и только то, что он хотел показать мне. Ему нужна была красивая вечная игрушка, которую можно легко воспитать под себя, сделать своей собственностью без иных желаний и стремлений. Я должно верил в то, что все это делается для того, чтобы обучить меня всему, прежде чем выпустить в мир, прежде чем открыть для меня двери огромного дома. Но никто не собирался этого делать, и меня стало тяготить положение вещи – но куда идти? Обращенный так рано и просидевший взаперти почти век, я не сразу понял, какой оглушающе сладкой может быть свобода: я дышал ею, торопился так, что задыхался и давился воздухом, заполнившим легкие. Все, о чем я не подозревал раньше, передо мной сейчас раскидывалось ярким покрывалом. Я хотел пробовать все, без сомнений и колебаний, отринув любые проблески морали. Она должна была умереть вместе со мной столетие назад, когда старый вампир дал мне попробовать своей крови, пока пил мою. Я никогда не страдал от обращения: что меня ждало в противном случае? Тяжелая работа, продажа себя, попытки выжить на опасных улицах города, полного загадок и тайн. Колдуны здесь такое же обыденное явление, как гомосексуалы в Сан-Франциско, бакоры почти привилегированная каста из тех, кто слишком быстро умрет под тяжестью лет и хрупкостью смертного тела. Вампиров тоже было предостаточно, но я почти не видел их, не сталкивался, все время сдерживаемый Учителем – он не хотел, чтобы я понимал, от каких возможностей он отрезал меня, каких сладких мгновений жизни лишил, заставляя быть своим любовником, пажом и игрушкой. А Джулиан – уже перепробовавший все, что только можно, живущий на полную катушку возможностей, казался мне каким-то нереальным, совершенным, исключительным. Сначала я пал под его чарами, а после легко ушел от Учителя, не сожалея и не скучая. Мое тело было достойно куда большего, чем один жадный любовник, не позволяющий даже смотреть по сторонам. Джулиан был другим, он был свободным от любых оков – скучающий, пресытившийся вседозволенностью, но свободный в своих желаниях. Он не лукавил, не обманывал себя и всегда получал то, чего желает. А еще он умел удивлять, и сегодняшний вечер должен был стать апогеем его изобретательности в части удовольствий – я предвкушал его, как ребенок рождественские подарки, и я уже не был разочарован.

Кровь из артерии била в горло сладостью, удовольствием – я знаю, что парню подо мной приятно, он стонет от наслаждения, которое даруют мои губы и слюна. Но скоро стоны сменяются напряженным дыханием и сладостью – кожа его бледнеет, а сам он пытается выбраться из хватки. Я сильнее, я не позволю своему десерту отодвинуться, собираясь выпить его до дна. Этот юноша красив, молод, он покорен, и я собираюсь вознаградить его за это сполна. Чувствую, как по подбородку бежит кровь, как толчки крови становятся почти неощутимыми. Тихо разочарованно вздыхаю, прежде чем снова впиться в сосуд, намереваясь высосать все до суха. Кажется, что моя жертва мирно спит – но в нем просто нет жизни – еще пара мгновений и он забудется сном вечности, отдаваясь уже не мне, а разложению и тлену. Я с благодарностью глажу бедра мертвого тела, которое подарило мне так много сладостного удовольствия с примесью эйфории, а после – отчаянья. Легкая горчинка придавала пикантности всему происходящему. Смотрю на Джулиана, как он ловко перерезал горло девушке, жадно впиваясь в открытую алую рану. Зрелище завораживало – он действительно был невероятно соблазнителен в своей свободе, и он совершенно не боялся шокировать меня. Его безупречный костюм весь в крови, но выглядит это интересно – я улыбаюсь, обнажая острые клыки, счастливо, как ребенок, развернувший свой первый подарок. Даже уже одного этого было достаточно для того, чтобы я считал этот вечер превосходным, но мой спутник явно не собирался останавливаться, а я весь горел. Сытость нисколько не умаляла моего желания проверить, что находится за каждой из дверей – я готов был на любые безумства, хотя сейчас с тоской поглядывал на красивого мертвого мальчика. Не будь я так голоден, я бы немного дольше поразвлекался с ним – я люблю все совершенное, даже если это всего лишь смертный парень, решивший испытать судьбу. Он так надеялся на то, что в обмен на его тело и кровь ему подарят вечность, но увы – это слишком ценный дар, чтобы разбрасываться им. Те, кому суждено стать просто кормом, станут им, вне зависимости от собственных желаний.

Палец Джулиана собирает капельки крови с моего лица, пробуя их – он вкусил сразу двоих, и мне это нравится. Мертвая девушка с дырой в горле, через которую можно посмотреть строение крупных сосудов, не вызывала во мне такого сожаления, как мраморно-белый мальчик с раной в паху. Сейчас он похож на статую, каким обычно рисуют мертвого Авеля – запрокинутые руки, немного выгнутая грудная клетка, правда, не приподнимающаяся от дыхания. Он был бледен и прекрасен, но уже никогда не сможет открыть глаза. Я облизываю губы, они все ещё сладко-медные, но мне уже не терпится посмотреть, что прячется дальше. Это ведь был всего лишь аперитив, призванный разогнать тело для основных блюд.

- Когда он смотрел на меня, думая, что я остановлюсь, я почувствовал такое возбуждение… - Почему-то совершенно не стыдно признаваться Джулиану в таких вещах – он знал о чувственности все, и умел ценить ее даже в такие моменты. Мне должно быть жаль эти оборванные жизни, но единственное, о чем я жале, это что не вкусил их плоти перед тем, как выпить. Впрочем, я нисколько не сомневаюсь, что сегодняшний вечер будет состоять из невинных трапез и только из них.

- Левую. – Я почти не думаю, лишь смотрю на своего спутника жадными глазами, облизывая губы прежде чем порывисто обнять его за шею, увлекая в поцелуй. Сначала благодарно-невинный, а после горячий, жадный, почти неистовый – едва удерживаюсь от того, чтобы не укусить его, но лишь веду языком, собирая вкус крови этой мертвой девочки. В Джулиане билась сама жизнь, которую хотелось пить, к которой хотелось прикасаться, запуская руки так глубоко, как возможно.

[NIC]Orlando[/NIC]
[SGN]-[/SGN]
[AVA]https://imgur.com/ds74k0a.png[/AVA]

+1

7

Маленький, невинный мальчик, несмотря на, казалось бы, внушительный возраст. Знает ли он, куда попадает прямиком из рук своего жадного, жалкого создателя? Осознает ли, что всех их игры по умолчанию имеют двойное дно, под которым кроется что-то темное и страшное, как если зайти в тайную комнату Дориана Грея и взглянуть на его обезображенный временем и грехами портрет? Орландо смотрит так ярко, и еще ярче сияет всем своим естеством, что хочется прикоснуться, а после присвоить себе. Не на вечность, конечно же — на вечность не хватит самого Джулиана, никогда не отличавшегося стабильностью и последовательностью в человеческой жизнью и уж подавно не имеющего подобных качеств в жизни в качестве вампира. Парнишка вносит что-то новой в давно покрывшийся плесенью быт клана, поддавшегося упадническому настроению главы, но воспрявших вместе с ним. Естественно, этот подъем будет таким же скоротечным, как и все прошлые подъемы, неизменно сменяющиеся спадами, потому что нет ничего цикличнее, чем само бытие. Но есть ли смысл печалиться о будущем тем, у кого в распоряжении целая вечность? Время — всего лишь последовательная смена секунд и не более того, а о его значимости пусть задумываются люди, способные так скоропостижно умирать, порой даже не осознавая, а зачем они, собственно, жили? Когда-то он был одним из них, но те времена постепенно стираются из памяти, как чернила выцветают на книжных листах. Джулиан не сожалеет о том, что обретает бессмертие, но сожалеет о том, что оно оборачивается, в конце концов, против него, как бы ни старался сделать все, чтобы развеять серость похожих друг на друга дней.
— Нет ничего сексуальнее смерти, мой друг, кто бы что ни утверждал,— с легкой аристократической ленцой растягивает слова, переживающий те же эмоции, которые сейчас явно бушуют в молодом вампире, столетия назад; поддаваясь этим эмоциям сполна, чтобы сейчас испытывать лишь их отголоски. Однажды приедается и это: страх, попытки вырваться, мольба о пощаде в широко распахнутых глазах — заезженная пластинка их жизней. Поначалу кажется, что каждая жертва — особенная. Каждая капля крови, отнятая насильно, отличается от всех других капель. Каждый предсмертный хрип — новый аккорд в реквиеме их жизней. Вот только все жертвы так похожи одна на другую, что в один прекрасный момент приходит осознание: в твоих воспоминаниях одна большая мешанина из чужих лиц, искривленных болью и страхом, отчего нет никакой возможности отличить их друг от друга. Что кровь всегда кровь и на вкус отличается тоже весьма условно, особенно если ты голоден, а не занимаешься дегустацией, будучи сытым, забавы ради. Крики и стоны не представляют из себя ничего, кроме причины раздражения, потому что чуткий вампирский слух улавливает более широкий звуковой диапазон, но вряд ли именно за этим. Впрочем, пройти через череду подобных разочарований Орландо пока еще только предстоит, а потому нет необходимости портить ему впечатление от первых самостоятельных шагов в качестве полноценного вампира, а не раба какого-то старого параноика.
Вот и сейчас смотрит так жадно, как до этого смотрел на парня, которого съедает с наслаждением, оставляя тело лежать поломанной игрушкой, к которой потеряли всякий интерес, отчего отныне ее место только на помойке. Джулиан обманчиво мягко улыбается, влекомый любопытством: на что хватит чужой храбрости? Что он предпримет? И не остается разочарованным: чужие губы на вкус, как кровь только что убитого человека, и такие настойчивые, жадные, что сложно противостоять подобному напору. Он будто бы поддается, отступая назад, пока не упирается лопатками в стену, чтобы не быть снесенным на пол этим неожиданным, но приятным, шквалом эмоций. Ведет ладонями по чужой спине, гладит чуткими изящными пальцами затылок вампира, а после резко вцепляется в волосы, оттягивая голову назад, заставляя отцепиться от губ, а заодно оголить шею, на которой оставляет длинный влажный след языком, размазывая по коже едва алеющий след слюны, перемешанной с кровью. Можно вцепиться в его горло прямо сейчас, почувствовать то, что чувствует другой вампир, но пока еще слишком рано. Нужно увеличить эмоциональное возбуждение, чтобы ощущения стали ярче, четче, почти как в те времена, когда сам был молод и наивно полагал, что в мире так много вещей, которые ему стоит попробовать.
— Но-но-но, какой шустрый, — ласково журит, цокая языком, и обольстительно улыбается, продолжая удерживать паренька за волосы. Смотрит ему в глаза, покачивая головой. — Ты не можешь сразу приступать к десерту, мой дорогой, когда едва вкусил аперитив, — наконец отпускает парня, отлично осознавая, что достаточно проучил, показав авторитет: его мягкость и ласковость по щелчку пальцев были способны превратиться в жестокость и неприступность, но новичок видит пока что лишь слабый отблеск переменчивости сути главы. Джулиан одергивает пиджак, проводит по губам большим пальцем, облизывая его, после направляется к левой двери, ранее выбранной Орландо, которая ведет через длинный извилистый коридор в темное помещение со слабым, практически приватным освещением. Там витает дым и пахнет опиумом — маленькая дань старым-добрым временам. Несколько человек смотрят на них лениво, заторможено поворачиваясь в их сторону, продолжая курить: их не волнует ничего, кроме трубок, которые держат в руках. Давно потерянные для общества, которое едва ли станет их искать — проще забыть и не заботиться о нескольких пропавших без вести бездомных, чем тратить деньги налогоплательщиков на поиск различного биологического мусора.
— Когда я был человеком, опиум был очень популярен: его курили в специальных заведениях, пока однажды правительство не поняло, что наркотики — настоящий бич общества. Правда, было уже поздно, но я начал этот разговор не ради скучных рассказов про антинаркотические кампании. По-настоящему мы можем опьянеть, если попробуем кровь наркомана: специфический опыт и весьма опасный — можешь серьезно подсесть на их кровь, которая по сути своей отрава, особенно если речь идет о синтетических наркотиках. Но здесь представлены отличные образчики: курят натуральное, как было в мои времена, когда никто и не слышал о синтетике, и не так давно употребляют, так что все безопасно. Если, конечно, ты не станешь злоупотреблять, — подходит к одному из мужчин, поднимает его руку, не встречая никакого сопротивления, и делает аккуратный надрез на запястье, поддевая каплю крови на металлический коготь /у наркомана по-прежнему не проявляется никакой реакции/ а после подходит к Орландо, размазывая кровь на его губах. — Весьма хороший образец, но в первый раз может быть немного непривычно. Мы держим их тут, когда кто-то из клана хочет расслабиться. Только предупреждаю сразу: если ты подсядешь на наркоманскую кровь слишком сильно, я изгоню тебя. Мы поддаемся порокам, но не позволяем им завладевать нами, — облизывает коготь, улыбаясь чуть шире: знакомые ощущения на кончике языка. Но сейчас ему совершенно не хочется снова опускать на дно наркоманского прихода — для этого найдется время когда-нибудь в будущем. — Хочешь распробовать сейчас или пойдем посмотреть, что еще есть в доме?
[NIC]Julian[/NIC][STA]i can smell your blood[/STA][AVA]https://imgur.com/6hUi0ig.gif[/AVA][LZ1]ДЖУЛИАН, >300 y.o.
profession: скучающий вампир
[/LZ1][SGN]«we have nothing to hide
we celebrate our pleasures»
[/SGN]

+1

8

Запаха крови почти не ощущалось, а вот вкус играл на языке, раскрываясь тонкими гранями. Молодой мальчик, ставший на сегодня первой жертвой, он был без сомнения чист и наивен, он мечтал прикоснуться к вечности, отдав свою кровь тому, кто в ней нуждался. Проблема была в том, что бессмертным не так сильно была нужна чужая жертвенность и уж тем более разрешение – они брали все, что желали сами, просто потому, что хотели этого и могли это легко получить. Пока он жил с Учителем, он ел то, что ему предлагали: мужчина делил свою трапезу с юным любовником, приучая его питаться людьми без особенного сожаления. Но при этом Орландо не умел охотиться сам – мальчик на диване был едва ли не первой его жертвой, которая умерла в его руках и от его зубов. Странно, но кровь разных людей имеет разный вкус – это первый раз она кажется божественным нектаром, слаще которого нет. А уже потом, с опытом, ты учишься различать оттенки, понимать о человеке так многое только лишь по тому, каким букетом раскрывается его кровь на языке. Сами люди примитивны – им все отдает медью и металлом, их тошнит в помещениях, где произошло убийство или несчастный случай. Они не способны дышать этим, будто кустом с изысканными бутонами роз, не способны оценить все это. Не зря они всего лишь корм, так до страсти мечтающий стать одними из бессмертных. Учитель сказал, что обращает очень редко, а многие вампиры и вовсе не занимаются подобным, считая, что люди просто недостойны получить вечность. Они не смогут ею как следует распорядиться, так зачем же тратить на них дар, цены которому нет? Юноша послушно внимал словам учителя, но постепенно в нем зрела такая острая неудовлетворенность своим положением, что он готов был на все, лишь бы скинуть с себя оковы чужой опеки. Если так посудить, то старого вампира легко понять – красивый мальчик, благодарный и безотказный, он будет делить с ним постель, наполнять смехом комнаты мрачного огромного дома. С ним можно делить трапезу, предаваясь страсти куда более глубокой, чем обычный секс, который, впрочем, тоже не надоедал нисколько. Со временем Орландо начал различать оттенки во вкусе крови: он мог понять, страдает ли человек какими-то хроническими недугами, чем он питается, как заботится о себе. Мальчики попадали к Орландо лишь тогда, когда Учитель вдоволь наиграется с ними. Он считал, что после соблазнения кровь полна эйфории, она вкуснее и дарит куда больше удовольствия. Орландо покорно пил из надрезанного запястья, кончиком языка раскрывая раны еще сильнее, едва способный оторваться от своего лакомства. Учитель растягивал одного подростка на несколько дней, каждый раз намекая, что он может занять место молодого кудрявого вампира в его постели, если тот не будет достаточно благодарным, достаточно послушным. Если так подумать, то век – это огромный срок, за который даже покорная душа взбунтуется своему положению. Сейчас, спустя время, Орландо мог с легкостью сказать, что не скучает по учителю, не вспоминает о нем, не томится по разговорам с ним. Пусть он делает себе новую игрушку из тех парней, которых заманивает к себе для питания. Пусть выберет самого красивого, обязательно кудрявого, чтобы он напоминал о том, кого он больше не увидит. Презрения в груди парнишки пока еще не родилось, но ему было все равно на мужчину, подарившему ему вечность. Сейчас ему был интересен другой, тот, кто открывал ему болезненно-сладкий мир порока и искушения, мир того, что доступно тем, кто не стеснен временем, кто может жить века, наблюдая за сменой эпох, моды, но все так же охотящиеся во тьме на тех, кто должен стать кормом и, возможно, развлечением.
Мертвый мальчик на диване застывал в неестественной позе – теперь его нельзя было принять за спящего – было очевидно, что он остывал, изогнув руку под неестественным углом. Кровь на его бедрах почернела и засохла коркой – она уже не вызывала того томительного желания попробовать ее. Девочка на полу, сломанная кукла, выпитая досуха – она даже не успела толком перепугаться от того, как же все быстро произошло.

- Я уже знаю вещи, сексуальнее смерти – Наивность во взгляде плавно перетекала в желание, и легкий налет порочности. Когда в вампире раскрывается вся его суть, вся мораль слетает шелухой, обнажая то, что и должно быть на поверхности: желания и способы его удовлетворения. И ничто не должно стоять между бессмертным и тем, что он так жаждет получить.

Поцелуй выходит до того сладким и жадным, что Джулиан отступает на шаг, давая развернуться инициативе юноши, смешивает в поцелуе кровь двух жертв, превращая ее в коктейль, равному которому нет по сладости. Люди старшего возраста уже не так вкусны – у них темная кровь, в которой мало кислорода, она полна холестерина и всего того, чем питаются ленивые и склонные к гедонизму особи. Алкоголизм тоже портив вкус, а вот у созревших парней и девушек она истинно как нектар, который Орландо и пил сейчас с чужих губ ровно до того момента, как властные пальцы не оттягивают его за волосы назад, заставляя раскрыть шею – слишком мало, он не насытился этим поцелуем, от того, облизывает губы растерянно, едва умудряясь прогнать морок нахлынувшей страсти. Он тянется снова, но сильная хватка не позволяет приблизиться. В награду Джулиан ведет размашисто языком по шее, а после отпускает, не давая увлечься собой. Это распаляет куда сильнее полной доступности и Орландо улыбается, обнажая свои острые аккуратные клычки. Он принимает правила игры, соглашаясь немного подождать. Немного, потому что терпением он не слишком отличался, не сейчас, когда познал вкус наслаждения, когда понял, какими красками может играть существование и как его можно разнообразить приятными событиями. Например, этой вечеринкой.

За левой дверью оказались люди, курящие опиум. Эта забава была популярна еще когда Орландо был человеком – он помнил, как там пропадали те, кто не мог забыть кошмара войн или же те, кто сбегал от действительности. Сам он никогда ничего подобного не пробовал, и его снедало любопытство. Сексуального возбуждения, глядя на наркоманов средних лет, он не испытывал – это не юный мальчик с раскинутыми бедрами, подставляющий свой нежный пах под чужие острые зубы. Здесь иной сорт удовольствия, с которым не сможет сравниться ничто. Запах стоял необычный, и приходилось тянуть ноздрями воздух сильнее, чтобы распробовать его. Капля крови из чужого запястья на губах – необычный привкус, какого Орландо еще никогда не чувствовал. Что-то горьковатое, но терпкое, интересное, и одной капли было недостаточно. Юноша подошел к курящему мужчине, устраиваясь у его ног, прижимаясь губами к надрезу. Он уже не пил так жадно, как до этого – просто слизывал выступающую кровь, делая мелкие глотки. Огромным усилием он отрывается от чужой руки, ощущая внутри приятную и незнакомую ранее эйфорию. Все становилось четче, и даже прикосновение к руке Джулиана отдавало током по всему телу. Теперь становилось ясно, что такого волшебного в опиуме, правда, эйфория – это лишь одна сторона медали. Другая заключалась в том, что человек не хотел уже ничего, кроме того, что могли подарить наркотики. Никакой другой жизни, никаких других желаний. Они были готовы гнить заживо на койках опиумных домов, лишь бы это ощущение не покидало их никогда. Ломка, физическая и психологическая, она была способна убить человека. Но смерть для них не была высокой ценой. За то, чтобы быть донорами для скучающих бессмертных, наркоманы получали столько опиума, сколько им было нужно. Никаких раздумий, где достать денег, никаких сомнений и сожалений, никакой ломки – все это было идеальным для тех, кто давно отдался зависимости до самого конца. Кровь не такая сладкая, как у непорочной молодежи, но все же в ней было что-то дурманящее настолько, что хотелось вновь приложиться к запястью, уже разрывая зубами плоть, чтобы добраться глубже, чтобы кровь заливалась в рот толчками, топя в удовольствии и эйфории. Но Орландо послушно вернулся к своему спутнику, сияя, не скрывая своего почти детского восторга от всего происходящего.

- Я хочу посмотреть, что еще нас ждет. Хотя сейчас я хочу только десерт.

[NIC]Orlando[/NIC]
[SGN]-[/SGN]
[AVA]https://imgur.com/ds74k0a.png[/AVA]

+1

9

Нетерпение молодого вампира физически осязаемо: в движениях, которые совершает, во взглядах, которые бросает — даже становится интересно, а понимает ли он, насколько заметны все его помыслы и желания? Когда есть опыт длиною в несколько столетий, многие вещи становятся обыденными, изученными — только видишь, и сразу же понимаешь, в чем, собственно, суть. Это только кажется, что вокруг так много таинственного и многогранного. По сути жизнью является исключительно повторение одного и того же, но в различных вариациях да с разным бэкграундом. Нюансы создают иллюзию многообразия, а сорви шелуху — останется в итоге такая малость, что практически стыдно становится за свою глупость. Станет ли стыдно Орландо? Станет ли ему скучно? Ведь если стыд — понятие весьма условное и крайне зависимое от какой-нибудь человеческой морали и совести, которые так или иначе исчезают, стоит прожить сколько-то ни было приличный срок в качестве вампира, то скука — та еще змея, пригреваемая на груди каждого бессмертного. Как в той притче, когда мальчик зимой увидел на дороге замерзшую змею и сунул себе за пазуху, чтобы спасти, а змея, отогревшись, тут же укусила мальчика, и тот умер от отравления ядом. Джулиану нравится смысл этой истории: нельзя изменить свою натуру, как бы ни пытался. Но только пока не может понять, какова истинная натура Орландо? Любопытный вопрос, на который пытается найти ответ, пока его личная змея-скука снова не укусила, погружая в анабиоз уныния и отсутствия желания заниматься чем-либо.
Пока что парнишка лишь начинает переступать границы долины соблазна, и впереди его ожидает увлекательное путешествие. Даже если приведет к тому же итогу, к какому пришел Джулиан, по крайней мере нельзя будет сказать, что не было испробовано все, на что только может хватить любой извращенной фантазии. Послушный мальчик, воспитанный в лучших традициях рабовладения, и правда не нарушает правил: едва пробует кровь одного из наркоманов, будто бы пытается понять, кто побеждает в его голове. Любопытство или осторожность? Или все дело в том, что боится перечить владыке клана, обещающего выкинуть вон, если увлечется кровью с опиумом слишком сильно? У столетнего вампира такие неострые клыки — это, пожалуй, вызывает сожаление: сам Джулиан доводит свою создательницу до самоубийства в конце концов, не думая о ее желаниях, но концентрируясь исключительно на своих, пусть Мария и пыталась тоже привязать его к себе, лишить воли, будто он ее любимая болонка. Впрочем, все равно был ей благодарен и какая-то часть его даже сожалела о том, что она умерла: вампирша показала ему, что жизнь может быть куда лучше, чем способен познать человек со своим скудным набором чувств и короткой жизнью. А теперь он показывает то же самое другому вампиру: прямо-таки образцовая преемственность поколений.
У Орландо горят глаза: опиум делает свое дело даже в малых количествах, добавляя немного красок в окружающую действительность, чтобы она не казалась унылой и выцветшей. Да, эту стадию Джулиан тоже проходил, едва не свалившись с края, на котором балансировал, когда в какой-то момент показалось, что наркотики — воистину содержат ответы на все вопросы. Вот только парадокс в жизни был в том, что она никогда не давал ответов. Можно было спрашивать и спрашивать, но едва ли хоть кто-то даже из старожилов-вампиров, существовавших тысячелетиями, знали, что она отвечает. Но в этой недосказанности и крылась львиная часть веселья: всегда интересно узнать, что может быть еще за тонкой пеленой незнания. Будто если за каждой пройденной границей, за каждой изученной территорией, всегда должна быть новая граница и новая территория. И пусть ему кажется, что он изучил все, никто не может гарантировать, что скоро найден что-то новое для себя, наконец, избавившись от скуки и ощущения бесперспективности собственного существования.
— Ты такой нетерпеливый, — улыбается широко, демонстрируя белоснежные клыки, снова цокая языком. Цок-цок-цок, Орландо, попридержи лошадей, иначе какой смысл в десерте, если съешь его до основного блюда, перебив себе весь аппетит? Мягкое неодобрение во взгляде, но весьма многообещающее, если присмотреться внимательнее. Джулиан подходит вплотную, ведя металлическим когтем по скуле паренька, по заостренным, изящным чертам лица, не надавливая, чтобы не пустить случайно кровь, но оставляя небольшую царапину, которая тут же начинает затягиваться. Ему хочется узнать, каково на вкус это возбужденное воодушевление, которым несет от молодого вампира разве что не за версту: имея опыт в подобных вещах, распознать не составляет никакого труда. — Пойдем дальше, — подливает масла в огонь своим раздразниванием, но резко все обрывает, как любой умелый игрок в "оттолкни-притяни", в совершенстве освоивший азы этой игры еще в бытность человеческого существования. Нет никакого интереса в том, чтобы поддаваться так быстро, позволяя мальчишке ухватить вишенку с торта, но не прикасаясь к самому торту. И дело было вовсе не в том, что для Джулиана секс значил больше, чем процесс взаимного получения удовольствия, но, как любая самовлюбленная личность, привыкшая быть окруженной почитателями, предпочитал, чтобы его добивались, всеми возможными способами демонстрируя, насколько сильно его хотят. Никто не говорил, что просто жить, когда твое эго за сотни лет бесконечной череды любовников различных полов, рас и национальностей раздувается до космических масштабов. Никто не говорил, что если Орландо хочет получить свой десерт, придется немного потомиться в сладостном ожидании, которое, как известно, способно сделать лучше буквально все.
Они снова идут коридорами, и запах крови становится насыщеннее. Пахнет возбуждением и сексом, и Джулиан, резко разворачиваясь на каблуках, продолжая идти спиной вперед, лукаво подмигивает своему спутнику, распахивая двери в то, что когда-то считалось бальным залом, а теперь же представляло собой одно больше сборище вампиров и людей, устроивших кровавую оргию, располагаясь как банально на полу, так и на многочисленных диванах и креслах, аккуратно стоящих возле стен, покрытых зеркалами от пола и до потолка, отчего во множестве зеркальных проекций было видно все происходящее в помещении. Тихие стоны боли и наслаждения, лужи и пятна крови на старинном паркете — главное не поскользнуться. Вампиры, поедающие своих жертв, во время соития. Жертвы, в оргазменной дрожи, не понимающие, что смерть намного ближе, чем им может показаться в сексуальном угаре. Это любимая забава его клана: кровавые оргии, когда сначала вампиры убивают всех людей, которые оказываются с ними в одном помещении, а после приступают к питанию друг другом, чтобы поделиться эмоциями и силой. В последние разы Джулиан пропускал эту забаву, чем действительно вызывал озабоченность своих верно подданных гедонистов, поскольку сам когда-то и придумал сию забаву, так прочно укоренившуюся в клане.
— Я решил пока что пропустить более специфические места, вроде места для любителей садомазо, потому что, как я могу судить, тебе не терпится приступить к десерту, — игриво щелкает молодого вампира по носу, — нахальный мальчишка, — фыркает, снимая испачканный пиджак и откидывая его куда-то в сторону, совершенно не заботясь о его дальнейшей судьбе: ему нет дела до брендовых вещей, потому что возраст дает понимание того, насколько подобные вещи незначительны и скоротечны. — Больше всего здесь ценят именно оргии. Все просто: находишь того, кем хочешь питаться, вы не ограничены никакими условностями. Потому человек умирает, а ты либо питаешься следующим, либо, при желании, вы делитесь друг с другом своей кровью. Никаких ограничений, но лишь бы всех все устраивало, — расстегивает парочку верхних пуговиц на рубашке, оголяя и вытягивая шею, решая, что больше нет смысла притворяться чинно одетым радушным хозяином светского раута. — Если стесняешься, а поначалу такое бывает, можно уединиться вон в тех комнатах, — показывает на двери в стене. — Так кого ты выберешь? — в его глазах отражается приглушенный свет ламп, а на лице расцветает улыбка предвкушения. Джулиан знает, кого выберет мальчишка, но хочет, чтобы тот произнес это вслух.
[NIC]Julian[/NIC][STA]i can smell your blood[/STA][AVA]https://imgur.com/6hUi0ig.gif[/AVA][LZ1]ДЖУЛИАН, >300 y.o.
profession: скучающий вампир
[/LZ1][SGN]«we have nothing to hide
we celebrate our pleasures»
[/SGN]

+1

10

Знавал Орландо одного старика, который повесился в день своего 104-летия на кожаном ремне, как раз тогда, когда все многочисленное семейство покинуло его дом или же осталось ночевать по гостевым комнатам. В своей записке он написал, что живет так долго, что он так устал – пережил всех своих детей, да и внуки его давно уже старики, ворчливые и скучные. Они уже не те мягковолосые карапузы, которых он качал на руках, которым он рассказывал сказки – теперь у них у самих внуки, а то и правнуки. Все это семейство за огромным столом, оно было лишь напоминание того, что его собственная жизнь давно закончена. Он достопримечательность семьи, а не ее член, с ним много хлопот, и внукам приходилось спорить, чья сейчас очередь забирать деда к себе, чтобы он был всегда под присмотром, и чтобы ему вовремя оказали помочь. В записке он написал, что умерли все его друзья, жена, что сам он лишь тень самого себя – он устал жить, устал, у него нет больше на это никаких сил. Даже тогда Орландо не мог понять, как может быть скучно жить – даже когда ты растешь в непроглядной нищете, радуясь каждой монете, что дает тебе мужчина в подворотне за то, чтобы ты был поласковее, весь мир кажется подарком. Возможно все это слишком наивно и по-детски, возможно, доживи парень на улицах хотя бы до 20 лет, его мнение бы куда изменилось. Но сейчас он был ровесником того уставшего от жизни старика, и только начинал узнавать, какая она может быть интересная, сколько эмоций она может дарить. Оглядываясь назад, молодой вампир понимал, что его Учитель просто им пользовался как игрушкой, грел себе постель его телом, занимал досуг тем, что вкладывал прописные истины в хорошенькую кучерявую голову. Только вот этого всего было слишком мало для того, чтобы удержать его рядом надолго. Впрочем, по человеческим веркам и почти столетие – целая вечность. Тот старик за век устал жить захотел смерти, а Орландо устал от рутины и захотел жить. Джулиан стал глотком чистого воздуха, закруживший юношу в собственной харизме то того, что тот не раздумывал ни секунды. Мир соблазна и порока манил, а обрамленный в изысканную упаковку красоты нового наставника и вовсе не оставлял Учителю никаких шансов. Молодой вампир ушел из его жизни так же легко, как и пришел оставляя за собой тягучее сладкое послевкусие с легкой горчинкой. Не удовлетворены были оба: один тем, что так и не вкусил ничего сверх регулярного секса и обедов по расписанию, другой тем, что послушная игрушка вдруг перестала быть таковой. Если подумать, то за сотню лет едва ли набралась пара человек, которых Орландо убил сам, как того мальчика в комнате получасом ранее. И чужая смерть была для него в новинку, которая еще даже толком не распробована. Голод до крови смешивался с влечением, которое юноша испытывал к своему спутнику – это была уже жажда плоти. С Учителем все было просто, без особенных эмоций, кроме благодарности и покорности. А Джулиан был неуловим как ветер, и каждый его поцелуй или прикосновение разжигали пламя в груди Орландо, в котором он горел. Не в опиуме дело, который теперь разливался по телу вместе с кровью наркомана, а в близости иного рода искушения, а тот, будто бы знал свою привлекательность, нарочито дразнил и будоражил, заставляя оборачиваться на себя, заполняя собой все пространство комнаты. Все будет непросто, и придется постараться, чтобы снова ухватиться пальцами за это совершенство, снова разделить с ним вкус чужой крови на губах, снова почувствовать самый сок жизни, самое глубокое удовольствие из возможных. Пресный и скучный учитель, думающий только об ублажении своего взгляда и тела, не понимал, что сжимает пружину внутри юноши все сильнее. А когда она раскроется, то прорвет любые преграды, раскрываясь во всей красе. И сегодняшняя ночь должна стать одним из событий, что позволят Орландо понять, кто он и чего на самом деле так страстно желает.

Перед ними снова коридор с рядами запертых дверей – любопытство юноши не дает ему покоя, он идет следом, даже не думая противиться или спрашивать. В сюрпризах тоже есть своя доля приятного, и совершенно не хотелось портить себе впечатление раньше. В предвкушении тоже есть своя изюминка и распаленное желание способно поглотить с головой, не давая ни единого шанса выплыть наружу. Но так сложно быть терпеливым, когда искушение улыбается тебе клыкасто, увлекая все глубже в недра особняка, оставляя за спиной и мертвые тела, и наркоманов, и повороты галерей. Орландо послушно шел, ловя каждый взгляд своего спутника, томясь, но не предпринимая ничего – он ждал милости, дозволения, когда можно будет утолить все, что так бурлило и клокотало внутри.
Запах крови становился гуще, но он был не таким терпким, как на бойне – он был сладок, и это заставляло дыхание учащаться. Раскрытые опиумом зрачки, слишком чувствительные ко всему, уже полностью заполонили радужку, делая взгляд юноши томно-черным – на дне глаз плясали черти и раскрывался такой омут, куда могло затянуть кого угодно. Но Джулиан все это и так прекрасно видел, понимал, что превращает хорошего и послушного мальчишку в того, кем тот является на самом деле – голодного до удовольствий монстра, не ведающего ничего, кроме собственных желаний.
За распахнутой дверью открывался парадный бальный зал, где кружились пары в длинных кринолинах. Гладкий паркет, выложенный умелыми мастерами, огромные окна в пол, завешанные шторами, создавая необходимую камерность. Но сейчас здесь не танцевали, а вместо музыки отовсюду раздавались стоны – удовольствия или боли было не разобрать. Эти два чувства так часто смешиваются друг с другом, что иногда невозможно разобрать где начинается одно и заканчивается другое. Юноши, девушки, бессмертные, все они сплетались друг с другом, утопая в крови и сексе, оставляя на паркете липкие лужи, которые все еще опьяняюще пахни. Того мальчика с растерзанными бедрами было недостаточно – Орландо понимал, как он голоден на самом деле, и как мало было ему всего. Оргия представляла собой потрясающее зрелище, которое возбуждением стекало по горлу вниз, пока не добиралось паха. За сто лет секс еще не наскучил Орландо – он только узнавал, как можно заниматься им так, чтобы никогда не было скучно. С жертвой он еще никогда не забавлялся, и это казалось бы интересным, если бы рядом не стоял Джулиан, прекрасно понимающий, что десерт сегодня именно он.
Молодая девочка с остекленевшим взглядом смотрела на Орландо, уже не ища помощи. Между ее раскинутых белых ног располагался вампир, который с упоением терзал кожу над ее левой грудью, слизывая выступающую кровь. Она часто дышала после оргазма, почти теряя сознание. Слишком уж многие приложились уже к ее надрезанному запястью, и ее сердце едва хватало жидкости для перекачки. Юноша с любопытством смотрел, не пытаясь прекратить ее мучения или присоединяться к пиру – это как фильм, он идет на фоне реальной жизни, в которой сейчас был только Джулиан, расстегивающий пуговицы своей рубашке. Он демонстрировал своему подопечному то, что может сегодня достаться ему.

Может.

Уединенные комнаты казались идеальным вариантом – Орландо еще не привык демонстрировать себя другим, ему хотелось быть один на один с тем, кого он так отчаянно жаждал. Его голод читался на лице как книга, он вызывал желание подразнить молодого вампира, распалить его до состояния полного безумия, когда будет все равно, есть ли свидетели или же их нет.

- Тебя. Я выберу тебя. – Никаких сомнений, никаких раздумий – юноша тянет своего спутника к двери в комнату, будто ребенок, капризный и требовательный. Внутри уютно, но даже будь там лишь голый бетонный пол и матрас в углу, это бы не испортило впечатления. Первый поцелуй такой голодный и жадный, отчаянный – Орландо слегка зарычал от нетерпения, проводя кончиками пальцев по шее и груди, в распахнутом вороте рубашки. Дальше он торопливо расстегнул ее, пуговица за пуговицей, обнажая роскошное тело, тут же касаниями изучая его. Сначала пальцами, а после губами, вылизывая, спускаясь влажными поцелуями вниз по животу, опускаясь перед ним на колени с послушанием верного и преданного последователя.
[NIC]Orlando[/NIC]
[SGN]-[/SGN]
[AVA]https://imgur.com/ds74k0a.png[/AVA]

+1

11

Иногда ему кажется, что все вокруг так до одури предсказуемо: опыт позволяет делать верные выводы, зачастую даже не обладая информацией в полном объеме, потому что история настолько циклична и настолько любит повторяться, что становится даже смешно. Неужели если там где-то какой-то Создатель или Бог, у него была такая скудная фантазия? Или ему было настолько лень придумывать разнообразие, что решил ограничиться какими-то банальными глупостями, которые все делают по очереди, а иногда вместе, продолжая свято верить в свою исключительность? Каждый в этом мире хочет быть особенным: отличаться от других, иметь что-то, присущее только ему, и чем больше людей разводится на планете, тем сильнее каждый из них хочет разве что не выпрыгнуть из собственных штанов, подпрыгивая, как зубрила-отличник на уроке, вытягивая руку вверх и крича: "Я! Я! Я!", словно все люди на планете стоят в одной безликой толпе, а этот самый особенный и неповторимый выделяется хотя бы тем, что скачет, будто подстреленный в задницу заяц. Вот только самая страшная тайна этого мира в том, что нет особенных — есть только общая людская масса, и среди них нет никого, кто отличался бы кардинально, потому что /и в этом моменте начинается самая любимая ироничная и смешная часть/ любого, кто отличается от других, начинают не принимать в обществе, ведь любые отличия вызывают недоверие, зависть или банальное нежелание понимать того, кто мыслит/выглядит/чувствует иначе. Такое действительно могли придумать себе только люди: гнаться за исключительностью с верой в то, что каждый особенный, но при этом изгонять из общества каждого, кто смеет отличаться на общей массы. Среди вампиров, конечно, тоже не было так уж и много разнообразия: кланы, которые собираются по единому признаку, вроде занудства или, наоборот, раскрепощенности, банальны по сути своей, однако Джулиан давно не волнуется на этот счет. Ему нравится то, что есть те, кто разделяет с ним увлечения гедонизмом и веру в то, что вампиры, как высшее проявление человеческой сути /кто-то вроде идеальных людей, не способных умереть, а потому готовых познавать неизведанное безгранично долго/, созданы ради того, чтобы удовлетворять свои потребности с помощью жалких людишек, и ему хватает быть особенным в том, что является главой и создателем этого клана. Царь крошечного государства вампиров, божок клана гедонистов — это весьма приятный бонус для его самолюбия, как приятно и внимание Орландо, настолько поглощенного им, что едва ли замечающего, как много всего увлекательного творится вокруг. Пожалуй, стоит все же сделать скидку на неискушенность мальчишки в вопросах питания и физиологического наслаждения при удовлетворении собственных низменных желаний. И чем только занимался с ним его создатель, если к ста годам мальчишка едва ли отличается от вампира, который был обращен в лучшем случае год назад? Неискушенность даже не то что в вопросах банального физического удовольствия, но и удовольствий, привычных для вампиров, вроде наслаждения теплой свежей кровью, которая струится через раны на человеческом теле, пока ты ощущаешь, как жизни буквально уходит из того, кого держишь в своей смертельной хватке, бросалась в глаза ярко и четко — еще одна вещь, которую нужно будет исправить, которой нужно будет обучить, раз с предыдущим наставником ему столь сильно не повезло. В этом плане старый вампир считает себя везунчиком: Мария была достаточно заинтересована в нем, чтобы терпеливо отвечать на самые дурные вопросы и обучать всему, что должен знать каждый уважающий себя вампир.
— А ты недолго думал, — с самодовольной усмешкой отвечает вампир, на этот раз позволяя уводить себя в одну из приватных комнат, хмыкая на такой выбор: парнишке и правда стоит поучиться тому, чтобы стать более раскрепощенным, но, вне всяких сомнений, с его-то потенциалом, который когда-то и зацепил Джулиана, заставляя тратить силы на то, чтобы увести такое сокровище от его узколобого создателя, не понимающего, какой ценный экземпляр ему достался, за несколько лет станет полноправным участником их регулярных кровавых оргий. Вот только станет ли он после того приносить такое удовольствие наблюдать за ним? Его эмоции вдохновляют, поскольку вызваны новизной, но что от них останется, когда оргии станут обыденностью? Когда убийства людей не будут вызывать трепета, а станут частью рутинных ритуалов по употреблению пищи? Когда даже наркотики перестанут вызывать эйфорию, но станут зависимостью? Станет ли сам Джулиан зависимым от бесконечного количества новичков, которыми можно манипулировать и питаться, пока их эмоции ярки и вызывают желание жить, а после оставлять выцветшими версиями себя молодых, коими являются многие вампиры в его клане, трахающихся и убивающих, потому что привыкли это делать, но не потому что это приносит то же счастье, какое приносили в самом начале. Есть ли у всего конец, даже у бессмертия? Когда оно становится в тягость, разве не проще бывает сдаться? Уйти на заслуженный покой, умереть окончательно? Джулиан слишком любил себя и слишком не любил сдаваться, чтобы так просто позволить себе умереть, как делали некоторые его знакомые, уставшие от однообразия вечности, а потому продолжал искать пути возвращения желания жить. И пока один из таких путей так требовательно и жарко затаскивает его в комнату, нетерпеливо набрасываясь, будто от этого зависит существование галактики, как минимум. Это чувство — чужого нетерпеливого возбуждения по отношению к самому себе — ему знакомо не понаслышке: всегда предпочитал менять партнеров, как перчатки, не зацикливаясь на ком-то одном дольше, чем их связь стала бы банальной обыденностью, но при этом еще со времен человеческой жизни как чувствовал, что нужно делать, чтобы привлечь к себе внимание определенного рода, чтобы заставлять пускать по себе слюни в прямом и переносном смыслах. Быть может, это и был его главный наркотик, который пытался заменить опиумом, но вовремя сумел одуматься: на внимании тоже можно сидеть достаточно плотно, и с этой иглы вряд ли получится когда-нибудь слезть /да и совершенно не хочется, если уж быть честным/.
В этом незамутненном огне страсти, который разгорается все ярче внутри и самого Джулиана, им предстоит сгореть на пару, но вампиру не привыкать: отдается эмоциям без остатка, позволяя себе не думать, но наслаждаться всем, что ему захотят дать, и что сам захочет дать в ответ. Орландо жадный, поспешный и как будто голодный, как будто последние сто лет его держали в клетке, не допуская никаких тактильных контактов, и теперь приходилось восполнять эту пропасть. Он смотрит с практически духовным благоговением, когда покрывает поцелуями мраморную кожу, когда опускается на колени, явно прося делать с ним все, что только захочется, и против такой отчаянной мольбы раз имеет вампир право устоять? Властно кладет ладонь на чужую голову, наматывая вьющиеся длинные пряди на пальцы, расстегивает ширинку брюк, чтобы с тихим гортанным стоном наслаждаться жаркой влажностью рта вокруг члена. Есть ощущения, которые все равно останутся приятными, даже если уже наскучили, даже если повторялись тысячи и тысячи раз, и секс как раз один из главных источников подобного рода ощущений. Глубоко толкается бедрами в глотку парня, практически вытрахивая его рот, но через несколько минут останавливает действие, не желая заканчивать все так банально и быстро: у него еще представится возможность и явно не раз рассмотреть, как будет смотреться его сперма на чужом, таком юном и кажущимся абсолютно невинном лице. Широко ведет ладонью по его лицу, гладит по щеке, словно высказывает свое одобрение: хороший мальчик, послушный мальчик, а после заставляет подняться на ноги и тянет того на кровать, попутно избавляясь от своих штанов, от которых сейчас нет никакого прока, но есть лишь неудобство. С легкостью укладывает Орландо на лопатки, потому что тот даже не думает сопротивляться, позволяя снимать с себя одежду, пока не остается совсем обнажен, как и Джулиан, который нависает над ним, упираясь на ладони, расставленные по обе стороны головы, и с лукавой улыбкой ведет металлическим когтем на перстне по груди молодого вампира, тут же прижимаясь к порезу, пробуя на вкус чужую кровь, языком грубо и жадно раздвигая края раны, не давая той затягиваться раньше, чем ему этого захочется. Параллельно располагает ладонь на чужом члене, медленно надрачивая, чтобы добавить побольше сладкого привкуса возбуждения в свой рацион, хотя, казалось бы, куда больше: вампир под ним и без того точно раскален до предела, готовый взорваться томным оргазмом от любого прикосновения — подобная чувственность раззадоривает, заставляет хотеть большего, заставляет хотеть всего: чужих стонов, мольбы не останавливаться, жадной страсти и боли. Его пределы никогда не имели границ, и сейчас он хотел попробовать с этим юношей все и сразу.
Эмоции мальчишки, переданные через драгоценную алую жидкость, вставляют не хуже, чем кровь опиумных наркоманов, а может даже и лучше, и глоток за глотком Джулиан чувствует, как его обуревает восторг, эйфория и неистребимая жажда, заставляющая дрожать кончики пальцев. Так вот что испытывает мальчишка по отношению к нему? Дикое, неподдельное желание, которое теперь циркулирует и в его теле, заставляя дрожать и трепетать, в нетерпении перемещая пальцы с члена на чужой анус, плавно подготавливая тот к скорому проникновению. Наконец, отстраняется от раны, широко проводя на ней языком, собирая капли крови с коже, наблюдая за тем, как та срастается, и совершенно по-животному облизывает губы, смотря горящими глазами на своего любовника, а после неимоверно пошлым жестом облизывает пальцы. медленно, по одному, начиная вводить их в него. Садится рядом, проводит когтем уже по своей шее, наклоняя голову вбок, немым жестом предлагая попробовать на вкус теперь его, чтобы кровь не стекала на белые простыни понапрасну, оставляя дорожки на мертвенно-бледной коже. Джулиан широко улыбается, чувствуя себя впервые за долгие годы абсолютно довольным, ведь скука, кажется, отступает на какое-то время, что уже может считаться маленькой, но победой, а сколько всего у них с новичком впереди: только ведь начали разминаться перед основным забегом. 
[NIC]Julian[/NIC][STA]i can smell your blood[/STA][AVA]https://imgur.com/6hUi0ig.gif[/AVA][LZ1]ДЖУЛИАН, >300 y.o.
profession: скучающий вампир
[/LZ1][SGN]«we have nothing to hide
we celebrate our pleasures»
[/SGN]

+1

12

Орландо было в новинку абсолютно все – он с восторгом принимал образ жизни клана, пробуя все их почти невинные забавы, увлекаясь ими, все больше погружаясь в пучину соблазна и безнаказанности. Люди намеренно ограничивают самих себя, создавая нормы морали и опираясь на такую странную вещь, как нравственность. В итоге они намеренно лишают себя тех прелестей, которые способна подарить им их пусть и коротка, но жизнь. До обращения парнишка не мог себе представить, что есть что-то, что не потребует от него бесконечного поиска денег на еду и кров – он выживал на улицах большого города, переживающего расцвет прогресса и индустриализации. Войны того времени стали лишь лебединой песней неповоротливых империй, которые не могли удержать владения под контролем, разваливаясь и рассыпаясь под своим весом. Это было время перемен, время ужасов, время техники, а жизни людей как ни стоили ничего, так и продолжали не стоить. А люди, зная, что их ждет смерть, болезни, что их век молодости и силы так короток, они намеренно ограничивали собственную свободу. Орландо сейчас не мог понять, к чему врать самому себе, называя белое черным, чтобы получить эфемерный шанс после смерти попасть в рай. Но они все уже в раю: безнаказанность пьянит невероятно, она заполняет каждую клеточку, и неважно, сколько человек умрет ради того, чтобы у тебя был просто хороший вечер. Что двигала этими молодыми людьми и девушками, решившими принять участие в оргии по своей собственной воле? Жажда вечно жизнь, которую им обещали: вдруг их податливое и роскошное тело, раскинутое призывно перед бессмертным, привлечет того настолько, что он обратит их в таких же как они. Но вампиры не разбрасываются собственным даром так беспечно, они предпочитают дарить его лишь избранным. И это точно не были подстилки на одну ночь, которые только и годились для секса и питания.
Пока Орландо шел к дальним комнатам, он переступал через засыхающие лужи крови, через раскинувшиеся конечности, через остекленевшие глаза. Мертвые тела, высосанные досуха никто не убирал – они так и лежали, медленно остывая. В глазах их испуг и неверие, как будто бы они до самого конца не верили в то, что с ними произошло. Даже когда вампир раздирал им горло в попытке добраться до аорты, он верили, что все это зачтется им, и они пополнят собою ряды бессмертных, и в следующий раз это они будут рвать глотки. Юноша знал, что его обратили из обычной прихоти Учителя, которому нестерпимо требовался ученик, что будет заглядывать ему в рот, видеть в нем божество, ублажать в постели. Он выбрал уличного подростка лишь потому, что о был красив, и его внешность действительно была впечатляющей. Особенно, если избавиться от старой одежды, вымыть, обучить манерам в достаточно мере. Сначала Орландо и правда был привязан к своему создателю, он смотрел на него как на существо, что подарило ему вечную жизнь. Он боготворил его, отдаваясь в постели с неистовством человека, познавшего вкус жизни. А после все начало тускнеть, а розовые очки на глазах разбиваться, дозволяя, наконец, увидеть истинную картину всего происходящего. Оказалось, что там он и не жил вовсе, а ублажал чужую прихоть, был игрушкой, вещью, у которой не должно было быть никаких своих желаний и потребностей, которая заглядывала в глаза с преданностью и покорностью. Джулиан вскружил собой голову юнца, он от скуки украл его у Учителя, который не стал тягаться с целым кланом, предпочитая отдать своего мальчика им. Старый вампир итак был не на самом хорошем счету – он обращал других слишком часто и из прихотей своей плоти, тогда как остальные куда разумнее подходили к этому вопросу. Попади в свое время на такую вечеринку в качестве человека, Орландо бы уже лежал мертвый на полу без единой капли крови, и никому не пришло б в голову сделать его одним из них. Но сейчас все иначе – он в нетерпении касается языком своих клыков, не замечая в этом зале никого, кроме Джулиана, который был самым сочным лакомством. Густой запах чуждой крови, смешивающейся с ароматами разлагающихся тел и свежего пота, обрамлял картину сегодняшнего дня. Под аккомпанемент стонов и вскриков удовольствия, чавкающего звука текущей из надрезов артерий крови, они уединились, наконец, добираясь до сладкой вишенки сегодняшнего вечера.

- Я вообще не думал. – Юноша не лукавил, наблюдая за Джулианом черными от страсти глазами – он волновал его с первого мгновения, как они познакомились. Он показывал ему удивительный мир вечной жизни – можно было рвать плоды райского сада, не чувствуя угрызений совести и не переживая по поводу морали и нравственности. Молодой вампир дышал, учился получать удовольствие от вещей, которые его Учитель считал отвратительными. В зале, полном секса и крови ему было любопытно. Он бы с наслаждением пил кровь жертвы сразу после оргазма – должно быть она невероятно вкусная и сладка. И доставленное удовольствие расцветет букетом вкуса на языке. Но сейчас не до них, сейчас имели значения только они двое: сложно было смотреть по сторонам, когда взгляд раз за разом возвращался к Джулиану, его бесподобной улыбке и глазам, которые смотрели с вызовом, будто проверяя, на что на самом деле способен этот мальчик. И Орландо принимал вызов, готовый шагнуть в пропасть безумия, лишь бы приблизиться к объекту своей страсти. Того поцелуя, что был ранее катастрофически не хватало – он испытывал голод, но ни один человек не смог бы своей кровью удовлетворить его. Кто бы мог подумать, что, будучи постельной игрушкой целое столетие, можно так загораться от близости другого. Мальчишка касался, вдыхал, упивался всеми этими невинными предвестниками безумной ночи, задерживая дыхание перед последним прыжком в омут. Страшно не было, было интересно, волнующе, как будто бы сейчас он развернет то, что так долго стояло в витрине, но никак не могло оказаться в его руках.

С колен открывался божественный вид, но этого было слишком мало, чтобы юноше хватило. Он не мог наслаждаться созерцанием, без возможности касаться, целовать, трогать, пить чужое наслаждение. Как ему отчаянно хотелось получить вздох одобрения и удовольствия от Джулиана, как хотелось испробовать вкус его тела – до дрожи в кончиках пальцев. Чужая рука вплетается в кудри на затылке, по-собственнически, по собственному праву владения – звук раскрываемой ширинке лишь провоцирует отделение слюны, а следом… Горячий член уверенно толкается в рот, а Орландо со старательностью хорошего и послушного мальчика ласкает его губами, распахивая свои бездонные глаза при каждом движении. Никакой нежности, никакого трепета – и даже это заводит до громкого стона – давление на затылок побуждает принимать глубже, и Орландо не противиться, лишь сжимая ладонями чужие крепкие бедра. Это и правда прекрасная награда за послушание, она стоила того, чтобы с таким восторгом принимать ее, не отстраняясь, подавляя в себе желание сделать глубокий вдох.

Все заканчивается быстро, и легкое разочарование на пухлых губах юноши компенсирует мягкость ласки – он заслужил ее своим старанием. А сейчас он уже лежит обнаженный на лопатках, приподнимаясь на локте, чтобы лучше рассмотреть Джулиана, который в наготе куда привлекательнее, чем в одежде. Возглас восторга, хотя еще нет никаких касаний, а после легкая боль от пореза. Он готов выдержать и больше, если каждый раз к нему с такой жадностью будут прижиматься чужие губы, не давая ране затягиваться. Было в этом что-то мучительно сладкое, томное, заставляющее откинуть голову назад, в немом дозволении делать с собой все, что угодно. Он распахивал ворота своей крепости, добровольно сдаваясь осаждающему, и в этом была своя собственная прелесть.
Взгляд, дикий и животный, эхом отражается в теле Орландо, вызывая чувства, доселе неведомые ему. Это даже не простое желание, это невыносимое влечение, основанное уважении, восхищении, похоти и желании угодить. Внутри двигались пальцы, вызывая один за другим стоны, которые никто не собирался с сдерживать. Алая полоса крови на щеке Джулиана как приглашение, от которого невозможно отказаться: молодой вампир размашисто ведет по его щеке языком, почти закатывая глаза от наслаждения, тут же впиваясь губами в раны. Божественный нектар, слаще которого ничего нет – он раскрывался на языке, растекался по телу, податливо раздвинувшего ноги для своего личного соблазна.

[NIC]Orlando[/NIC]
[SGN]-[/SGN]
[AVA]https://imgur.com/ds74k0a.png[/AVA]

+1

13

В его жизни было достаточно любовников, чтобы перестать считать, потому что кому нужны записные книжки с какими-нибудь банальными черточками, обозначающим числа, когда суть никогда не была в том, чтобы собирать их, будто коллекцию, хвастаясь тем, скольких успел соблазнить за три сотни лет как жизни человеческой, так и вампирской. Он всегда исповедовал удовольствие ради удовольствия, потому что не понимал: в чем смысл искать в удовольствии какой-то потайной смысл, когда оно уже само по себе награда и цель. Разве может быть что-то самостоятельнее, обособленнее, чем наслаждение от чужих касаний, от чужого вожделения? В этом чувстве нет никакого второго дна — оно существует вне любых границ и условностей, способное подчинять своей воле любого, будь он вампиром или человеком, доступное для каждого, кто захочет его постичь и познать, даже пусть и в самой примитивной манере, какая только оказывается под силу, вроде судорожной мастурбации в комнате со страхом, что вот-вот кто-то из семьи может вернуться домой и застать за этим пошлым занятием. Эмоции у вампиров сильнее, многраннее, и удовольствие тоже начинает переливаться разноцветием вкусов, запахов, ощущений и желаний, потухая серым и блеклым, когда происходит чувство пресыщения. Ничто не может быть так ярко и приятно, как то, что случается в первый раз, пока каждая клеточка тела пытается впитать новый опыт, распробовать его, запомнить, чтобы потом опознать в случае повторения, которое будет становиться раз за разом все более жалкой пародией на тот самый первый раз. Сколько первых разов во всем было у Джулиана? Уже и не сосчитать, и большинство их к настоящему моменту превратилось в рутину, от которой оскоминой сводит зубы, как если укусить слишком кислый апельсин. Вся его жизнь потихоньку вызывает оскомину — бесконечная череда того, что он уже делал, что испытывал, что уже не приносит того же удовлетворения, как прежде. Его суть, извечно пребывающая в поисках чего-то нового, неповторимого, покрывается пылью, уходя все дальше во мрак, что тревожит не только его самого, но и членов клана. Они, кажется, все еще не зашли настолько далеко, чтобы понять всю степень отчаяния своего лидера, а потому пытаются помочь, как только могут, не способные придумать ничего из того, что бы он уже не делал. Оттого еще ироничнее становится тот факт, что решением задачи является молодой вампир подле него, от вкуса эмоций в крови которого Джулиан чувствует себя птицей-фениксом, воскрешающейся из пепла того, чем когда-то была ранее.
Его мысли опять возвращаются к Марии. Был ли он для нее таким же глотком свежего воздуха, каким стал для него Орландо? Попыткой сбежать от серости однотипных будней, когда только кровь и заставляет предпринимать хоть какие-то действия, но и она становится чем-то вроде обязательного следования физиологическим потребностям, если не хочешь стать высохшей мумией, едва ли ли способной даже веки поднять? Любила ли она его, как говорила, или всего лишь была привязана к его жажде всего нового, будто каждый раз, когда пила его кровь, перенимала ощущение новизны, давно ею забытое? Наверное, он и правда становится сентиментальным с возрастом, но сейчас бы многое отдал, чтобы поговорить со своей создательницей еще раз: когда-то был совсем глупым, взбалмошным мальчишкой, не понимавшей смысла вечности, не осознающий, насколько суровым и отчасти жестоким даром она является. Ему всегда казалось, что Мария пытается запереть его в клетку, чтобы он был только рядом с ней, но сейчас кажется, что она пыталась таким образом уберечь его от самого себя, отлично осознававшая с самого начала, что его бешеная гонка за всем новым и доселе неизведанным не приведет ни к чему, кроме серости бесконечного разочарования и скуки. Она хотела, чтобы он просто сбавил обороты, замедлил свой бег, не меняя удовольствия, как перчатки, а более вдумчиво наслаждаясь каждым видом, продлевая для самого себя время, которое понадобится для того, чтобы испробовать их все, чтобы познать каждое искушение. Джулиан всегда думал, что она ревновала, и это так и было: чувствовалось в ее крови — страх его потерять, ревность к тем, кого он выбирает каждую ночь, легкая смиренная горечь ожидая, омраченного знанием, что однажды он просто-напросто не вернется к ней. Ему казалось, что эти ее эмоции гложут его, и даже перестал пить ее кровь, чем, несомненно, ранил еще сильнее. Был ли он дураком в то время? Однозначно был. Потому что ему хотелось возвращаться к ней, хотелось, чтобы она чувствовала все вместе с ним, разделяла его радость от очередного открытия, а получал в ответ мягкую ласковость улыбки и аккуратные прикосновения: она уже тогда боялась, что он исчезнет, но едва ли могла с этим что-либо сделать, в чем тоже весьма четко отдавала себе отчет. Она принимала его глупым мальчишкой, ожидая возвращения, и когда он сказал, что больше никогда не вернется, сдалась — и кто еще был глупым? Джулиан думает о том, что если бы Мария дождалась его еще пару сотен лет, он бы снова вернулся к ней, но не с радостью, а с глубокой печалью, уже не желающий больше бегать и получать новые впечатления, потому что не осталось ничего в этом мире, что бы он не попробовал. Будь она жива, не выйди тогда на солнце /идиот — даже не почувствовал горечи потери, когда знакомые рассказали ему об этом, считая, что сама виновата, а ведь всегда виноват был только он один/, он бы нашел ее даже в самом укромном уголке Танзании, потому что никто так ласково не перебирал его волосы, как это делала она, никто с таким упоением не слушал его рассказы, как она, никто не был таким, как она. Он взрослеет гораздо позже, не физически, но психологически, а ей не хватает терпения и сил дождаться этого момента, и может все-таки вина лежит на них обоих, хотя Джулиан предпочитает винить исключительно себя, поскольку едва ли кто-то другой смог бы довести Марию до такого решения: говорил перед расставанием так много пылких, яростных, ужасных по своей сути вещей, в ответ на которые она не возражала /а может стоило? может если бы она тогда приструнила его, попыталась объяснить, все бы не закончилось такой трагедией, всю горечь которой впервые начинает понимать только спустя две сотни лет?/. Стала бы его жизнь иной, послушайся он тогда ее, как более опытную, видевшую многое и многих? Останься она с ним? Если бы продолжила ждать его? Впрочем, нельзя отрицать, что с его стороны крайне эгоистично ждать от нее подобного терпения, когда сам не оказался способен даже просто приходить с ней, а не убегать сразу во всех направлениях, разбираемый острым желанием попробовать все и сразу.
Но его мысли снова возвращаются к Орландо: он жаркий и жадный, такой откровенно благодарный за любое касание, что становится практически жутко от ощущения того, насколько для него Джулиан видится чуть ли не божеством /за всех и вся говорит кровь, которая все еще плещется в его венах, заставляя разум мутнеть/. Припадает к ране, как путник в пустыне припадает к источнику воды в оазисе, и можно чувствовать чужой язык, не дающий стянуться краям, губы, пытающиеся заполучить как можно больше драгоценной жидкости. Чужая жажда большего ощущается каждой клеточкой тела, самой кожей, и от этого ведет. Джулиан притягивает парнишку ближе, пока тот даже не думает отрываться от крови, до которой, наконец, дорвался, как кот до сметаны, и усаживает на себя, медленно начиная вводить в него член /бонус бытия вампиром: нет никакой необходимости заботиться о контрацепции — ни дети, ни заболевания им не страшны, застывшим в вечности статуям имени самих себя/. Он тугой, жаркий, и так сладко стонет в перерыве между глотками, и Джулиану хочется двигаться быстрее, и он ускоряется, насаживая чужое податливое тело на свой член все быстрее и глубже с каждой фрикцией, заваливая мальчишку на спину, заставляя таким образом отрываться от своей крови, которая все же капает на его грудь, прежде чем раны затягиваются. Улыбается шалело, лукаво, впиваясь поцелуем в чужие губы, продолжая вбиваться в вечно юное тело. Потому что мало что может стоить столько, сколько стоит отзывчивость любовника — ощущение важности друг для друга течет по венам, пусть даже оно продлится всего лишь пару часов, но, познавая вечность, в какой-то момент понимаешь, что большая часть красоты этого мира как раз-таки и заключается в скоротечности. Цветок прекрасен, пока он свеж и юн, но пройдет несколько дней, и он начнет умирать, теряя свои лепестки, а после и вовсе исчезая. Так и любое приятное мгновение однажды исчезнет, покрытое серостью пыли забвения, ведь даже сверхъестественно цепкая вампирская память с годами тускнеет, если раз за разом не прокручивать приятные воспоминания в своей голове. Как скоро потускнеет в его разуме этот момент? Жаркие стоны, горящие глаза, распластанное бледное совершенное тело под ним — хочется быть глубже и быстрее, и когда оргазм совсем близко, позволяет укусить себя, чтобы и Орландо прочувствовал этот момент зарождения и смерти новых звезд и галактик, разделил на двоих.
Чувствуя легкую удовлетворенную ленность, Джулиан выскальзывает из чужого тела, покрывая грудь и живот любовника хаотичными поцелуями, будто благодаря, опускаясь все ниже, пока не добирается до нетерпеливого подрагивающего крайней возбужденного члена, который берет в рот умело, без капли стеснения, протягивая запястье Орландо, позволяя надрезать и присосаться: это высшая форма взаимодействия между вампирами, когда делите на двоих эмоции, передаваемые через кровь, не скрывая того, насколько бурные эмоции вызывает в каждом из них секс. Уже и без того практически доведенному до предела мальчишке нужно не так много, и вот после очередной фрикции он изливается в глотку вампиру, который все без тени брезгливости глотает, делая надрез на внутренней части бедра любовника, приникая к бедренной артерии, не сдерживая стонов, когда вкус сладкой, преисполненной возбуждением крови мешается во во рту с горечью чужой спермы. В такие моменты действительно получается чувствовать себя живым, и пока он не собирается останавливаться, продолжая жадно глотать чужие такие яркие, незамутненные лицемерием ощущения.
[NIC]Julian[/NIC][STA]i can smell your blood[/STA][AVA]https://imgur.com/6hUi0ig.gif[/AVA][LZ1]ДЖУЛИАН, >300 y.o.
profession: скучающий вампир
[/LZ1][SGN]«we have nothing to hide
we celebrate our pleasures»
[/SGN]

+1

14

Его тело отзывалось так, будто бы оно было совершенно невинным – он таковым себя и чувствовал. Все, что касалось Джулиана приводило в трепет, в самый настоящий восторг, заставляло узнавать свое тело, принимать его желания, учиться с ними жить. Даже пить одного человека на двоих было верхом соблазна, о котором Орландо раньше и не подозревал. Скромные и скучные трапезы с Учителем ни шли ни в какое сравнение с тем, что происходило между ним и его спутником, решившим ввести новенького дикого юношу в свой клан. Свежее во всех смыслах лицо привлекало внимание, но сам юный вампир был сосредоточен только на мужчине, которого оценит с первого взгляда. Их касания, беседы, их редкие и такие короткие поцелуи – все это сводило с ума и будоражило, заставляло бесконечно желать большего. Сегодняшний вечер сам по себе событие, и глупо было бы ожидать от мальчишки, что он предпочтет провести его не с Джулианом, который занимал все мысли, знакомил с миром, помогал изучать и самому Орландо. В глазах мальчика он был совершенством, которое дозволено было трогать. Губы никак не могли оторваться от раны – язык слизывает каждую выступающую каплю, не мешая срываться тихим стонам. Этот нектар куда вкуснее крови наркомана, будто бы именно в Джулиане был опиум, сводящий с ума до кончиков пальцев, выматывающий своим совершенством. Так и не отрываясь от раны, Орландо оказывается на своем искушении, расслабленно принимая в себя его член. Невозможно было сравнить это с тем, что приходилось делать с Учителем – тот не был таким чистым соблазном, не был таким жадно-горячим, не был таким умелым и щедрым. С ним все приносило скуку, которую даже не изобразить на лице достоверно. Его юное и прекрасное тело служило лишь утехой, ему ни разу не возносили должные почести. Так сложно оторваться от крови, когда оказываешься на лопатках – Орландо тянется губами, но получает лишь пару капель на грудь, которые тут же собирает пальцами. Он облизывает их, тут же, не отрывая взгляда от своего любовника – ничего не должно пропасть, тем более, такая великая ценность.

Юноша стонет, обхватывая ногами чужие бедра, царапая его плечи пусть несильно, но требовательно – всего этого слишком мало, чтобы хватило. Частое дыхание, пересохшее горло, где все ещё металлом отдается сладость чужой крови. Ему хотелось больше, и он получал больше –растворяясь в каждом движении внутри, в награду получая возможность укусить, слиться в оргазме, делая при этом глоток, теряясь в этих ощущениях настолько, что и понять невозможно, где что – есть ли хоть что-то кроме них двоих на этой постели? Умелые губы, решившие подарить Орландо лучший день его вечной жизни, доводят до бурного экстаза всего за пару движений – чужое запястье прижато к губам – в нем, собственное удовольствие, собственное ничем не прикрытое счастье. В благодарность он шире раздвигает ноги, приглашая, даже не морщась от разреза. Сложно понять, что слаще – чужие губы на твоей вене или чужая кровь в твоем горле. Но одно юноша знал точно – никогда и ни с кем он не испытает ничего подобного – слишком сильный оттиск на девственном полотне его жизни, его не стереть, ни соскоблить. Даже повторенный опыт со временем утратит вкус, но не сейчас.
[NIC]Orlando[/NIC]
[SGN]-[/SGN]
[AVA]https://imgur.com/ds74k0a.png[/AVA]

+1

15

Вся ироничность бытия всегда состоит в двойственности и противоречиях, как две стороны одной медали, которые не могут существовать друг без друга, как день и ночь, которые всегда сменяются в строгой очередности, и скорее на планете случится апокалипсис, нежели этот порядок будет изменен /а если конец света все же случится, и порядок изменится, вряд ли останется хоть кто-то в живых, чтобы оценить это чудесное событие: во вселенских масштабах нужна всего лишь что-то малозначительное, вроде лишнего астероида или же небольшого сдвига оси вращения, чтобы жизнь прекратила существовать, и даже если вампиры выживут в таком случае, как долго они протянут без человеческой крови?/. Даже сейчас эта двойственность накладывает на него свой неповторимый отпечаток, потому что все мешается внутри вен, потому что в венах течет не только его кровь, но и кровь этого юного, еще практически невинного мальчишки, и на некоторое время становится так сложно отделить себя от него, свои эмоции от его — один большой ком чего-то общего, странно, нездорово переплетенного, который ворочается где-то под ребрами. Его опыт, полученный когда-то давно, так же давно и меркнет, блекнет, погребенный под годами других впечатлений, под бесконечным количеством повторений, от которых все выцветает, как картина, на которую выплескивают растворитель, пожирающий изображение и превращающий его в одно большое размазанное пятно, но после воскрешается, будто бы чужие эмоции и ощущения его расталкивает, или он принимает чужое за то, что принадлежит ему? И разве не в это была суть: использовать это юное создание перед ним, чтобы получить то, о чем так давно позабыл, что покрылось пеленой пыли и паутины, погребенное под толщей прошедших дней? Разве не ради этого обучает парнишку, заставляя его познать все грани удовольствия, чтобы после собрать его плоды, как прилежный фермер собирает урожай после продуктивного лета, посвященного уходу за ним? Цепкие пальцы и томные стоны, терпкая сладость крови на основании языка, сознание, пришедшее во взбудораженное возбуждение, как будто возвращается мысленно к тому моменту, как только получил от Марии драгоценный поцелуй бессмертия и очнулся уже кем-то совершенно другим, кем-то лучшим, кем-то значимым, сходящим с ума от собственных желаний. Он и правда сходил тогда с ума: метался от одного к другому, выкидывая другое на половину пути, чтобы схватиться за третье; ведомый то ли собственной жаждой, то ли отголосками ее жажды, пил ее долго и жадно, пока ей не приходилось насильно останавливать его, гладить по лицу со слабой улыбкой, призывая не убивать ее так рано /иронично, но в конце концов сам убивает ее — лучше бы лично сомкнул челюсти на ее глотке и забрал жизнь, по крайней мере, такой способ был бы гораздо более честным по отношению к ним, нежели то решение, которое когда-то приняла она/. Джулиан чувствует отголоски этого сумасшествия в Орландо, как вспоминает их в еще одном призраком из прошлого по имени Бернард, для убийства которого у него все-таки находятся и совесть, и силы, и осознание того, что все так или иначе должно прийти к своему логическому завершению.
Он обращает Бернарда далекие полтора столетия назад, когда продолжает искать наслаждений, пусть осознание скоротечности его поисков уже маячит на горизонте сознания легкими приступами апатичной грусти, в периоды которой едва ли радуют даже кровавые оргии, всегда бывшие его самым любимым времяпрепровождением на протяжении долгих десятилетий с того момента, как впервые участвует в подобной. Бернард смотрит ему в глаза преданным щенком, и отчего-то Джулиану хочется его приручить: он оставляет того, кто был предназначен стать одной из жертв, подле себя, периодически питаясь им, практически захлебываясь тем, насколько его кровь пропитана вязким, удушающим восхищением, от которого стынет в жилах, но стоит так, что хочется моментально повалить человека на любую горизонтальную поверхность, чтобы к этому привкусу добавилась сладость близящегося оргазма. Другие члены клана не возражают, да и с чего бы им идти против своего главы, когда все так или иначе периодически подсаживаюсь на кровь кого-то определенного, превращая его в свою игрушку, правда, эта сказка заканчивается зачастую смертью надоевшего человека, а не обращением, но то всего лишь бессмысленная семантика. После обращения Бернард привязывается будто бы еще больше, не отходя ни на шаг, всегда находясь где-то рядом, не упуская момента прикоснуться или, тем паче, попробовать кровь создателя на вкус. Это то, что называется в их кругах кровной связью и встречается крайне редко: кровная связь с тем вампиром, который обращает кого-то, кто был в него влюблен еще в человеческой жизни. Зачастую связь проявляется только в первые годы, потихоньку ослабевая со временем, когда человеческая кровь полностью уходит из тела новообращенного, делая из него полноценное порождение ночи, но в случае с Бернардом ни через год, ни через десятилетие ничего не меняется — даже стоит сказать, что ухудшается: он смотрит волком на других членов клана, которые разговаривают с главой, убивает людей, предназначенных для пищи, если они проявляются чрезвычайно большое рвение, желая понравиться Джулиану, и во время оргией всегда уводит его в приватную комнату еще до самого начала. Его кровь начинает горчить собственничеством и тем нездоровым его проявлением, в котором Бернард варится, мечется то от жадного желания выпить всю кровь из Джулиана, поглотив его в полном смысле этого слова, до жгучей ревности, в которой обвиняет создателя в том, что смотрел не на него, всегда не на него, и однажды даже чуть не убивает Анну — вампиршу, присоединившуюся к клану одной и первых, а потому являющейся чуть ли не правой рукой главы, с которой тот периодически спит /впрочем, они все периодически спят друг с другом, не связанные ничем, кроме желания получить удовольствие, и не видят ничего зазорного в полигамии, хотя иногда кого-то тянет хранить верность, что тоже не возбраняется, поскольку тоже является чем-то вроде получения нового опыта/. В его клане всегда на первое место ставится комфорт и наслаждение каждого из его членов, но Бернард, продолжая опускаться в пучину собственных темных дум, заводящих его разум в опасные крайности, нарушает баланс, привносит хаос и неудобство в налаженный быт, отчего остальные члены начинают шептаться по углам, а после и вовсе заявляют открыто о том, что хотят изгнания любимчика главы. Джулиан не может с ними спорить, хотя бы потому, что Бернард давно перестает являться его любимчиком, как таковым, становясь кем-то вроде ярма на шее, обузы, инвалида, за которым нужно  следить исключительно из чувства ответственности, и когда молодой вампир замечает изменения в отношении создателя к себе по крови, которую всегда так любил пить, приходит в такую ярость, что пытается убить. Нет сложности в том, что победить его, но есть сложность в том, чтобы так просто решиться на убийство: их связывают долгие прекрасные годы того, что можно, пусть и с натяжкой, назвать любовью, пусть последнее время и оказывается отравлено яростным безумием, и это действительно сложно — делать то, что кажется важным, но чего бы ты предпочел избежать, будь хоть малейшая возможность для реализации подобного исхода. В итоге Джулиан убивает его, пока Бернард плачет в истерике, потому что все происходящее окончательно свело его с ума. В этом случае смерть — долгожданный покой, и в нем нет сопротивления, когда создатель выпивает всю его кровь, наблюдая за тем, как некогда столь желанное тело рассыпается в прах прямо в его руках, оставаясь послевкусием горечи во рту на долгие месяцы, в которые Джулиану кажется, что теперь и сам он сходит с ума, поддаваясь тлетворному влиянию того, что вкусил. Отчасти быть может именно этот случай ускоряет его падение в пучину и скуки и некого апатичного отчаяния — видит другую, темную сторону удовольствия; то, чем можно стать, если слишком сильно погрузиться в собственные желания и жажду их утоления. Он не хочет такой судьбы для себя, но пока еще не совсем уверен в том, что должен сделать, чтобы не стать таким. И через полтора столетия находит Орландо, чтобы в очередной раз рисковать, заставляя парнишку погружаться в пучину удовольствия со слепой надеждой, что не утонет, а найдет в себе силы вынырнуть.
Медленно отстраняется от его бедра, широко мажет языком по уже заросшей ране, собирая капли крови, и, перекатившись, ложиться на спину рядом с ним, чувствуя приятную истому во всем теле, вызванную хорошим сексом и кровопотерей. И то, и другое скоро пройдет: силы восстановятся, и снова можно будет приступать к продолжению изучения друг друга, особенно если они смогут найти, кем перекусить, если, конечно, остальные в бальном зале еще не успели прикончить всех людей — те еще нетерпеливые обжоры. Джулиан ложится на бок, подкладывая под голову руку, локтем которой опирается на кровать, и проводит металлическим когтем по лицу юноши, убирая мокрые от пота волосы с глаз, довольно улыбаясь, как обожравшийся кот: ленивый и сытый.
— Ну что? Тебе здесь нравится больше, чем со своим старым создателем? — лукаво улыбается, зная, что ответ будет положительным, чувствуя это в привкусе крови на своем языке, в своей глотке, но все равно не имея никакой возможности отказать себя в такой шалости, как заставить Орландо произнести эти заветные слова вслух. Можно читать других, как открытую книгу, всего лишь вкусив их крови, но когда что-то произносится вслух, то будто бы становится значимее, существеннее. Словно и правда имеет место быть, а не кажется отголоском собственных мыслей, которые путаешь с чужими: читать кровь тоже нужно уметь, на это уходит вся вечность, потому что каждый оттенок ее вкуса имеет свое личное значение, зачастую связанное с конкретным носителем. У одного кровь горчит от потери, а другого от одиночества, и иногда нельзя так просто сказать, по какой причине она становится более соленой: то обида или усталость? Но Джулиан уверен в том, что Орландо он понимает верно, потому что видит отражение своей правоты в чужих глазах и улыбается: ему нравится быть правым — еще одна вещь, которую даже не пытается скрывать.
[NIC]Julian[/NIC][STA]i can smell your blood[/STA][AVA]https://imgur.com/6hUi0ig.gif[/AVA][LZ1]ДЖУЛИАН, >300 y.o.
profession: скучающий вампир
[/LZ1][SGN]«we have nothing to hide
we celebrate our pleasures»
[/SGN]

+1

16

Весь мир, полный открытий и чудес, полный вседозволенности, безграничный и открытый, сейчас сводится до привкуса оргазма на языке. Орландо не был невинным мальчиком и до своего Учителя, но сейчас будто бы заново открывал себя, свое тело и свои желания. Густые кудри, трогательное, еще слегка детское личико, оно очень скоро преобразится и изменится, оно утратит этот налет новизны и интереса, заострит черты. Время и скука заставят складку пухлых губ саркастично кривиться, изгибаясь так, будто бы ничего в этом мире не может вызвать на них полноценную улыбку. Но до этого еще очень и очень много времени, полного искушений и удовольствий, таких, какие он вкушал сегодня в этом доме. Роскошный антураж для изысканного времяпрепровождение тех, кому наскучили все обычные забавы. Секс уже не такой интересный, еда уже не такая вкусное, вино уже отдает уксусом – все со временем будто бы выцветает. Если кинопленку оставить на палящем солнце, уже ничего невозможно будет рассмотреть. Так же и с вечной жизнью – если предаваться порокам все время, то они приедаются, приедаются настолько, что начинают вызывать отвращение, полное и безоговорочное. Орландо было далеко до этого – юным мальчишкой он бегал по улицам разоренных войной городов, воочию наблюдая сначала то, как колонны солдат покидают родные дома затем, чтобы правители решили таким образом свои проблемы. Все должно было закончится быстро – его братья ушли на фронт из маленького прованского городка, обещая вернуться как можно скорее. Они не вернулись – погибли где-то на берегах Сонмы, в жуткой мясорубке Мировой войны. Города за четыре года опустели, и даже те, кто мужественно оборонялся от наступающих противников, постепенно отчаивались – не было конца и края людским смертям, огню, раненным и увечным. Орландо был слишком юн, чтобы его призывали на передовую, но даже он почувствовал отголоски той бешеной бойни, начатой с убийства эрцгерцога. Сначала погибшие братья, оставившие мать без подспорья на старости лет, а после голод – от того, что некому было возделывать поля, собирать урожай. Мужчины бились за то, чтобы империи заполучили как можно больше территорий, а женщины выхаживали своих раненных с животным отчаяньем. Но мир не успел передохнуть, как началась эпидемия испанки, унесшая не меньше смертей, чем война. Улочки городов обезлюдили, на каждом доме висели траурные ленты, людей хоронили быстро и просто, чтобы не распространять болезни дальше. Именно того, в разоренной Франции, на улочке бедного курортного городка, Орландо и повстречал своего учителя. Того привлекла ангельская внешность юноши, который охотно общался с незнакомцем, столь щедрым, хорошо одетым, пусть и немолодым. Мальчику любой человек за тридцать казался стариком, а это был еще старше – с явными залысинами, но все еще привлекательный и импозантный, он умел расположить к себе. Но ему совершенно не требовалось ничего для того, чтобы расположить к себе маленького мальчика, голодного и остро нуждающегося. Орландо легко согласился уехать со своим любовником куда угодно – у него не было будущего здесь, но была возможность жить в Новом Орлеане в изысканном и шикарном доме, досыта питаться, спать в чистой постели. Он не думал долго, отчаливая вместе с Учителем, который уже тогда начинал заниматься его образованием. Мужчина говорил, что никакая красота не спасет, если внутри кучерявой головы нет ничего. А после… После он превратил живого юношу в бессмертного вампира по собственной прихоти. Момент перерождения Орландо вспоминать не любил – слишком уж больно было умирать, полностью, физически, чтобы восстать уже тем, кем он являлся. Его не спрашивали, хочет он этого или нет, но он должен был стать развлечением на долгие десятилетия, и его мнение не имело никакого значения. Было невозможно уложить в голове то, что вампиры существуют, что они охотятся по ночам, пьют кровь, живут вечно. Что все это не детские сказки, а самая настоящая реальность, скрытая от посторонних глаз. Учитель не слишком любил убивать – он морщился, когда говорил об этом, приучая Орландо питаться от живой жертвы, разрезая ей запястье – такой способ всегда казался недостаточным, мальчик все никак не мог напиться, ему не хватало того, что мог дать донор. Он облизывал губы, снова тянулся острыми зубками к ране, но ему не давали насытиться до конца. Его воспринимали как зверюшку, как комнатную собачку, которая должна скрашивать одинокие вечера своего хозяина. Даже имя – Орландо – он получил от него, вместо своего глупого и деревенского, от которого в воздухе начинает тут же пахнуть дешевым луковым супом. Все дни, проведенные с учителем, были похожи один на другой, все они были полны неудовлетворенности и голода, скучного неинтересного секса и скуки. Если первые годы это была бесконечная благодарность, то после она трансформировалась в иные чувства. Маленький мальчик, подобранный во Франции после чудовищной войны, он не скоро оправился от прошлого, и начал смотреть на мир трезвее, пусть и так же восторженно. Он видел перед собой уставшего вампира, который не считал Орландо кем-то равным, так красивая безделушка для украшения и не более того. Он обращался с ним как с вещью, не слушал и не слышал, не замечая даже как слепая благодарность и поклонение вытекают, будто песок из часов. Тот момент, когда юноша сбежит от него был лишь вопросом времени – прожить вечность в клетке, толком не испробовав ничего интереснее, не попробовав всего, что могло дать положение бессмертного? Это было бы огромной ошибкой.

Первые годы он все не мог забыть разрушенные улицы своего города, не мог забыть уходящие колонны молодых ребят, которые стали потерянным поколением. Многие не вернулись, в другие потеряли смысл жизни, не смогли прижиться и адаптироваться. Будь Орландо всего на несколько лет старше, он бы тоже мог оказаться в траншее, где его одолевали бы крысы, клопы и блохи, болезни, постоянная сырость и неудобство. Человек привыкает ко всем – это аксиома, но к жизни взаперти он так и не смог привыкнуть как следует. С каждым прожитым рядом с Учителем днем, он стойко ощущал, что ему этого мало, что он хочет свободы, но покинуть обитель и остаться одному было страшно. Может, сам бы он и не решился на такой отчаянный побег, если бы не встретил Джулиана. Бесподобного и скучающего, уникального и особенного. Тому тоже было любопытно провести время с восторженным юным вампиром, которому было интересно абсолютно все, что только могло быть. Своего первого человека он убил именно с ним, впервые в жизни наевшись досыта, наглотавшись крови так, что хотелось кричать от удовольствия. В этом человеке удивительным образом переплетался острый ум, прекрасные манеры, безупречная внешность. Но при этом на лице была заметна та печать порока, которой отмечен каждый скучающий гедонист. На грешниках всегда видна эта печать – она кривит их губы сардонической ухмылкой, она наделяет их взгляд такой скукой, какую может расшевелить только что-то необычное. Но чем можно еще удивить вампира, который живет больше трехсот лет? За это время он умудрился перепробовать все, и лишь чужие эмоции еще могли хоть немного насытить его. Ему нравилось то, как его юный друг пробует, делает первые шаги, получает удовольствие от все, что делает – будто ребенок, который только познает мир. Целый век прошел, люди уже не удивляются танкам и могут летать в космос, но их по-прежнему влекут низменные желания, и попытка жить вечно. Орландо об этом даре не просил, он не требовал ничего, он понятия не имел, что в один прекрасный момент переродится. Эгоизм его учителя был поистине потрясающим – он делал только то что желал, совершенно не беспокоясь о мальчике. Тем проще было с ни расстаться, отдаваясь полностью своему новому знакомству. Орлеан удивительный город – здесь сочетается так много культур, что невозможно понять, где заканчивается одна и начинается другая. Юноша заходил как-то к бакору, но тот сказал, что детям тьмы не рады здесь. Дитя тьмы, странно, но Орландо никогда не думал о себе именно так, не понимая на что способен, не зная, чего толком хочет. Знакомство с кланом развязало руки, позволило делать все то, чего так отчаянно хотелось – пить кровь, танцевать до утра, упиваться каждой каплей жизни, пытаясь собрать их все. Самому Джулиану давно все приелось, но он с удовольствием смотрел на то, как его юный спутник с удивлением осознает, что на самом деле значит быть бессмертным, что дают ему его силы. Безнаказанность, вседозволенность, свободу наконец. Он не скучал по Учителю, не хотел бы к нему вернуться. Если так подумать, то он просто жалок – сидит в одиночестве, запертый в своем особняке, наверное, снова с очередным мальчиком, которого никто и никогда не будет искать.
Орландо не искали – он стал одним из тех сотен тысяч пропавших детей войны, которых списали на сопутствующий урон. Мало ли от чего он мог умереть – от голода или болезни, от случайного ранения, в драке. Его не искали, по нему не так много плакали, как по старшим братьям. Сейчас все его родные давно мертвы, в родном городе не осталось никаких знакомых. Так странно понимать, что сам ты только-только учишься познавать жизнь, тогда как люди ха это время успели прожить ее, устать, отчаяться, потерять всякую надежду, а после умереть от старости и недугов. А сейчас, сейчас он учился обходиться без угрызений и морали, заглядывая внутрь себя, отыскивая в самом себе самые потаенные желания, которые никак не давали покоя.

А сейчас… Сейчас он в постели с Джулианом, своим долгожданным десертом, упивается близостью. За стенкой вампиры и люди предаются страсти, кто-то уже умер, кто-то еще бьется в агонии, чувствуя, что пришел его конец. Но здесь, в уединении все спокойно – они пьют кровь друг друга после того, как разделили экстаз, теперь они чувствуют на губах невероятный коктейль, который пьяник не хуже вина или опиума. Для Орландо это точно было сильнее наркотика – пробовать самое ценное, что есть – кровь вампира, отдаваться свою так легко, все это было сродни обряду посвящения. Ритуал, крепче которого не бывает, важнее которого ничего не существует. Мужчина отстраняется от раны на бедре, наблюдая за тем, как она быстро затягивается, а после ведет по ней языком. Орландо этого мало, он ежится, не в силах выразить то, как ему мало сейчас того, что дает Джулиан. Хочется еще и еще, как можно больше, жарче и чаще. Он ложится рядом, гладит металлом щеку мальчика, заставляя того прикрыть от удовольствия глаза. Ленивая ласка, как будто бы он осматривает владения после того, как крепость полностью сняла осаду. Заходи и грабь.

Орландо улыбается словам, касаясб губами руки Джулиана, целуя уже затнувшуюся рану на запястье. - Где угодно мне нравится больше, чем у моего создателя. - Он не лукавит - в нем клокочет отвращение к тому, кто запер его, обращаясь как с вещью, не в силах оценить ее важность. - Мне нравится любое место в мире, если там будешь ты, если там я смогу дотрагиваться... - Он ведет пальцами по гради вверх, очерчивая ключицы, прекрасно понимая, что это лишь самое начало прекрасного вечера. Странно, но сейчас кажется, что такое удовольствие не способно наскучить - оно лишь с новой силой распаляет юное сердце Орландо, который впервые вкусил такой отчаянной страсти. Она выглядит как первая любовь, жаль, что чистоты и невинности в ней нет.

[NIC]Orlando[/NIC]
[SGN]-[/SGN]
[AVA]https://imgur.com/ds74k0a.png[/AVA]

Отредактировано Miles Quinn (2020-09-12 21:26:30)

+1

17

В истории все циклично: рано или поздно круг замыкается, и все начинается сначала. Это сложно заметить, будучи человеком, потому что век их короток — едва ли хватает времени на то, чтобы определиться с тем, кем является и чего хочет по-настоящему, и то многие не справляются с этой, казалось бы, простой задачей, либо умирая раньше, либо прозябая в незнании до конца жизни. Вампиры в этом отношении получают самый настоящий карт-бланш, ведь их время неограниченно краткостью человеческого существования, а потому можно рефлексировать и разбираться в себе хоть до скончания веков, тем более что в помощь для последнего современность столь любезно придумала психоанализ и психотерапевтов, любящих копаться в чужих комплексах и болезненных воспоминаниях. Джулиан же этого стремления к самокопанию никогда не разделял, пусть и пробовал когда-то посещать психоаналитиков надо получения нового опыта, ведь никто не утверждает, что новый опыт непременно должен быть положительным и приятным. В нем достаточно самолюбия и эгоцентричности, чтобы всерьез и надолго задумываться о своих ошибках, потому что веры в то, что эти ошибки действительно стоят внимания, в нем не накопится и на жалкую горсть: разве может такой, как он, действительно ошибаться? Разве есть что-то, что может сделать настолько плохо, чтобы сожалеть об этом? Разве есть хоть какой-то смысл сожалеть о содеянном, потому что всегда лучше сделать, чем не сделать? Разве отрицательный опыт — это не тот же самый опыт по своей сути, пусть и обернутый в легкую горечь осознания того, что можно было сделать иначе и лучше? Психотерапевт пытается говорить с ним об ошибках, убеждая в том, что их нужно признавать, чтобы двигаться дальше, а Джулиан едва ли понимает в тот момент, существует ли это дальше для него, когда в этом мире не остается ничего, к чему бы стремилось его естество с такой же страстью, как оно стремилось буквально ко всему подряд в первое столетие после обращения.
А еще психотерапевт поддевает историю с Марией, пусть и адаптированную под человеческое восприятие, но едва ли ставшую от этого менее болезненной — это единственная ошибка, которую признает за собой, даже если никогда ни под пытками инквизиции, ни перед самим Господом Богом, даже если тот существует, не признается в ней всуе, предпочитая переживать это глубоко внутри, варясь в кипящей смоле собственных эмоций. Если произносишь что-то вслух, это тут же получает негласную, но такую грубую, жестокую, душащую власть над тобой, что уже никогда не освободиться от ледяного металла ошейника на своей шее. Вот только психотерапевт не пытается замолчать, совершенно не понимая, на какую зыбкую почву ступает — по сути начинает идти по болоту, где каждая кочка, выглядящая обманчиво твердой, способна уйти из-под ног, оставляя тебя барахтаться в мутно-зеленой тине, которая поглотит в считанные секунды, сколько бы ты ни барахтался. Как ищейка, почуявшая кровь, пытается вытянуть из него как можно больше, забраться поглубже в голову, что нет никаких сил терпеть — это слишком бестактно, слишком жестоко для оголенных нервов только начинающего проявляться осознания того, как именно поступает со своей создательницей, какие именно чувства испытывает к ней даже спустя столетия, все чаще вспоминая ласковый свет улыбки и сладкий привкус крови, которой та делилась, никогда не скупясь для него, отдавая все, что он только хотел. Конечно, после такого у психотерапевта не остается ни шанса на удачное завершение сеанса: у его крови привкус недоумения и какого-то убогого в своей искренности желания помочь и жуткой, тошнотворной жалости, потому что, судя по горечи на основании языка, он видит в Джулиане кого-то глубоко несчастного и потерянного, но даже если так и является, черта с два вампиру хочется слушать подобные речи.
Ему хочется разодрать чужое тело на части, как обычно дербанят дворовые собаки объедки, вытащенные из мусорных баков, и кто он такой, чтобы отказывать себе в исполнении столь ярких, пусть и столь низменных, желаниях, а после сжигает офис, разливая по кожаной мебели и стенам, на которых висят пафосные дипломы в деревянных рамках виски, припрятанный в нижнем ящике стола прямо под бланками согласия на психотерапевтическую помощь. Пламя задорно пляшет, поглощая все, что попадается ему на пути, когда разгорается сильнее, входит в раж, и вампир наблюдает за всем, стоя на противоположной стороне улицы: вой пожарной сигнализации, отблески красного и золотого в окна, которые начинают трещать от повышения температуры, пожарные машины и толпы эвакуированных людей на улице — это доставляет ему какое-то извращенно удовольствие, что уже кажется чем-то значимым, потому что входит в тот этап своей жизни, когда жизнь становится коротким замкнутым циклом, в котором повторяется так мало всего, но все, что повторяется, набивает оскомину и вызывает желание либо убить кого-то, либо начать биться головой о стену. И то, и другое кажется в его представлении чем-то жалким, абсолютно и беспрекословно недостойным титула герцога, которым когда-то считался. Впрочем, и герцог из него был дурной: испорченный, глупый мальчишка, ввязывающийся в любые авантюры, какие только мог найти, потому что ему было позволено, потому что не было никого, кто бы мог попытаться его остановить. Мария пыталась... Мария пыталась сделать из него кого-то большего, нежели простого бездумного гедониста, чья участь однажды скатится к тому, чтобы страдать в окружении развлечений, не получая удовольствия ни от одного из них. Точно взрослый, которому выпала уникальная возможность оказаться запертым на ночь в магазине со сладостями, больше не вызывающими желания пробовать их все и сразу, но страдающего от диабета, при котором такое количество сахара запросто может ввести в диабетическую кому. Жалкая, жалкая участь. Мария предвидела ее? Видела ли она насквозь его темную душу, от которой в итоге не останется ничего, кроме перманентного чувства усталости? Хотела ли она его уберечь, когда обращала, или это все же было актом чистого незапятнанного эгоизма, когда видишь прекрасную картину, которой непременно жаждешь пополнить свою коллекцию, не задумываясь о цене, потому что желание всегда дороже трат на его реализацию?
Когда-то давно он думал, что она лишь играет с ним, будто он не человек, не вампир, а один из ее пуделей, к которым питала поистине странную для бессмертного слабость, потому что, если учитывать, с какой скоростью двигалось время для нее, эти собаки умирали чаще, чем она могла успеть по-настоящему привязаться к ним, но все равно продолжала их разводить, выхаживая поколение за поколением, оплакивая каждую умирающую собаку с таким неподдельным горем, точно каждый раз прощается со своим ребенком. Впрочем, быть может они и были для нее детьми, которых у нее никогда не было ни в человеческой жизни, ни тем паче в вампирской. Но был ли он для нее еще один ребенком, которого нужно воспитывать и держать на коротком поводке, чтобы не сбежал, наживая себе неприятности, как регулярно делали ее любимые псы, или все же был личностью, заинтересовавшей ее настолько, что ей не хотелось даже думать о расставании? Сможет ли он когда-то ответить на эти вопросы хотя бы для самого себя, чтобы найти хоть какое-то подобие покоя в глубинах темной, мечущейся от безделья души? Был ли он прав, когда считал, что является для Марии всего лишь игрушкой, или все происходящее между ними изначально было чем-то более глубоким, значительным, что он так и не сумел рассмотреть, слишком увлеченный праздничной мишурой, развешенной повсюду, зазывающий вкусить эту жизнь сполна, выпивая до дна все, до чего дотянутся руки, будучи слишком глупым и наивным, не умеющим видеть дальше своего непомерного эго, жаждущего исключительно бесконечной череды новых впечатлений и удовольствия? Ему хочется, чтобы он был прав, потому что тогда можно будет чувствовать удушающее объятие вины в меньшей степени, однако что-то ему подсказывает, что вина гложет его не напрасно, и он единственный, кто подтолкнул ее к краю, заставляя умереть такой страшной болезненной смертью.  Насколько надо желать оказаться в темной пустоте забытья, чтобы выйти на солнце в полдень, позволяя ультрафиолетовым лучам сжечь себя заживо?
Сейчас, в послеоргазменной ленности, мысли разбредаются по углам, как тараканы по своим норам, и пока организм занимается восполнением крови, пока под его боком лежит явно довольный до одури всем происходящим Орландо, отчего-то тянет понастальгировать, будто он уже достаточно стар, чтобы превращаться в одного из тех брюзжащих, раздражающих вампиров, которых всегда осуждал. Но разве рьянее всех не осуждает диктатора другой диктатор, который просто не смог самореализоваться? Или он все же недостаточно стар для подобных измышлений?
— Там было настолько невыносимо жить? — его любопытство тоже ленивое, и едва ли может понять: а действительно ему интересно или просто пытается продолжить беседу, пролезть мальчишке под кожу еще глубже, чем находится сейчас, когда его кровь буквально течет в венах молодого вампира? Значат ли эти вопросы и ответы для него больше, чем попытка заполнить пустоту, предшествующую следующему раунду их только начинающегося постельного сражения? Джулиан пассивно наблюдает за чужими движениями, чувствую жар и ненасытность прикосновений, жаждущих чего-то большего, значительного, позволяя делать все, что захочется, потому что ему самому внезапно захотелось отдать бразды правления в руки молодого чересчур воодушевленного юнца, чтобы посмотреть, насколько далеко тот решится зайти, когда почувствует вседозволенность. Осознание, что можно делать, что только пожелает душа, не только развязывает руки, но и зачастую обнажает самые темные грани сущности, показывая, кто именно перед тобой: лев или ягненок? И пусть Орландо выглядит, как ягненок, в его ярко горящих глазах порой видится огненно-рыжая грива — нужно лишь разбудить хищника внутри него. — О, мой дорогой друг, в мире еще так много всех и всего, что нет смысла зацикливаться исключительно на мне, — гладит мальчишку по голове, приглаживая прекрасные в своей непослушности кудри. — Но сегодня ты можешь брать от меня все, чего захочешь. Считай, что это и есть твой главный подарок, — усмехается, перехватывая чужую руку и горячо облизывая пальцы — один за одним, не отводя взгляда от его глаз, не моргая, но чуть лукаво, многообещающе улыбаясь, чтобы после чуть хрипло рассмеяться, облизывая блестящие от собственной слюны губы. Грязные, банальные уловки, кажется, работают весьма неплохо, а это значит, что Орландо еще предстоит так много постичь — быть может Джулиану даже будет позволено находиться рядом, вкушая результаты этих свершений, как если бы они были его собственными. В конце концов от всего этого есть толк, пока он может чувствовать чужой восторг и нетерпение, вспоминая о том, как это когда-то происходило с ним. Как результаты его изучения окружающего мира вкушала Мария. Если он в некотором роде займет ее место, сможет ли наконец разгадать загадку, не дающую покоя вот уже множество лет? — Чего ты медлишь? — поддевает мальчишку, тихо смеясь, движимый любопытством: что же будет дальше?
[NIC]Julian[/NIC][STA]i can smell your blood[/STA][AVA]https://imgur.com/6hUi0ig.gif[/AVA][LZ1]ДЖУЛИАН, >300 y.o.
profession: скучающий вампир
[/LZ1][SGN]«we have nothing to hide
we celebrate our pleasures»
[/SGN]

0

18

Юноша прикрывал глаза, нежась в объятиях своего любовника, чувствуя его кровь на своих губах – но до расслабленности было еще далеко – он снова был готов наброситься на него, зацеловывая, кусая его кожу – не с намерением разодрать в клочья, а чтобы выразить свою страсть, которую не мог выплеснуть многие годы. Его Учитель считал, что не бывает ничего интереснее чужой покорности – он обучал и вводил мальчишку в бессмертную жизнь, заставлял пробовать новое, но дальше процесс не шел. Это новое день за днем превращалось в рутину: в однообразие вкусов, поз, слов. Ему оставляли книги, заставляя соответствовать чужим ожиданиям. Когда ты юн, и не видел ничего, кроме лишений и нужды, это все вполне могло показаться раем. Но постепенно все это стало сводить молодого вампира с ума – один день был похож на другой, можно бездумно срывать листки календаря, все равно ничего нового не произойдет, все равно ничего особенного не случится. Сытая жизнь после голодной Франции казалась чем-то невероятным, чем-то, что должно вызывать чувство благодарности и обожания у каждого. Но почему-то Орландо все яснее ощущал отвращение к своему господину и Учителю. Например, к его привычке зализывать назад волосы, обнажая проплешины около лба. В таком виде он напоминал гротескное изображение вампира, но никак не напоминал мужчину, которого можно любить. Он никогда и не любил. Сначала это была благодарность за сытую жизнь и вечность, которой у Орландо не было бы в его человеческом теле. А после он стал навевать скуку, потом – отвращение. Ночи, проведенные вместе, не приносили никакого удовольствия, они лишь подхлёстывали пробовать что-то новое, искать наслаждений, пусть и незначительных. Например, убежать за пределы особняка, чтобы слиться с толпой на улице, вдыхая запах свободы, вдыхая ароматы жизни, которой он был лишен в своей клетке напрочь. Именно в одну из таких вылазок он познакомился с Джулианом, который тут же зацепился за ясные глаза молодого и голодного вампира. А дальше все было лишь вопросом времени – это было началом становления несмышлёного юноши мужчиной, знающим, чего он хочет. Правда, пока он еще не понимал, к чему его тянет, жаждалось все, не хотелось упускать ни единого момента. Эта жажда намертво привязала его к Джулиану, слишком красивому, чтобы быть правдой – он ни шел ни в какое сравнение с его любовником, скучным и унылым, запрещающий Орландо все, не дающий уже давно ничего взамен.

- Совсем невыносимо. Он не старался сделать ничего, чтобы меня порадовать. Как будто я вещь, которая всегда будет стоять на полке. – Орландо медленно ласкал обнаженную кожу, чуть надувая в обиде губы. Ему было сложно сравнить секс с Джулианом и секс с Учителем, настолько все было различно. Возбуждение снова проклевывалось, и разрешение делать все развязывало руки. Юноша медленно вел губами по шее мужчины, спускаясь все ниже, прикусывая легонько клыками кожу. - Такие щедрые подарки мне еще не дарили. – Он широко улыбнулся, устраиваясь между ног у Джулиана, разводя в стороны его колени. Язык мягко очерчивал венки на члене, дразня, пока лишь пробуя, будто кончиками пальцев воду – насколько она холодна и можно ли нырнуть с головой.

[NIC]Orlando[/NIC]
[SGN]-[/SGN]
[AVA]https://imgur.com/ds74k0a.png[/AVA]

+1

19

Лень — обратная сторона медали деятельности, и Джулиан подкидывает монетку каждый раз в своей голове, чтобы определиться, каким собой хочет быть в этот раз. Активным? Пассивным? Разницы нет никакой, если хочешь получить от этой жизни все, что только сможешь вырвать из ее когтистых лап, потому что всегда нужно в той или иной мере бороться за желаемое, ведь даже когда кажется, что все тебе просто плывет в руки, так или иначе ты платишь за это свою цену. Он когда-то тоже был из тех, кто считал, что все плывет к нему в руки само собой, тогда как в итоге плата оказалась непомерно высокой: невозможность получать удовольствие от бесконечности и вседозволенности бессмертного существования — не это ли высшая степень наказания для того, кто считал гедонизм своим жизненным кредо? Все вторично так или иначе — даже эти яркие, преисполненные разномастных эмоций взгляды, которые бросает на него Орландо, постепенно оживающий после первого раунда их утех. Его пальцы чутко ласкают кожу: все же чем-то научился у своего создателя, превратившего его в подобие живой /насколько можно применить сие определение к вампиру, конечно/ куклы, которая в итоге сорвалась с нитей кукловода и убежала в свободное плавание. Не без чужой помощи, само собой, но это всего лишь нюансы, коими можно с легкостью пренебречь из-за некоей несущественности, потому что речь идет не о том, кто обрезал нити, а о марионетке, когда-то висевшей на них. Джулиан наслаждается чужими ласками с той же вальяжностью, с какой принимал все остальное: потому что мог себе это позволить, потому что восхищение всегда приводит его в некоторое состояние мирного трепета — никогда не бывает лишнее упоминание о том, что, несмотря на темные депрессивный жизненный период, он еще способен вызывать в других возбуждение и жадность до касаний и собственной крови. Это пьянит, поливает сиропом самолюбие и весьма ощутимо бодрит.
— Я так понимаю, тебе в принципе делали мало подарков, — мягко выдыхает в тихом стоне, когда чувствует горячие губа на своей шее. Зарывается пальцами в кудри парня, мягко массируя кожу головы, таким образом показывая, что полностью одобряет все, что Орландо решает предпринять, когда соскальзывает влажной дорожкой из поцелуев все ниже и ниже. Джулиан усмехается довольно, с легким оттенком предвкушения в уголках губ, позволяя раздвинуть свои колени и давая возможность устроить между ними поудобнее, чтобы дать полноценный доступ к своему члену. Откидывается назад на кровати, чуть прогибаясь в пояснице навстречу игривому и явно умелому языку, позволяя играться с собой, дразниться и вызывать тихие, преисполненные удовольствия стоны, вырывающиеся изо рта вампира без малейшего намека на какое-либо стеснение: они здесь как раз ради этого, а не чтобы строить из себя целомудренных саморитян — пошлость, давно изжившая себя, как мораль, за которую все так любят цепляться в попытке хоть немного обелить себя в глазах других.
Прикрывает глаза, медленно облизывая губы, отдаваясь ощущениям от нахождения члена между жарких и влажных губ Орландо полностью. Никогда не приемлет полумер, считая, что на них размениваются лишь дураки и трусы — никогда не причислял себя ни к тем, ни к другим. Изящные пальцы на стволе члена, который то и дело исчезает во рту любовника: смотрит на все, что происходит у него между ног сквозь полуопущенные ресницы, постанывая все громче, чем глубже и активнее тот заглатывает — хороший, старательный мальчик, жаждущий доставлять удовольствие не меньше, чем получать его. Действительно одно из лучших приобретений в их стройные ряды клана за последние годы, хотя, конечно, не то чтобы в последнее время среди них наблюдался высокий рост числа новичков: погрузившись в депрессию, едва ли имел много дела до всего происходящего вокруг. Чуть приподнимается, чтобы перехватить чужую руку и, наклонившись, жадно и абсолютно пошло облизать пальцы, многозначительно подталкивая их к своему заднему проходу, намекая на то, что готов к тому, чтобы его растянули во время столь потрясающего минета: юноша и правда заслужил поистине значительный подарок. Подается пальцам навстречу с готовностью, работая бедрами, сжимая простыни, взрезая тонкую дорогую шелковую ткань перстнем-когтем — заботится об этом едва ли больше, чем заботится о судьбе людей, которых убивает: спустя несколько столетий жизни приоритеты претерпевают значительную перестановку в иерархической системе.
Продолжает толкаться в чужой рот активнее, уже самостоятельно, потому что чувствует, как пружина наслаждений закручивается внутри все сильнее и сильнее, чтобы после с низким гортанным стоном излиться в чужой рот, обмякая на кровати, восстанавливая дыхания и смотря на Орландо с удовлетворенной томностью, лениво перекатываясь на живот и жутко вульгарно шлепая себя по ягодицу, многозначительно и приглашающе выгибая бровь. Облизывает губы, пересохшие в очередной раз, в ожидании. Монетка выпадает пассивной стороной вверх, а это значит, что молодому вампиру стоит воспользоваться моментом, который столь любезно ему предоставляется.
[NIC]Julian[/NIC][STA]i can smell your blood[/STA][AVA]https://imgur.com/6hUi0ig.gif[/AVA][LZ1]ДЖУЛИАН, >300 y.o.
profession: скучающий вампир
[/LZ1][SGN]«we have nothing to hide
we celebrate our pleasures»
[/SGN]

+1

20

За стенами этой уединенной комнаты раздавались стоны и крики, слышался шорох одежды, звуки голосов, но внутри не был слышно ничего. Собственный уютный уголок для тех, кто собирался предаваться утехам вдали от посторонних глаз. Пока Орландо не был готов к тому, чтобы участвовать в массовых увеселениях – он погружался в этот омут медленно, с каждым шагом заступая на новую глубину. Сначала мутная вода лишь облизывала жадными волнами ступни, заставляя ежится от прохлады, раздумывая, стоит ли заходить дальше. Но упрямый разум заставлял сделать еще один шаг, и вод уже омут по самые щиколотки, манит, терзает. И вода уже не ощущается такой уж ледяной, и тело привыкло к новым ощущениям. Сейчас парень уже не мешкал, быстро шагая, готовый нырнуть с головой, забывая про опасность мутных вод, про нехватку кислорода, про отсутствие страховки. Ничего больше не имело значения – хотелось уйти с головой, ныряя все глубже, пытаясь нащупать дно, если оно вообще было. Было ли оно?

Джулиан был щедр на подарки – он послушно раздвинул колени, давая Орландо удобно утроиться, чтобы медленно, мучительно медленно водить губами по уже возбужденному члену. Юношу завораживала открытость и вседозволенность – всегда холеный и насмешливый Джулиан сейчас одаривал его собой с полной отдачей. Развязывая руки, заставляя прислушиваться к собственным желаниям и мыслям. Губы влажно двигались вдоль члена, с каждым движением проталкиваясь глубже в горло. С учителем все было не так – он не выгибался так поясницей, будто сотканный из чувственных удовольствий – он отдавался с такой же готовностью, как и брал. Никаких условностей и предрассудков – лишь привкус солоноватой кожи на языке. Чужие губы влажно облизывают пальцы, подталкивая их к действиям, и юношу не нужно просить дважды – он мягко ведет подушечками, а после проталкивает одну за одной, двигая внутри тела ровным и неспешным ритмом. Теснота тела заводила неимоверно, а почти неискушенный в сексе Орландо и вовсе путался мыслями, отдаваясь целиком на откуп своим инстинктам. Уже не нужно торопливо отсасывать – член, толкаемый бедрами, резко и часто трахает горло, пока ладонь Джулиана путается в волосах. Есть в этом что-то животное и горячее, заставляющее задыхаться, но не прекращать. Вязкая сперма, стекающая по горлу, стала прекрасной наградой – молодой вампир собирал последние капли, не прекращая двигать рукой – собственное возбуждение било по вискам так, что невозможно было думать ни о чем другом. Мужчина явно был лишен предрассудков, видимо, это то, что приходит с годами, как мысль о том, что попробовать нужно все и научиться получать удовольствие от всего. Орландо лишь учился этому, но уже много понимал без слов – приглашение более чем очевидное, но не хотелось набрасываться на десерт раньше времени, перебивая себе аппетит. Пока он лишь разгорался все сильнее, стекая возбуждением к паху. Юноша мягко оглаживает ладонью изгиб поясницы, округлые ягодицы, а после повторяет путь языком, не упуская возможности легонько прикусить кожу прямо над ямочкой. Он спускался все ниже, разводя ягодицы, чтобы полюбоваться на совершенство чужого тела со всех сторон. Многое в сексе для Орландо было в новинку, например, желание лизнуть анус, заставляя расслабиться под давлением горячего и влажного языка. Все ощущения были незнакомыми, но они нравились, а шумный выдох Джулиана лишь подстегивал не останавливаться. Трахать языком было так же приятно, как пальцами – кольцо мышц раскрывалось от давления удовольствия, готовое принять что-то крупнее. Жаль, что за сотню лет юноша не научился выдержке и терпению, не сумел научиться контролировать самого себя. Не отрываясь от своего занятия, он тянет на себя бедра мужчины, заставляя того встать на колени. Ладонью давит так, чтобы тот прогнулся, похабно и призывно. На такую картину можно было смотреть вечность жаль, что самообладание закончилось еще на минете. Орландо не собирался больше тянуть, проталкивая член сразу на всю длину, замирая лишь тогда, когда тугие стенки обхватывают его полностью. Не сорваться бы, не поскользнуться бы в этот омут, который показал ему Джулиан, и куда так мастерски заманивал, обещая все удовольствия мира.

[NIC]Orlando[/NIC]
[SGN]-[/SGN]
[AVA]https://imgur.com/ds74k0a.png[/AVA]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » can i bite you? oh, i know i can


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC