внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от скорпиуса малфоя [эппл флорес] Сегодняшний день просто одно сплошное недоразумение. Как все могло перевернуться с ног на голову за один месяц, все ожидания и надежды рухнули одним только... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Я рискну и стану ближе


Я рискну и стану ближе

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Рут и Джо
https://i.imgur.com/fPMf5Tg.png
February`2021

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-09-08 10:13:52)

+1

2

Джонатан думает о произошедшем весь вечер: по пути на встречу, фоном во время встречи, когда заканчивает с делами и планирует уходить из офиса. Когда крутит в руках книгу — одну из тех, что читал ей в больнице. Данте. "Божественная комедия". На какой круг определят после смерти его? Или Бог все же смилостивится и заберет к себе? Заезженная пластинка крутиться в голове, пока пытается выловить в хаотичном движении мыслей, воспоминаний и полученной информации самую суть, чтобы получилось найти решение. Решение, которое поможет сделать все лучше. Правильнее. Ему кажется важным сделать все правильно, потому что речь идет о Рут, которая важнее всех мирозданий. Челюсти непроизвольно сжимаются, когда вспоминает речи господина Монтанелли: по-прежнему нет никакого дела до того, что тот наговорил про него /никогда не делал тайны из своего положения в обществе/, но бессильная ярость алым маревом вьется перед глазами из-за того, что тот смел говорить про нее и ей в лицо, не предпринимая попыток поставить себя на чужое место. Не предпринимая попыток понять близкого человека. Разве это в человеческом понимании может называться семьей? Почему люди так не любят придерживаться определений элементов социума, которые сами же и придумывают? И как они определяют, когда правила поведения нарушать допустимо, а когда нет, если чистой, незапятнанной эмоциями логикой руководствуются крайне редко?
Концепции человечности и эмоциональности — древние, как сам мир, — далеки от Грина — непреклонная константа, о которой ему нет нужды напоминать, тем более думая, что подобные банальности способны задеть его. Вот только неумение чувствовать заставляет учиться анализировать и оценивать ситуацию, отчего порой может казаться более человечным, чем кто-то без нейробиологических нарушений — забавная ирония. Господин Монтанелли кажется ему чрезвычайно авторитарным человеком, но даже это в его глазах едва ли может оправдать подобное поведение. Нет ничего удивительного в желании уничтожить обидчика близкого, но желание задеть того, кого считаешь значимым для себя, выглядит самым настоящим кощунством. Вот только есть ли в этом вина исключительно Монтанелли? Джонатан сомневается, что может ответить утвердительно на этот вопрос.
Он все еще помнит слезы, стоящие в глазах Рут, и что-то внутри пронзительно возражает против подобного зрелища. Она уже плакала из-за него, когда лишилась ребенка, и в нем появляется острая необходимость не допускать больше ее слез. Сделать все, чтобы они хотя бы не проливались из-за его поступков и решений. Вот только ему кажется, что в их отношениях есть куда больше переменных, чем можно подумать, и не все их значения зависят от него. Разве может не быть его вины в том, что сегодня к ней в дом пришел человек, позволивший себе грубить ей и называть плохой матерью? Разве может не быть его вины в том, что кто-то, близкий и дорогой для Рут, отворачивается от нее исключительно по причине того, что она посмела попытаться понять убийцу своего ребенка? Разве может не быть его вины в том, что в ее глазах стояли слезы, когда он вынужден был уехать, оставляя ее наедине с этим жестоким стариком, готовым растоптать любого, смеющего не согласиться с ним? Что еще наговорили ей в его отсутствие? Сколько еще слез было пролито, пока никто не видит слабости? Джонатан видит причину ее боли весьма ярко, когда смотрит в зеркало заднего вида на свое отражение. Припухший нос, не сломанный, но ноющий где-то на периферии сознания с остаточным привкусом крови в носоглотке. Будто выцветший от усталости зеленый, разлитый вокруг зрачков. Темные тени под глазами от нескольких бессонных ночей: нужно приложить еще много усилий, чтобы хоть как-то компенсировать вред репутации отца, нанесенный местью Монтанелли, но сейчас есть еще одно срочное дело, порожденное чужими колкими словами.
Все всегда начинается с мелочи: камнепад — с маленького камушка, а ливень — с первой капли. В том, что происходит сейчас с Рут, именно он является тем самым камушком, и пока не случился обвал, ему стоит устранить угрозу ее спокойному существованию, чтобы никто из близких ей людей не решил прийти и оскорблять ее из-за желания посочувствовать тому, кто этого не заслуживает по множеству причин. После его появления в ее жизни начинается бардак, а ведь всего лишь хотел помочь ей справиться с горем. Видимо, и правда благими намерениями вымощена дорога в ад, вот только куда еще может привести Дьявол в любом случае?
Джонатан приезжает к ней затемно, рискуя не договариваться о встрече заранее, но гонимый желанием убедиться, что с ней все в порядке. Убедить, что отныне все в ее жизни наладится, когда не станет катализатора большинства проблем последнего времени. Свои собственные желания в расчет не берет: их всегда с легкостью можно подмять под веру в логичность и верность принятых решений. Только внутри все равно ощущается что-то неправильно звенящее, но вынужденно игнорируемое. Главное верно расставить приоритеты, а в последний месяц одним из главных его приоритетов становится она.
Когда дверь открывается, смотрит молча и пристально, будто пытается запомнить этот момент: хрупкий силуэт в дверном проеме, тонкая изящность черт лица. Порывисто делает шаг внутрь и прижимает к себе, смазано целуя в макушку, чувствуя ладонями острые очертания лопаток, которыми впору резать вены. Линия позвоночника — ровные округлые очертания позвонков, которые так заманчиво хочется пересчитать пальцами. Запах облепихи и чего-то свеже-сладкого. Глубоко вдыхает, и тут же чинно отстраняясь на контрасте с тем, насколько предыдущие действие казалось эмоциональным. Его лицо привычно безэмоционально — нет ничего, что укажет на дальнейшее развитие разговора.
— С тобой все в порядке? Надеюсь, господин Монтанелли не вел себя оскорбительно, когда я ушел, — вот только веры в то, что все было именно так, нет ни на грош. Конечно же вел. Не мог вести себя иначе. Потому что Рут делает неправильный выбор, выбирая кого-то, похожего на Грина: неправильного, умеющего только разрушать и не способного чувствовать. Отчасти он даже может понять подобную точку зрения. В конце концов мать тоже оставила его, потому что был кем-то недостаточным. Рут тоже стоит так поступить.
Вспоминается то, как она говорила, что они вместе. Ему нравится, как звучит это слово: в нем нет места одиночеству, а значит, в своей жизни он был одинок, даже если это длилось столь краткий срок. Даже если едва они расстанутся Монтанелли может привести в действие свои угрозы и убить его. Пожалуй, весьма неплохая сделка — лишь бы больше не причиняли вреда отцу из-за ошибочных расчетов сына /наверняка на похоронах ему даже не доверят коснуться гроба, если в принципе позволят прийти/. Джонатан смотрит на Рут: выглядит усталой и какой-то грустной. Ему хочется, чтобы она улыбалась, но снова причастен к ее печали. Что бы ни делал, все приводит к краху. Протягивает руку и гладит ее по щеке, едва касаясь кончиками пальцев кожи, точно пытается коснуться нежных цветочных лепестков, не сломав.
— Это из-за меня, — говорит уверенно. Вывод легко слетает с губ, как нечто само собой разумеющееся, и они расплываются в легкой смиренной улыбке. — Он оскорблял тебя, потому что мы вместе. И хоть я не понимаю, почему он решил причинить боль тебе, а не мне, но не могу допустить, чтобы кто-то еще так поступал. Ты не заслуживаешь того, чтобы близкие люди отворачивались от тебя из-за кого-то, вроде меня, — рука плавно соскальзывает вниз, повислая безвольной плетью вдоль туловища. Джонатан должен быть сильнее собственной зависимости от ее улыбок и нежности прикосновений, потому что сам выбирает этот путь несколькими часами ранее. — Я не хочу, чтобы кто-то причинял тебе боль, потому что ты позволяешь убийце твоего ребенка быть рядом с тобой. Мне не нравится, что подобное происходит с тобой. Так что я должен уйти и никогда больше не встречаться. Так будет правильно, — в его голосе сквозит уверенность глубокого упрямого человека, сделавшего свой выбор. Это решение кажется ему единственно правильным, потому что логика подсказывает, что так и должно быть. Тот самый ответ на задачу, решить которую до этого ему было не под силу. Главное, чтобы Рут смогла понять, почему он поступает именно так.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

+1

3

"Да иди ты к черту" хотелось выплюнуть в лицо Гвидо. Я многое могу перенести, вытерпеть, переждать и переварить, но не то, что вывалилось на меня сейчас. Он говорил со мной, словно я не способна мыслить здраво, словно я не мыслю здраво уже давно, а это крайне неверно. Крайне неверно указывать мне на то, что я должна чувствовать, как должна действовать, какие чувства питать к тому или иному человеку. Он покинул мой дом в след за Джо и четкое понимание, что более этого человека я видеть гостем не буду накрыло покрывалом уверенности. Так теряют близких, от которых ожидали большего, нежели они способны. Гвидо оказался неспособным принимать меня, не меняя, не искривляя, не подминая под свою реальность. Неспособным смотреть на мою вселенную со стороны, не пытаясь вмешаться в тонкую структуру механизмов. Та к черту! Звони моему психиатру, словно имеешь на это хоть какое-то право. Кто ты мне? Я давным-давно совершенно вменяема, я могу принимать решения и распоряжается своей жизнью, у меня нет приступов шизофрении, я исправно придерживаюсь своего лечения и не сумасшедшая в классическом понимании этих слов. И в моем доме друг должен быть последним человекам, который позволит себе тыкать в меня пальцем и сыпать оскорблениями. Я ощущаю себя тряпичной куклой, которую дергали за нити, указывая траекторию каждому движению, и которая внезапно взбунтовалась. Меня попробовали поставить на место, уверить, как следует вести себя верно, но это давно уже невозможная тактика, ведущая в пропасть. Ничего хорошего не могло получится. Я по сути даже не просила поддержки. Единственное, что нужно было от этого диалога - прекратить травлю. Всё.
Я прекрасно умею расставаться с людьми. Крайне жаль, что это оказалось той точкой невозврата, после которой уже больше не будет ничего совместного. Ни в дружбе, ни в бизнесе, ни в семье. Гвидо сам, своими руками купил билет в один конец. Кто я такая, чтоб пытаться остановить поезд, что несется на полном ходу? Пусть едет, пусть конечная точка окажется той, что стоила потерь в пути. Курю-курю-курю одну за другой, перебирая в голове варианты, устанавливая себе пути для отступления и выстраивая нити за которые нужно дёрнуть для того, чтоб оказаться свободной от Монтанелли. Однажды я пришла к нему, попросив о работе, сейчас же я любезно заверну всю эту работу в конверт, отправив адресату. Набираю на мобильном номер, который никогда не записываю, но всегда помню. К Форду я всё так же не питаю удивительно теплых чувств, но спорить с тем, что он великолепный мастер своего дела - глупо. Я хотела разобраться со своими делами быстро, а быстрее, чем способны сделать это вдвоём, точно не выйдет в одиночку.
- Форд, привет, - выдыхаю терпкий дым, - Есть дело, я оплачу тебе такую сумму, которую запросишь. В ближайшие дни мне нужно отойти от дел в нескольких фирмах, полностью закрыть вопросы по моей части и оформить передачу с концами в вольное плаванье. Мне нужен именно ты, никому другому я не доверяю в такой степени.
Я много потеряю. Я действительно выбрасываю сейчас хорошую долю своего заработка, но мне насколько глубоко наплевать на это всё, что пусть горит синим пламенем. Я заработаю еще больше, я возьмусь за самых нахальных, за самые криминальные дела, за самых отчаянных мошенников и бандитов. Я отмою деньги моральным ублюдкам всех мастей, но никогда больше не возьмусь работать с человеком, которого сочла близким и который позволил себе подобную низость и мерзость в мой адрес. К черту всё и всех. Я не собираюсь жить по чужому писанию. Никакой религии, никаких людей, что пытаются навязать свой устав. Моя жизнь, она только моя и мои решения принадлежать будут исключительно мне. Я буду спать с тем, с кем захочу, буду жить с тем, с кем мне комфортно, буду выбрасывать тех, кто попытается меня унизить и ни о ком никогда не стану жалеть. Удивительное ощущение свободы вновь расправляет мне плечи. На днях Форд приедет ко мне и мы уладим все формальности, хоть сколько на это уйдет сил, средств и времени. И всё. Всё по итогу наладится.
Джо возвращается, когда я уже хорошенько навеселе. Меня наконец-то перестало трусить от злости, я расслабилась. Я направила свои мысли на то, что всё верно, что жизнь самый лучший фильтр для окружения и вот очередной слой, через который не прошли тяжелые металлы, отравляющие внутренности. Рано или поздно подобное бы всё равно произошло, может и хорошо, что сейчас. Я открываю дверь Грину, он обнимает меня, скомкано целует. Он затеял разговор, это понятно, это очевидно. Это необходимость, которая должна следовать за тем неприятным разговором, который был немногим ранее.
- Не говори на него господин, - зло фыркаю, - Он создал тебе те проблемы, которые тебе приходится разгребать и которые еще придется долго помнить. В твоем мире уж точно нет для него ни капли уважения, а после того, что он вывалил на меня...ладно. Не важно. Он ушел навсегда. Больше в моем доме ему нет места, как и в моей жизни.
При ином раскладе я не стала бы настолько бросаться словами, но в силу нахлынувших эмоций, в силу всего услышанного и выпитого после - я имею право выражаться еще куда более грубо.
- Он решил, что имеет хоть сколько права говорить так со мной, потому что я для него не пустое место. Но он ошибся в просчетах. Потому что я больше не та наркоманка, которую будут бить лицом о дверной косят за непослушание, а она после вновь вернётся. Я никому не позволю указывать мне на моё место, рассказывать мне, как я должна относиться к кому либо. Ему следует больше времени уделять своей семье, - почти что рычу. Но последующие его слова вовсе бьют электрическим разрядом. В голове мир идет кругом, я пошатываюсь, хватаюсь за него рукой и ошарашено смотрю. даже сразу не нахожу слов для ответа.
- Правильно!? Так будет правильно? Джо, - я одергиваю ладонь, делаю шаг назад, - Правильно после того, что я впустила тебя в свою жизнь? То есть всё это зря?? Ты хочешь сказать, что мой выбор и всё, что между нами зря? А что не зря тогда?
Я ощущала себя сейчас на месте кого-то из тех, кого бросала я. Когда я умудрялась забираться под кожу, остаться отпечатком на сетчатке, а после без жалости и сожалений уходила. Это моё возмездие за все эти растрепанные души? Такая плата?
- Если ты хочешь меня бросить из-за Гвидо - то вот что зря.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-09-09 19:05:37)

+1

4

Рут смотрит на него: расширенные в удивлении глаза, напряженная линия рта. Кажется, не ожидает того, что он скажет нечто подобное. Того, к какому выводу придет. Джонатан снова маленький глупый мальчик, который неверно решил задачу. Раз за разом провал. Раз за разом вместо признания логичности выводов — непонимание. Хмурится, потому что не может придумать, как правильнее будет все объяснить. Что дело совсем не в ней. Что она самое светлое пятно в его жизни. Что он в этой ситуации паршивая больная овца, которую надо изолировать от остальной отары, чтобы не заразила никого. Чтобы не сделала все еще хуже, чем есть. Она злилась на Монтанелли, а теперь злится на него. Касается, а после отстраняется, отходит назад, как отшатывается от больного проказой. Что он должен сказать, чтобы объяснить? Чтобы дать ей возможность понять, пусть и в последний раз? Смотрит растерянно. Тусклые зеленые глаза выдают усталость, хоть и стоит ровно. Стойкий оловянный солдатик — кто теперь укажет ему верный путь к воинской славы? Кому теперь будет нужен? Окажется в коробке со старыми игрушками, которые однажды отдадут кому-то другому, или же окажется на помойке? Чувствует себя так, точно собирается прыгнуть с обрыва вниз без страховки: все равно никто не боялся смерти.
— Пожалуйста, просто послушай меня, — тихо просит, почти делая шаг вперед, но оставаясь на месте: она уже отступила назад, очертила границу зоны комфорта. Видимо, он достаточно провинился для этого. Нужно ли теперь встать на колени и молиться? В детстве это все равно не помогало получить прощения. Вряд ли сработает и сейчас.— Это не из-за Монтанелли. Не только из-за него, — оказывается так сложно придумать, что говорить. Даже не так. Сформулировать. Он не хочет причинять ей боль, но почему снова причиняет? Почему она смотрит на него волком и практически срывается на крик? Что с ним не так, из-за чего она должна продолжать страдать, когда он рядом? — Из-за меня близкие тебе люди из-за нежелания понимать причиняют боль тебе же. Ранят тебя. Сегодня он, а кто придет завтра? Кто еще захочет сделать тебе больно, потому что ты смогла найти в себе достаточно понимания для меня? Кто будет следующим, из-за кого на твоих глазах выступят слезы? Кто придет оскорбить тебя, потому что ты позволяешь убийце и психу находиться рядом? — не повышает голос и говорит ровно, практически отстранено. Сыплет фактами, пока внутри что-то хрустко трескается, как стекло, в которое попадает мяч. Смотрит будто бы исподлобья, как провинившийся щенок, ожидающий, что хозяин будет недоволен им и может даже несколько раз шлепнет. — И ведь они будут отчасти правы: я психопат. Я убил твоего ребенка и не могу даже извиниться, потому что не сожалею. Я не заслуживаю от тебя ничего большего, кроме ненависти. Это правильно. Мы оба об этом знаем. Не говори мне, что ты считаешь все, что происходит между нами, здоровым, — обреченно качает головой, сжимая руки в кулаки, вытянутый по струнке. Смотрит в пол, на начищенные носки ботинок. И теперь делает ей больно — очередная причина исчезнуть. Потому что так будет лучше для нее — его в расчет брать не нужно.
— Я благодарен тебе за то, что ты первый человек в моей жизни, который действительно попытался меня понять. Без осуждения. Без предрассудков. Несмотря на все, что я сделал. Сколько боли ты испытала по моей вине, но все равно продолжала просто быть рядом. Это было очень важно для меня: чувствовать себя не таким одиноким весь этот месяц, — улыбается кротко, грустно, но смиренно: мальчик, который смотрит в небольшое окошко во двор, где играют другие дети, и дальше продолжает читать "Маленького принца". Четырехлетний малыш, который елозит игрушечной пожарной машиной по кафелю в ванной комнате, объезжая красные лужи из смеси воды и крови. В его жизни никто не собирался его понимать: все пытались заставить быть нормальным, притворяться нормальным — только она вела себя с ним так, словно он действительно нормальный, даже когда не притворяется. — Для меня зря не прошел ни один день из тех, которые я провел с тобой. И я ценю каждый из них, но я не могу допустить, чтобы ты и дальше страдала из-за того, что выбрала меня. Ты достойна уважения и любви, но не того, чтобы окружающие от тебя отвернулись, потому что твое сердце намного больше, чем у всех остальных, — неловко протягивает руку, касаясь ее ладони кончиками пальцев. Мимолетное скользящее прикосновение, как преисполненный нежности поцелуй. Ему хочется поцеловать ее еще хотя бы один раз, но это кажется наглостью в сложившихся обстоятельствах. Рядом с ней он становится наглым и жадным, а потом заставляет ее грустить и плакать. Воистину Дьявол.  — Я слишком ценю тебя, чтобы быть эгоистом и дальше оставаться рядом, несмотря на все беды, которые приношу вслед за собой в твою жизнь. Пожалуйста, пойми это. Пойми меня в последний раз. Я делаю это, потому что ты нравишься мне, Рут, все больше с каждым днем, что возлагает на меня ответственность за то, чтобы ты была счастлива. Я хочу, чтобы ты была счастлива. И потому я не могу учитывать свои желания, когда из-за их исполнения в твой приходят те, кого ты считала друзьями, и говорят в лицо множество жутких вещей. Это недопустимо.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-09-10 07:11:28)

+1

5

Джо говорит то, что всегда говорят при расставании. Каждый человек хоть раз в жизни произносил подобную речь, или же слышал её. Такой себе круговорот брошенных, растоптанных, обиженных. Меня никогда не бросали. Вот так вот, в классическом понимании, чтоб официально, с долгой речью, с виноватым взглядом. Чтоб жалели при этом. А меня не нужно жалеть, мне жалость ваша не нужна, ни к чему. Злость скоро меняется огорчением.
- А ты не понимаешь, да? Не понимаешь, что я уже оказалась около тебя и это уже новая реальность моего мира. Они уже недовольны тем, что случилось, - неужели в очередной раз после того, как я внезапно решилась подпустить к себе кого-то ближе, чем обычно, этот кто-то испугался трудностей. Ведь проще бросить и уйти, чем справляться с тем, что мир валиться на голову осколками битого стекла. Я не из тех, кто прячется от трудностей, хоть со стороны для кого-то возможно это таковым и выглядит. Нет, я стойкий оловянный солдатик, который выдержит абсолютно всё, что выпадет картами, дорогами на линии судьбы. Не раз это уже успела доказать.
- Что если кто-то придет и захочет сделать мне больно, но никого рядом не окажется. Ты готов был закрывать меня своей спиной от всех и каждого, но как только образовалась действительная угроза - отказываешься от своих слов.
Всегда проще опустить руки, сказать, что не по плечу или не по карману. Спрятаться в безопасный кокон, закрыть уши и сделать вид, что это не про тебя, что чужие проблемы не играют для тебя никакой роли. Бросить краткое "держись" и отвернуться. Так всегда легче - это путь наименьшего сопротивления. Дело в том, что я не считала Джо тем, кто поступит подобным образом, он создавал впечатление мужчины, идущего до конца, раз слово своё дал.
- Да, Джо, ты уже убил моего ребенка, но когда я дала тебе шанс, я верила твоим словам. Получается, что эта вера была зря. Вот что горько и обидно. И я не считаю, что то, что происходит между нами - нормально или здорово. Ни я, никто другой так не сможет выразится, - слезы как-то сами по себе выступают на глаза, закрывают пеленой четкость картинки. Словно резко упало зрение и срочно нужно надеть очки. Может быть они помогут? Едва ли. И я смахиваю непокорную слезу со своей тощей щеки длинными холодными пальцами. Ничего-ничего, уверяю себя, как и следует главной героине, я поплачу, успокоюсь, отброшу волосы назад и пойду дальше собственноручно побеждать драконов.
- Ты не хочешь делать мне больно, но ты уже делаешь тем, что хочешь бросить меня, - пожимаю плечами, сообщая такую очевидную истину. Мне не хотелось, чтоб Грин стал очередным предателем, к которому я никогда не решусь вернуться, который останется воспоминанием сахара вперемешку с битым стеклом, мелкой крошкой, царапающей горло и пищевод. Когда он касается моей руки, я крепко сжимаю его пальцы в своей ладони. Цепляюсь, словно без этой руки утону.
- Друзья никогда не станут говорить мне того, что говорил мне Гвидо, понимаешь? Семья будет всегда рядом, каким бы плохим и ужасным ты бы не был. Это и отличает своих от чужих, ведь чужой, сколько бы хорош он не был, никогда не будет принят. Свой принятым окажется, даже на дне, - я делаю шаг к нему, привычно кладу ладонь на его щеку, - Если я тебе нравлюсь, если ты говорил мне о том, что твоя жизнь принадлежит мне, если ты говорил, что не уйдешь от меня, пока не надоешь, то почему ты говоришь, что уходишь сейчас? Очень легко отказаться, очень легко уйти и куда сложнее стоять против ветра, получая новые удары. Ты хочешь оставить меня бороться со всем этим в одиночестве?
Отпускаю его руку для того, чтоб провести по груди, подкрадываюсь пальцами к пуговицам на его рубашке. Расстегиваю верхнюю, затем следующую, следом еще одна. Хочу снять с него эту чертову рубаху, хочу переступить рубеж, дать ему понять, что на самом деле испытываю, чего на самом деле хочу, насколько далеко всё зашло. Давно зашло, еще тогда, когда мы проводили вместе выходные в его укромном уголке. Дать ему ощутить, что совершенно ненормально он сделал меня своей, возможно, не желая того, не отдавая тому отчета. Я касаюсь поцелуем его губ, если и бросит меня, то только только лишь после. Спускаю ему рубашку с плеч, обхожу со спины, обижаю касаниями поцелуев теплую кожу, оголяю шрамы на его спине.
- Кажется, я люблю тебя, - тихо говорю куда-то в затылок. Не понимал разве этого? Разве действительно хочет уйти от меня?

+1

6

В шахматах есть положение — цугцванг, когда любой ход игрока ведет к ухудшению его позиции. Джонатан думает, что сейчас для него тоже наступает цугцванг. Мечется крысой, запертой в клетке, из которой нет выхода. Каждый сделанный шаг, каждое предпринятое действие заканчиваются ее болью. Ходит, как по ленте Мебиуса, без возможности изменить хоть что-то. Смотрит бездомным котенком, сидящим в коробке возле мусорного бака, потому что не понимает. Окончательно путается в собственных мыслях, которые так отчаянно конфликтуют с тем, что она ему говорит. Трется о ее руку щекой так привычно, практически не задумываясь, потому что не понимает, как можно поступить иначе. Привязанность к ней корни дает глубоко, прорастая через все нутро, и есть сомнения в том, что их получится когда-нибудь вырвать, даже если сегодня последняя встреча.
Ему не хочется ее оставлять — он должен ее оставить.
Ему не хочется быть рядом и делать ей больно — он делает ей больно, пытаясь оставить.
Ему не хочется быть причиной бесконечных конфликтов в ее жизни — он уже является такой причиной.
Ему не хочется отказываться от нее — он должен отказаться, чтобы не превращать ее жизнь в хаос.
Он ей нужен — он приносит только боль.
Он обещал всегда быть рядом — он пытается нарушить обещание.
Он хочет защитить ее от всего мира — он не может защитить ее от себя.
Он не хочет быть причиной ее слез — он заставляет ее плакать своим решением.
Каждое утверждение противоречит другому, конфликтует со здравым смыслом. В голове все перемешивается, отчего становится невозможно понять, что правильно, а что нет. Как будет логичнее? Какой выбор будет рациональнее? Что ему нужно сделать, чтобы она не плакала? Что ему нужно делать в принципе? Слишком много возможных исходов. Слишком много эмоционального, а оттого совершенно непонятного. Задача, у которой нет единого решения — только разброс бесконечного множества значений. Хитрый замок, к которому никак не получается подобрать ключ или отмычку — все ломается в руках, едва оказывается в замочной скважине. Путается в мыслях и рассуждениях, а Рут даже не дает ему времени все обдумать. Взвесить "за" и "против". Проанализировать исходные данные и возможные пути решения. Ее пальцы решительно расстегивают пуговицы на его рубашке, а он смотрит в ответ растерянно, непонимающе: в голове самый настоящий кавардак.
— Рут, — тихо срывается с его губ практически молитвой. Будто ее имя способно заменить все толковые словари мира. Будто именно это имя — ответы на все заданные вопросы и те, которые еще когда-либо зададут. Маленький потерянный мальчик — она злится на него, наверняка злится. Нарушает свои же обещания, пытается уйти в тень, когда, наконец, осознает всю разрушительность собственного присутствия в чужой жизни. Почему не догадался раньше? Должен был догадаться, предусмотреть, рассчитать вероятность. Оголенную кожу обдает легкой прохладой, когда она снимает с его плеч рубашку. Ее губы едва ощутимо горчат табаком и алкоголем. Джонатан прикрывает глаза, все еще не способный решить, что ему делать. Она спрашивает, чего он хочет, но желания абсолютно противоположны — если выбрать одно, другое совершенно точно не исполнится. Так мало людей, которые действительно интересуются тем, что делает он, а в ответ не может ничего, кроме задумчиво молчать, пытаясь найти ответ среди хаоса в голове. Ему нравится, когда все логично и рассортировано, стоит на своих местах, но теперь все валяется, где придется, и из-за этого бардака так сложно быстро принимать решения.
Ее дыхание щекочет затылок. Джонатан замирает, когда она говорит. Пытается убедиться, что с ее губ срывается именно то, что слышал. Разве можно любить кого-то вроде него? Можно любить убийцу детей и неспособного испытывать эмоции психопата? Он заставляет ее плакать даже сейчас. Он заставляет ее злиться и причиняет боль. Так за что? За что его любить? Даже мать его, кажется, совсем не любила, почему любит эта женщина? Медленно поворачивается к ней лицом. Смотрит с обреченностью приговоренного к смерти. Большим пальцем стирает влажные следы от слез на ее лице.
Я совершенно тебя не понимаю. С самого начала ты всегда была задачей, не поддающейся решению. Переворачивала в моей голове всех вверх дном, заставляя путаться раз за разом, — тихо шепчет, ласково убирая волосы с лица ей за ухо. — И я не могу сделать, кажется, ничего, чтобы ты не злилась на меня. Чтобы не причинять тебе боль. Я пытаюсь сделать так, как мне кажется, будет лучше, а ты разбиваешь в пух и прах каждое мое решение, говоря, что все неправильно, — гладит по щеке с нежной жадностью, тонко вибрирующей внутри. Ему хочется владеть ею. Ему хочется, чтобы она и дальше владела им. Темное, жестокое желание, зудящее в костях. Не об этих ли деструктивных порывах, которые могу загнать его в гроб, говорил отец? — Но я хочу быть эгоистом. Быть рядом с тобой, даже если ты станешь страдать из-за этого. Увезти тебя в лес и никогда не выпускать из охотничьего домика. Забрать тебя у остального мира, пусть это и будет  неправильно. Вот только разве этого ты достойна? — пальцы скользят с щеки на подбородок, хватая его, точно боится, что захочет отвернуться. Цепко, не желая отпускать. Видит ли она сейчас Дьявола сейчас внутри его зрачков? Темных, будто бы поглощающих всю зелень радужки. — Ты сводишь меня с ума, понимаешь? Я уже не понимаю, как будет лучше, — прижимается лбом к ее лбу, делая глубокий вдох. Ему хочется что-то решить, но разум подводит его впервые за всю жизнь. Не помогает найти выход из лабиринта возможных вариантов развития событий. Но она рядом. Она смотрит на него. Она заставляет его сомневаться во всем, в чем был уверен. Снова. Неужели это и есть эмоции, которые люди испытывают? Как у ни получается делать это и оставаться психически здоровыми?
— Не хочу оставлять тебя, — выговаривает на выдохе, практически скороговоркой, обхватывая ее лицо руками и жадно, медленно целуя, не желая отрываться даже для того, чтобы сделать вдох. Поддается иррациональному, что тлеет внутри, отдается отголоскам эмоций, которые еще может испытывать его дефективная сущность.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-09-10 20:47:26)

+1

7

Не знаю, как устроен его мозг, не понимаю, как работает восприятие эмоций, но могу понять, что те слова, которые он говорит мне дальше - это точно о чувствах. Каждое слово, каждый слог, каждое умозаключение находит отклик в моем сердце. Заставляет его стучать чаще, громко отбиваться перебоем молотков в висках. Когда мы влюблены, мы такие идиоты. Все. Каждый без исключения. Любовь - то едкое, вредное чувство, заставляющее идти на риски, делать опрометчивые поступки, забывать об осторожности. В те краткие странные времена, когда пляска гормонов помутняет наше создание, мы способны таких дел наворотить, что до конца жизни сил не хватит привести в норму, но это естественное нормальное явление для каждого человека, каждого без исключения. И каким бы особенным не был Джо, он так же как и прочие сходит с ума от того, чего не понимает. Я не хочу думать сейчас, я не хочу анализировать ни-че-го. Я хочу отдаться ему и получить всего его взамен. Целиком и полностью. И если даже часом позже он всё так же уверенно будет желать бросить меня, уйти, хлопнуть дверью, пусть. Пусть так и будет, не буду жалеть, не буду мучится от того, что хочу сделать. Скорее наоборот, если не сделаю, если не отдамся, если не получу своего, буду кусать локти, сожалеть об утраченном, не достигнутом. Ведь всегда между да и нет следует выбирать да. Незавершённость действия убивает, мучает, терзает, возвращается ночами, снами, воспоминаниями, мыслями о том , как могло было бы быть если бы. Эти бесконечные если бы, о которые мы расшибаем лбы день ото дня, упираемся в стены собственной трусости. Нет, нет, нет, я не трус. Я банши, принимающая облик незабываемой красоты, манящая и кличущая беду. Вокруг меня безумцы и смельчаки, Джо из обеих категорий. Как занятно получилось. Не правда ли?
- Для того, чтоб я была твоей, не нужно запирать меня в лесу. Разве это не очевидно, что я итак твоя? - закрываю глаза, когда он касается моего лица, когда он касается лбом моего лба, - Не оставляй меня никогда. Никогда и ни за что. Раз уж ты принадлежишь мне, будь со мной, живи со мной, оберегай меня, держи в своих руках так крепко, словно во мне и есть источник жизни.
Я говорю достаточно громкие слова, возможно, требую совершенно невозможного, но это производственная от того, что происходит у меня на душе. Это тот огонь, которым я охвачена с головы до ног. Это то вожделение, которое наполняет мой пьяный рассудок. Я чертовски хочу его. Хочу его так, как любая нормальная женщина хочет своего мужчину. Хочу ощутить себя желанной, востребованной, необходимой, хочу оказаться в его руках, почувствовать власть над собой.
Черт пойми каким образом оказываемся в моей спальне, попутно даже не открываемся от бесконечной череды поцелуев. Он сидит на краю широкой кровати, смотрит на меня снизу вверх, я стягиваю футболку, оказываясь в черном кружевном бра. Всегда отдаю предпочтение черному, за редким исключением, когда под воздушной тканью видно цвет нижнего и требуется сокрыть его чем-то телесным, незаметным, неуловимым. Хочу целовать его. Залезаю на матрас, на коленях обхожу со спины. Целую плечи, затем ниже к спине. Обвожу линией поцелуев каждый его шрам, словно языком стараюсь стереть четкость линий. Скольких приходилось целовать, никогда не испытывала подобного смущения. И за показательной смелостью скрываю свою неуверенность. Не находится ни единого пошлого слова, которые обычно нашептываешь тому, кто должен на эту ночь стать твои персональным рыцарем.
- Я так хочу тебя, - шепчу ему на ухо, обжигаю горячим дыханием. Грудная клетка вздымается от каждого глубоко вдоха, я не слышу ничего, кроме звука своего пульса. Черт, он сводит меня с ума, я не могу и не хочу сдерживаться, да и зачем? Зачем ограничиваться, к чему какие-то условности, правила. Какие правила могут быть если здесь и сейчас два человека хотят друг друга абсолютно обоюдно. Мне хочется быть с ним единым целым, залезть под кожу, слиться в симбиозе, где разрыв значит смерть для каждого организма. Усыпаю шею Джо вереницей влажных поцелуев.
- Раздень меня, обнажи, оголи, будто нерв, возьми меня так, как ты того хочешь.
Внизу живота характерно тянет. Ожидание соблазняет, рисует картины в сознании, в предвкушении кусает губы, крутит соски. Момент сближения оттягивается, тянет тетеву, готовясь выпустить стрелу прямиком сквозь сердце каждого из нас и нас двоих одновременно.

+1

8

Ему всегда казалось, что воспринимать мир через призму логических умозаключений и рациональности намного проще. Вернее. Легче. Когда между причиной и следствием есть четкая взаимосвязь, все становится намного понятнее, объяснимее. Джонатан верит в то, что любое событие можно описать четко и лаконично, используя аналитику, способную, казалось бы, открыть тайны всех мирозданий. Верил. Сейчас ничего не получается объяснить, как не получается построить четкую иерархическую систему взаимосвязей между всем, что произошло, и что происходит сейчас. Его дефективные нейробиологические взаимодействия не справляются с нагрузкой, оставляя ощутимый привкус непонимания. Для Рут же все кажется таким простым и понятным — в противовес ему. Почему сейчас для нее все понятнее? Что ему сделать, чтобы тоже это понять? Выбирает просто поддаться ее видению ситуации, ее пониманию, потому что настолько обескуражен очередным неверным сделанным решением, что совсем не понимает, как верным будет поступить дальше. Это оказывается легче, чем предполагал изначально.
У нее податливые, мягкие губы, от которых не хочется отрываться и, кажется, они собирают телами несколько углов, точно их ведут какие-то древние, низменные инстинкты, и добираются до спальни, не пытаясь оторваться друг от друга, чтобы хотя бы видеть, куда они идут. Джонатан спотыкается о порог, когда практически уже оказываются у самой кровати, но это даже не имеет никакого значения, потому что он тонет в происходящем и было бы кощунством попытаться все прекратить. Запах ее волос. Горьковатый привкус виски. Соль от пролившихся слез на ее щеках. Ее гибкое, изящное тело, которое так и льнет к нему. Рут вся словно кошка, которая ластится и просит почесать ее за ушком. Как можно отказать в подобном? Ему и не хочется. Губы пересыхают от судорожности, хаотичности поцелуев, и облизывает их, когда они отрываются друг от друга. Садится на край кровати, смотря на нее снизу-вверх: уже припухшие губы, взъерошенные волосы, алеющая кожа в тех местах, где его поцелуи были особенно настойчивыми. Она смотрит на него жадно, широко открытыми глазами, когда снимает с себя футболку. Судорожно вздымающаяся грудь, тонкое кружево бюстгальтера. Не помнит, когда все было так важно и значительно. Было ли когда-то? Девушки из прошлого — смазанные пятна вместо всех их лиц. Они присутствовали в его жизни лишь потому, что для студентов в том возрасте, в котором был, нормальны сексуальные связи, а ему всегда было нужно выглядеть нормальным. Его тело их хотело — его разуму было неважно. Но важно сейчас.
Делает глубокий вдох. Расширенные зрачки. Напряжение во всем теле. Легкие разряды статического электричества в тех местах, где ее пальчики касаются его кожи. Рут забирается на кровать, забирается ему за спину, забирается ему куда-то под ребра, и сердце бьется чаще. Иронично: сердцебиение не учащается, когда убивает кого-нибудь, но буквально сходит с ума, стоит ей прикоснуться губами к его шрамам. Задерживает дыхание, будто иначе может спугнуть мгновение. Будто иначе она исчезнет. Разве она может быть реальной прямо сейчас? Рядом с таким, как он? По коже беспокойно сбегают мурашки. У нее хриплый, горячий голос, на который резко поворачивается назад, забираясь на кровать уже с ногами, стоя на коленях на матрасе прямо перед ней, как когда-то давно стоял перед иконами и молился. Насколько будет богохульством молиться ей. Обхватывает ее лицо, жадно прижимаясь губами к губам, потому что это кажется чем-то необходимым. Более необходимым, чем даже дышать, спустя некоторое время легкие начинает жечь. Это неважно. Все остальное неважно, кроме сладости ее поцелуев и быстро бьющегося сердца под ребрами, ритм которого чувствует, когда кладет ладонь ей на ключицы, чуть неловко, осторожно опуская их ниже, по груди, на живот. Жарко и тесно в одежде. Температура в комнате поднимается на несколько градусов, или поднимается температура внутри его тела? Застежка бюстгальтера поддается не с первого раза, но ему не занимать упорства и терпения. Мягко опрокидывает ее на кровать спиной вниз, нависая сверху, упираясь на ладони, расставленные с двух сторон от ее головы. Снова наклоняется, чтобы поцеловать нос, лоб, губы, подбородок — хаотично и бестолково, без какого-либо логического порядка. С ней не получается быть логичным. С ней внутри ворочается, просыпаясь, что-то темное. Деструктивное. Они сейчас в равных положениях: оголенные выше пояса, разгоряченные. Медленно опускается поцелуями ниже: по бархатной коже на шее, которую так соблазнительно вытягивает, совершенно глупо в бесстрашии оголяя перед хищником; по острым линиям ключиц, о которые точно можно порезаться, если прижаться чуть сильнее; по твердым навершиям сосков, нежно обводя их языком; по впалому животу, так судорожно сжимающемуся. Замирает, добираясь до шрама в низу живота: еще свежему, наверняка зудящему. Поднимает голову и смотрит ей в глаза.
— Мне нужно было принять иное решение, — не может извиниться, потому что не сожалеет в той мере, в какой должен, но признает ошибку, сделанную при выборе наказания. Его голос хрипит, а губы блестят от слюны, Грин наклоняется, нежно выцеловывая каждый миллиметр рубца, пока пальцы разбираются с пуговицей и молнией на джинсах, чтобы стянуть их чуть позже вниз вместе с нижним бельем, как следом стягивает с себя всю оставшуюся одежду. Они равные и нагие, будто между ними исчезают все тайны, но прикосновений все равно мало, отчего каждая клеточка тела словно зудит в нетерпеливом ожидании. Гладит ладонями ее бедра, колени, голени, продолжая целовать шрам, точно это поможет стереть его с кожи. Не хочет, чтобы она думала о том, сколько боли ей принес тот его поступок. Не хочет больше причинять ей боль. Хочет, чтобы придерживаться этого решения было и в дальнейшем ему под силу. Влажной дорожкой из поцелуев еще ниже, на внутреннюю поверхность бедра. Ласково и нежно, как ставит себе целью покрыть поцелуями каждый клочок ее сладкой бледной кожи. Языком на клитор, аккуратно, медленно, чтобы понять, как ей нравится. Жадными ладонями по животу, выше, к груди. Она явно хочет его: жаркая, влажная, терпко пахнущая — вся для него. Все вокруг будто в размытии, но ее лицо видит четко, когда подтягивает ее ближе за бедра, разводя их осторожно, точно все еще оставляет путь для отхода, точно кому-то из них он все еще может быть нужен. Входит в нее медленно, давая им обоим привыкнуть к новым ощущениям, с тихим стоном утыкаясь в основание ее шеи от острого, почти болезненного наслаждения. В голове по-прежнему как-то звеняще пусто и темно, словно все мысли отступают по углам, оставляя только все, что связано с этим моментом и ею. Перехватывает ее запястья, заводя их наверх, прижимая к кровати, медленно зацеловывая шею, начиная двигаться чуть быстрее и глубже. Смотрит ей в глаза — зелень его взгляда теперь похожа на болотную тину — замутненное страстью восприятие. Хочется больше, хочется всю ее, и того, что есть, получается мало. Прижимается лбом ко лбу на несколько секунд, переводя дыхание, замирая внутри ее пульсирующего, жаркого нутра, а после отпускает руки, чтобы подхватить под бедра, чуть приподнимая их, увеличивая темп фрикций. Сжимает пальцами сильнее, потому что зверь внутри недоволен, зверю хочется еще, и никакие убийства несчастных ланей и пускание их крови по заветам отца вряд ли помогут. И никто не укажет, как правильно с ним справиться, когда хочется выгрызть свое имя на ее коже, чтобы больше никто не смел думать, что может касаться.
Снова наклоняется к ней, цепко хватая пальцами за подбородок, заставляя поднять голову выше, чтобы смог дотянуться поцелуем, скользнуть языком в рот, выскальзывая из ее лона на долгие, обидные, несколько секунд, чтобы сменить позу, переворачивая ее на живот, открывая себе доступ к спине. Проводит ладонью по позвоночнику, как намечает путь, который позже пройдет влажной дорожкой поцелуев до самого копчика, обходя языком выпуклость каждого позвонка. Линия, вокруг коей продолжает выцеловывать кожу, когда начинает втрахивать ее в кровать, путаясь пальцами в ее коротких волосах. Целует плечо, мочку уха и со сбившимся дыханием шепчет:
— Я никогда не уйду от тебя. И не дай уйти тебе. Ты моя, Рут, моя.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

+1

9

Каждый его поцелуй взрывом электрических разрядов, словно точечно током по раскалённой коже. В нетерпении, в ожидании каждого его последующего прикосновения жаркими губами, что несомненно обрушаться головокружением. Всё ниже и ниже сильнее острота, накал чувств. Странно всецело, спеполощающе ощущать себя только его. Здесь и сейчас. Влажные поцелуи по линии рубца, который он же мне и нанес. Черт, почему-почему-почему ему это безоговорочно простила, отпустила, оставила в прошлом. Почему так отчаянно хочу своего почти что убийцу. Раствориться в этом мгновении, словно таблетка витамина С в газировке. Сжимать одеяло, стонать и метаться между тем, чтоб он прекратил и продолжал свои ласки.
Он никогда не извиняется, потому что не ощущает себя виноватым, потому что не может, или не хочет, или его попросту этому не научили. В точности, как это никогда не делаю я. Всегда приходить с таким лицом, словно мне дозволено всё, и от этого чаще всего всё и будут позволять. Удивительное сходство там, где казалось бы не должно быть ни единой точки соприкосновения. А вот их оказывается сколько, кожа к коже наждачной, колется, трётся, горит адским пламенем. Если ад существует, насколько ярко будем гореть на костре мы с Джо? Сколько мук за грехи будет уготовлено после смерти? И плоть нашу будут раздирать с той же яростной страстью, с которой сейчас мы друг к другу жмёмся - практические единое.
Я сдаюсь, полноценно уступаю бразды правления Грину. Оказываюсь в его руках податливым пластилином - куда направит, такой и буду. Ощущаю его силу, его власть надо мной. Хочется сказать, чтоб сделал больнее, сжал сильнее, заткнул мне рот - ни единого звука. Чтоб стоны под его ладонью превратились в невнятное мычание. Чтоб отпечатки пальцев остались на бедрах немым напоминанием того, как его животное желание вырывается из под контроля, выпуская совершенно не того Джо, которым он предстает перед миром. Только мой Джо безумен, на него невозможно подобрать управу, он рвет и мечет, он буря, ураган, торнадо, ядерная боеголовка, что вот вот взорвется, сметая всё на своём пути, не жалея никого и ничего. Только мой Джо останавливается, практически доведя до оргазма для того, чтоб сменить позу, но после завершает начатое. Следом за первой волной экстаза вторая вспышка, не хватает сил даже для того, чтоб удерживаться на трясущихся руках. Нет сил для того, чтоб ответить ему на его слова, но мурашками по коже от последнего "ты моя".
Странно устроен человеческий мозг. Когда мы влюбляется исчезают все, кто был до, кто так же, как и он сейчас, шептал, задыхаясь от наслаждения, от того, что и вправду считал, что способен сделать меня своей. При этом каждый предыдущий безоговорочно ошибался в своих столь смелых суждениях. Я всегда оставалась ничья. Даже не своя, что уж говорить о каких-то там третьих руках. Но не в этот раз. В этот раз на выдохе хотелось сказать, что да, да, черт возьми, твоя. Ненормально, неправильно, иррационально, твоя. И приручил меня непонятно как, не ясно какими нитями приковал к себе, а деться от них уже никуда, никуда не могу! Таю под ним, растекаясь сладким пломбиром на жарком Калифорнийском солнце. Наслаждаюсь ощущениями целостности, каждый толчок стоном с пересохших губ. Кажется, что даже на это не хватает сил. И после того, как он заканчивает, продолжаю лежать на животе, прижмурив глаза, продолжаю наслаждение от сладкой неги, что теплом растекается по телу. Приятная расслабленность. Пляска гормонов, от которых на лице довольная счастливая улыбка. Наконец-то осознаю сколько выпила до. Кровь, бушующая по венам, разнесла алкоголь, повысила градус. О нет, сейчас я не несчастная женщина, которая ведёт войну со своими же, в попытках доказать то, что имеет право жить так, как ей хочется, жить с тем, с кем ей нравится, с вереницей проблем у себя за спиной. Нет же. Сейчас я любима, желанна, оттрахана, в конце то концов. И все завтрашние трудности будут завтра, а сейчас только близкий сердцу любовник рядом, который громко дышит, восстанавливая скорость пульса. И хочется улыбаться, вальяжно подтягиваться на смятой простыне. Выслужила у мира эти минуты без единой дурной мысли.
- Подай мне сигареты? - рукой показательно тянусь к тумбочке, естественно безрезультатно. Не хочется даже шевелиться для того, чтоб тело запомнило все его прикосновения. Не хочется возвращаться к реальности, к дерьмовым мыслями. Только выдыхать дым из лёгких, прям в постели, не заботится о том, что она будет неприятно пахнуть табаком. И стряхиваю пепел на отполированный паркет глубокого винного оттенка.
- Теперь, как в любой сказке, принц перестанет относиться с былым трепетом к своей принцессе, ведь не осталось в ней никакой тайны? - спрашиваю Грина. И дело даже не в том, что мы переспали, дело в сказанном мной признании до этого. Стоит ли мне жалеть, что поддалась чувствам, импульсу, что сорвала с языка несколько значимых слов.

+1

10

В нем не так много эмоций, как и нейронов, которые отвечают за их передачу — заводской брак без возможности возврата и корректировки. Но сейчас то немногое, что испытывать способен, кажется, подвергается сенситивной перегрузке. Слишком много всего и одновременно, и его ведет, пока в голове что-то резко и остро искрит, потому что ее кожа солонит на вкус. Потому что она так сладко стонет. Потому что сейчас, в этот момент, даже если потом все изменится, она принадлежит только ему — самое ценное приобретение, которое стоит запереть в шкатулке на ключ, чтобы никто никогда не добрался. Хочется поставить на ней метки, расписаться разноцветием гематом и алеющими засосами, но пока что находит в себе силы, чтобы сдержаться. Даже если темнота внутри просит быть грубым на грани с жестокостью. Удерживает контроль, пусть и сжимает бедра слишком сильнее, чем требуется.
Поцеловать между лопаток, протяжно выдыхая финальный стон, чувствуя дрожь ее тела своим. Опуститься поцелуями вниз, где в ямочках на копчике блестит пот, как вода в горных озерах. Перекатывается на бок, судорожно облизывая пересохшие губы, проводя ладонью по волосам, зачесывая вечно спадающую на глаза челку назад, чтобы не мешалась. Смотрит на нее с остывающим звериным неистовством, сдирая с нижней губы кожицу, когда в очередной раз проводит по ней языком, и во рту чувствует привкус крови. Как бы ощущалась во рту ее кровь? Одергивает себя, жадно осматривая ее обнаженное тело, потому что появляется возможность сделать это не спеша. Насладиться зрелищем. Запомнить изгибы и плавные линии. Между ними нет стеснения — только отголосок минуты назад бушевавшей страсти. Угли, которые можно с легкостью раздуть, когда появится необходимость.
Тянется молча за сигаретами, исполняя их просьбу, и комнату, пропахшую сексом и потом, наполняет запах табака. Джонатан чуть морщится: ему не нравится этот запах, но нравится она, а потому ничего не говорит, но подбираясь к ней ближе. Устраивает голову на ладони, упираясь в кровать локтем, свободной рукой проводя по ее телу. Такое же возвышенное ощущение испытывают ревностные католики, когда прикасаются к мощам святых в церкви? Он сомневается, что даже их преисполняет нечто столь значимое и значительное, превышающее все, что только было придумано и сделано человечеством хоть когда-либо. Рисует пальцем на разгоряченной коже какие-то знаки и линии, абсолютно абсурдные, не имеющие смысла. Перевернутая горизонтально восьмерка. Завитушка, как на булочке по-техасски. Сердечко. Молния. Ему нравится касаться ее, пока наблюдает за тем, как белесый дым теряется в пространстве, окончательно растворяясь где-то под самым потолком. Это красиво. Но не красивее нее.
— Твое предположение абсурдно, — голос все еще немного хрипит, а палец даже замирает на какое-то мгновение. С чего вообще могла предположить подобное? Фыркает. — Я ведь уже просил не сравнивать меня с теми, кто когда-то тебе встречался. Я достаточно отличаюсь от них, чтобы не ориентироваться на их поведение, когда просчитываешь мои действия, — в голосе прорезается сталь: еще недостаточно взял себя в руки, а потому будто рычит, когда подтягивается выше, сближая их лица, садясь рядом с ней, бережно убирая взмокшие пряди за уши. Ласково проводит костяшками пальцев по скулам. Мягко улыбается, но взгляд остается чуть стылым, немигающим. — То, что я испытываю к тебе, никоим образом не связано с сексом. Ты всегда была самоцелью, а не твое тело. Даже если бы ничего не было. Даже если бы наши отношения остались исключительно платоническими, это ничего бы не изменило. Не для меня, — трепетно целует, отводя в сторону ее руку с сигаретой: не хочется умирать, сгорев в постели, будучи слишком разморенным после хорошего секса. Отрывается, чтобы сделать лишний вдох. Игриво тычется в ее нос носом, отстраняясь с легкой полуулыбкой на губах. — Ничего не изменилось: моя жизнь все так же принадлежит тебе, — тянется, чтобы взять край сбившегося покрывала и укрыть ее, чтобы не замерзла. Когда пыл начинает остывать, кажется на контрасте еще холоднее, чем может быть. Сам же ложится на спину, вытягиваясь оловянным солдатиком, ощущая, как приятно тянет мышцы. Ему это нравится.
Никогда не относился к сексу, как к чему-то важному, — признается, смотря в потолок, на котором танцуют тени. Если приложить немного фантазии, то можно придумать целую истории по мотивам их танца. Развлекался подобным образом в детстве, когда не мог заснуть. — В смысле, он приятен с физиологической точки зрения, но в остальном без него ведь можно с легкостью обойтись, разве нет? — берет ее руку, начиная бездумно поглаживать тонкие пальчики. Прощупывая каждую костяшку, ногтевую пластину. Вверх и вниз. По одному пальцу за раз и все сразу. Это позволяет расслабиться, сосредоточиться на простых монотонных действиях, чтобы та тьма внутри улеглась. Чтобы не решила напасть на нее, пока Рут столь лениво лежит рядом, не удосуживаясь даже сбрасывать пепел в пепельницу, а не прямо на пол. — В университете у меня были девушки, потому что так было положено. Студенты молоды, у них играют гормоны, все мысли о том, чтобы с кем-нибудь перепихнуться, когда нужно думать об учебе и том, как построить свое будущее, — одна из тех вещей, которые никого не понимал. Которым никогда не завидовал: эмоции бывали чертовски разрушительными. Поддаваясь им, можно разрушить все, что имеешь, получая в ответ лишь пляску гормонов да нейронов. Подобная сделка не стоит того, на его взгляд. — Но я совершенно не помню их. Это все было так безлико и будто неправильно. Вечеринки, на которых я был трезвенником в окружении пьяниц. Это было совершенно искусственно и бессмысленно, если так подумать, — поворачивает голову набок, смотря ей в глаза. Поднося ее руку к лицу, целуя пальцы.
— С тобой все иначе, — произносит тихо, притягивая ее к себе, заставляя прижиматься к нему, уложить голову на грудь, чтобы она могла слышать, как бьется его сердце, уже вернувшее спокойный монотонный ритм. Гладит ее по волосам, путаясь пальцами в темных прядях, накручивая их на фаланги, а после наблюдая за тем, какие получаются кудряшки, когда убираешь палец. Это кажется завораживающим зрелищем. — Я бы хотел пометить тебя, знаешь? — спрашивает внезапно после молчания, потому что они договорились, что между ними не будет секретов. Потому что как можно понять друг друга, если скрываете хоть что-то? — Расписаться засосами, чтобы все, кто видит тебя, знали, что к тебе нельзя подходит. Что есть тот, что может перегрызть им глотку, если захотят забрать то, что принадлежат ему. Что ты уже занята, — замолкает, осознавая, что сказал. Коротко смеется. — Кажется, я теперь понимаю, что подразумевал мой отец, когда хотел избавить меня от деструктивных порывов. Я никогда не ощущал их, как таковых, но ощущаю теперь. И после всего этого ты и правда продолжишь считать, что я не Дьявол? — хватает ее за подбородок, заставляя поднять голову, чтобы смог наклониться и поцеловать ее. — Пожалуй, было бы логично тебе все-таки бояться меня, Рут. Кто знает, что творится в моей ненормальной голове.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

+1

11

Никто не любит, когда их сравнивают с другими. С теми, кто был до, или есть сейчас. Даже если те кто ранее были значительно хуже (да по сути они всегда хуже, ведь иначе почему их нет рядом сейчас). Факт сравнений вычёркивает ценность конкретного человека, как чего-то уникального, важного, неповторимого, напоминает о том, что каждого можно легко заменить. Оп и нет тебя, и кто-то другой целует ключицы, проводит теплой рукой по острым лопаткам (ещё немного и, клянусь, начнут пробиваться крылья сквозь бледную кожу). Неприятно. Не любят когда сравнивают с незнакомцами, с теми кто просто прошел рядом или парфюм вдруг удачный. Смотри какое у неё платье! Что? Что я такого сказал? Каждый хочет быть неповторимым, несравненным, уникальным и необычный. Каждый верит в удивительную исключительность своего существования, своей жизни, своего пути. И точно не должно быть ни одного другого такого же, ни здесь, ни в какой либо еще галактике. Всем не плевать. Всем, но не мне. Никогда не посыпала свою голову пеплом от того, что я стала для кого-то отблеском чего-то, что когда-то было самым необходимым, а после исчезло, кануло в вечность, или в бездну, было утеряно по ошибке или трагично. Мне плевать будут ли меня сравнивать в той незабываемой другой, которая всегда была до, которая запомнилась до смертного ложа. Навсегда. Которая будет лучше, какой бы удачной, удобной, нужной ты не стала. Всегда не истина, всегда копия, подделка. Разве могла бы я когда-то стать для кого-то оригиналом? Странно, но мне казалось, что для Джо я именно им и стала. Неподдельным, несравненным, точкой отсчёта. Хм, он водит по мне пальцами, а я хочу его ещё. И ещё. И ещё. Но лишь вздыхаю, губу закусываю. Странно и приятно, когда хотят меня. Меня в плане не моё тело, не то ощущение, которое я могу дать около себя, не те эмоции, а меня. Меня странную, злую или добрую, хорошую или плохую. Меня с моими бесконечным странностями, со сложным, периодически мерзким характером.
- А ты несёшь ответственность за мою жизнь. Это тебя не пугает? Не охотно бросить всё и сбежать от того веса, что начинает давить в тот момент, когда звучат подобные слова?
Он ложится на спину, смотрит в потолок, а я только и хочу, чтоб подкрасться ближе. Не отказываю себе в подобном удовольствии. Ложусь около него, касаясь разгорячелым телом к такому же жаркому ему. Кожей пригораю к его коже. Кладу голову на его плечо и ощущаю себя при этом совершенно нормальной, совершенно обычной девчонкой после секса с кем-то обычным. Даже счастливой в том моменте, что окутывает нас двоих в изолированный кокон.
- Секс переоценивают, пихая его везде и повсюду, навязывая нам образ необходимой сексуальности. СМИ говорят о том, что мужчина должен постоянно хотеть трахаться, а если не хочет, значит с ним что-то не так. Хотя не хотеть трахаться так же нормально, как и хотеть, - поддерживаю беседу, говоря честно и без единой капли лукавства, - Люди ищут в сексе куда большее и разочаровываются тогда, когда не находят. Это грустно.
Он говорит, что со мной всё иначе. И чертовски прав, потому что я ощущаю тоже самое, что и он. С ним сейчас здесь всё иначе. К тому же, всё не могло бы даже хоть на четверть быть, как с другими. Потому что он не как другие. Я скуриваю сигарету, или же сигарета сама скуривает себя. Это не имеет значения. Даже такое любимое, привычное, обычное, нормальное для меня действие становится неприметным.  Потому тушу бычок о деревянный край кровати и бросаю его на пол. У какой-нибудь хозяйки снесло бы от подобного крышу. И это домохозяйка совершенно ничего не понимает в том, что пришлось пережить мне, через какой ад пройти для того, чтоб хотя бы дожить до этого момента. Для них бычок, затушеный о кровать - конец мира.
- Меня уже пытались пометить. Знаешь, пометить не имеет никакого отношения к любви, но точно свидетельствует об эгоистичном желании единолично владеть, - тук, тук, тук, тук, ровный ритм его сердца наперекор моему, что бьётся о клетку из ребер, словно птица, что учуяла приближение беды и рвется из клетки вон. Железные прутья не позволяют ей расправить крылья и улететь прочь, туда, где бесконечные просторы холодного безоблачного неба. Он говорит о ненормальности и деструктиве, на деле ощущает тоже самое, что ощущает множество других людей по отношению к тем, к кому они так или иначе безразличны. И мне стоило бы его бояться, но я, конечно же, ни капли не боюсь.
- Тот шрам на моей спине, где прямо сейчас лежит твоя ладонь, - да, расскажу ему невероятную историю о предательстве. Предательстве, исходящем от меня.
- Я получила его, потому что меня хотели пометить. Потому что человек, что оставил мне его, считал, что я принадлежу ему и так будет всегда. Что я его собственность, что он мой хозяин, что все прочие, кто был, кто может быть - лишь прикармливают непослушную кошку, гулящую где попало. Этот шрам - его знак. Знак Барселонского быка, символ его силы, его ярости. Шрам давно мне не болит, но я помню, как меня вдавливали в асфальт тогда, когда вырезали у меня на спине острым ножом очертания фигуры. Дело в том, что оставить отметину, не значит сделать меня своей, или показать другим, что я занята. След ничего не значит, пока я не наделю его подобной властью.

+1

12

Это что-то темное внутри него. Копошащееся сонмом трупных мух в черноте той части с рождения души, в которой скапливается самое мерзкое и жуткое, что в нем есть. Что-то обусловленное нейробиологическими нарушениями, не позволяющими верно выстроить логические цепочки, подходящие образу мышления обычного здорового человека. Каждая цепь логических умозаключений — ломанная линия, приводящая к совершенно иным результатам, принимаемым за истину. За руководство к действию. Даже если логика укажет на то, что нужно исправить руки в крови /пусть и не любит этого делать: кровь так сложно вычищать из-под ногтей/ — значит, таков его путь. Нельзя спорить с логикой и рациональным — ему в любом случае нечего больше слушаться. Сердце мерно бьется, удар за ударом в едином смертельном ритме, так редко учащаясь — никогда во время убийств. В нем нет совести, нет сожаления, нет понимания того, зачем нужна мораль, пусть и притворяется тем, для кого все вышеуказанные определения не пустой звук, бессмысленный набор букв, с потрясающей достоверностью. Джонатан раз за разом поражается этой иронии: как много нормальных, казалось бы, людей не могут выдавать подходящие случаю эмоциональные реакции, хотя испытывают куда больший спектр эмоций, чем он. Даже Рут чувствует все, а ему ничего не остается, кроме сублимации — спутанных ощущений, в конце концов скатывающихся в нечто деструктивное и опасное.
Джонатан предпочитает держать свои обещания — одна из основ его мира. Четкость взаимосвязей между событиями: если что-то пообещал сделать, то должен сделать, потому что иначе в чем смысл? Потому что иначе слова ничего не значат, а сам превращаешься всего лишь в какого-то балабола. Это не та репутация, какую хочет иметь. Это не то, каким он хочет, чтобы его видела Рут, а потому с самоубийственным упорством продолжает быть откровенным, придерживаясь принятого когда-то решения не лгать ей. Придерживаться решения не причинять ей боль становится несколько сложнее. Не когда зверь внутри просыпается, а теперь совершенно не хочет возвращаться в свою клетку, ломая все стены, стоящие у него на пути. Смотрит красными глазами, светящимися в темноте подобно двум тлеющим уголькам, ожидая, когда получится вонзить клыки в алую свежую плоть. Для него желание обладать чем-то схоже с желанием убивать, будто в момент убийства можешь по-настоящему познать и поглотить чужую сущность. Джонатан всегда сторонится этой своей черты — его отец всегда боялся этой части характера сына. Но стоит признать, что раньше он никогда и не ощущал столь всепоглощающее желание выпустить всю тьму наружу, потому что каждая клеточка тела зудится от желания отринуть все рамки и ощутить свободу.
Рут говорит о своей отметине, и зверь внутри него недовольно рычит. Вид и история чужой метки на ее коже заставляет его зубоскалить, окунаясь в черный клубящийся туман, и все тени, когда-то окружавшие душу, становятся насыщеннее, контрастнее. Он едва ли придает меткам то же значение, какое и она — для него это что-то большее, что-то неизбывное, от чего не так просто избавиться. Даже если не наделяешь эти знаки силой, они все равно являются частью тебя. Все равно заставляют вспоминать о том, кому принадлежал, как их получил. Чужое клеймо — что-то инородное и агрессивное. Джонатан смотрит на нее темным, глубоким взглядом, прикасаясь к старому шраму о котором идет речь. Сначала бережно, осторожно, точно боится причинить боль. После прижимаясь подушечками пальцев сильнее, пытаясь прочувствовать рельеф кожей, запомнить его. Разворачивает ее так, чтобы было удобнее прикасаться губами. Все, как любая буря, начинается с легкости ветерка — здесь все начинается с нежности поцелуев зарубцевавшейся кожи. После грубее, яростнее — окончательно поддается власти деструктивных эмоций, когда кусает клеймо, словно стремится сорвать его зубами с бледной, все еще разгоряченной кожи. Резко выдыхает, отстраняясь и облизывая губы. В очередной бесчисленный раз хватая ее за подбородок, но теперь грубо. Жадно всматривается в ее глаза. Что стремится там увидеть? Вряд ли и сам ответит на этот вопрос. Его взгляд темно-зеленый, отдающий привкусом тщательно сдерживаемой силы и опасности.
— Значит, для тебя клейма имеют силу только тогда, когда ты этого захочешь? — голос низкий и хриплый, когда рассуждает вслух. Выстраивает очередную кривобокую логическую цепочку, представляющуюся ровной исключительно внутри его собственной головы, но со стороны выглядящей чем-то ненормальным и неправильным. — Ты ранее говорила, что и так принадлежишь мне. Значит ли это, что отметины, полученные от меня, должны будут хоть что-то значить? — улыбается шалело, заваливая ее на спину. Хватая за запястья, точно действительно может вырваться и убежать. Нежно целует кожу возле пупка, выше линии еще свежего шрама, как извиняясь, чтобы после впиться грубым, безумным поцелуем, больше напоминающим укус, в ее тело, продолжая до тех пор, пока не во рту не начинает чувствоваться привкус крови. Снова целует, несколько мгновений смотрит на то, как по бледности кожи растекается алеющая гематома, которая скоро начнет приобретать более фиолетовый оттенок, и продолжает целовать, поднимаясь выше — снова нежный и ласковый, тычущийся в шею носом, как маленький, ищущий ласки котенок, вдыхающий ее запах шумно и глубоко, точно есть хоть какой-то шанс задержать его в легких навечно. Совершенно сумасшедший, то и дело теряющий контроль от одного ее присутствия рядом. Ему бы сходить в церковь, чтобы исповедаться, но нет такого священника, который смог бы отпустить его грехи.
— Тебе это нравится, да? — шепчет на ухо, скользя ладонями по ее бокам, добираясь до бедер, оглаживая их, сжимая собственнически, требовательно, в усиливающемся возбуждении. Ласковость снова уходит на второй план, пока что оставаясь маячить лишь в голосе и мягкости губ, касающихся ее шеи. — Заставлять меня быть таким? Заставлять меня терять контроль? — разводит коленом ее ноги, потому что может. Потому что не хочет останавливаться. Потому что она пока что даже не пытается этого сделать. — Я выхожу из себя, когда думаю о том, что кто-то желал присвоить тебя себе, — поднимает голову, заглядывая ей в глаза. Джонатан хочет ее. Во всех возможных смыслах и вариациях. Всеми доступными способами. Хочет ее любви. Хочет владеть ею. Хочет поглотить, чтобы никто даже не видел ее, не знал о существовании. Чтобы досталась только ему. Зверь добирается до переключателя внутри головы, щелкает им, как балуется: веселый и грустный, злой и добрый — скудный спектр эмоциональных состояний путается между собой, и Грин едва ли не рычит, когда подхватывает Рут под бедра, снова входя в нее — все еще влажную и жаркую. Жадно целует, но этого мало, всего этого все еще так мало, и движения становятся более грубыми и глубокими. Он не уверен, что может этим доказать хоть что-то, но едва ли сейчас способен остановить себя. Вся его суть погружается во мрак, поддаваясь деструктивному, желающему заполучить ее во что бы то ни стало. Потому что для него нет другого варианта, а он привык придерживаться решений, которые принимает.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

0

13

Чего я ожидала тогда, когда рассказывала мужчине, с котором только что занималась сексом, о том, что другой мужчина оставил на мне свой извечный след? Едва ли это может завести или настроить на романтический лад. Никто не мурчит, когда слушает о том, что его женщину касались чужие руки, никто не ластится, зная, что факт того, что она была шлюхой подтверждается ещё и бесконечными шрамами. Это может заставить вскипеть кровь, но вот только отнюдь не от любви. Жар злости, ненависти, разочарования вполне обосновано может пленить человека, обладающего б/у вещью, которую почему то возвышал, уверовал в её чистоту и исключитльность. Но я не могла промолчать об этом, потому что Джо угрожающе завел речь о том, что и сам не против уподобиться тем другим, которые клеймили, унижали, старались, если не уничтожить, то подмять под себя. Мне не хотелось повторения истории. Грин итак оставил на мне свой след. Его клеймо на мне видно рубцом внизу живота, ощущается ранами на душе, которые все ещё заживают.
Поцелуй по линиям, что обозначают очертания головы быка. Животного жестоко, если к нему задираться, если мотать перед его лицом раздражительной тряпкой. Я была для Николаса этим куском атласа, которая дразнила, била по самолюбию, заставляла его себя бояться от того, что совершенно не понимал, не знал логики моих поступков, от того не мог предугадать, что будет дальше, каким будет мой последующий шаг. Он не мог заставить меня себя уважать, не мог заставить меня бояться его. Единственное, что у него оставалось всегда - физические превосходство. Сейчас даже это он не стал бы применять в отношении меня. Он стал домашний, он постарел, он осознал ошибки, которые совершал по отношению ко мне. Мы всё друг другу простили, пусть прошлого и не сотрешь. Моё тавро - лишь история.
Поцелуй меняется резкой болью от укуса, я невольно вскрикиваю, дергаюсь для того, чтоб вырваться, но Джо держит меня достаточно крепко для того, чтоб остановить импульсивный порыв на полпути.
- Мне больно! - возмущенно зыркаю на Грина, грива волос перелетает со стороны в сторону, следуя повороту головы, - Что ты делаешь?
Вглядываюсь в его глаза, замечая опасность темных зрачков. Он не шутит о том, что в нём скрывается нечто темное, не шутит, когда говорит, что мне следовало бы его бояться. Но всё же глупо не верю в то, что способен принести мне действительный вред. Укладывает меня на лопатки. Хочется вновь напомнить о том, что он итак уже успел это совершить, уже успел причинить мне столько боли, что никогда не останется забытым, даже если исчезнет, но что-то подсказывает, нужно промолчать. И я молчу, когда он держит мои запястья, когда опускается к  животу. Жаркое дыхание щекочет мою кожу, заставляет напрячь мышцы пресса. Словно в ожидании того, что дикий зверь сейчас растерзает плоть, вырвет внутренности, весь испачкается в моей крови. Рядом со мной дикий зверь и я от чего-то ловлю себя на том, что люблю? Воистину, какая дикая вещь - жизнь. Впивается в мою кожу, оставляя багровый, синеющий засос.
- Джо! - произношу его имя в просьбе остановится. Не нужно. Мужчины сходят с ума в моих руках, но можно ли свести с ума того, что итак ненормален? Лишь раздуваю жар того сумасшествия, которoе кроется внутри его черепной коробки. Выскарбливаю тьму, злость, ярость, ревность, собственичество, всё то, что он ощущает, но не в силах определить или обозначить. Всё неверное, не логичное, чего страшатся, чего нельзя показывать никому и никогда. Я достаю на свет зверя ещё не зная смогy ли справиться, или же паду по итогу от его руки.
- Это ревность, Джо, - отвечаю, пока он сжимает мою кожу сильнее обычного, пока нависает надо мной. И хочу его не меньше, нежели он хочет меня. Нам двоим сносит крышу. В том, как он резко входит в меня, как жёстко и жадно трахает, по животному доказывая мне, что я только его самка, что никто не имеет больше права на то, чтоб ощущать тепло нутра. Так жарко, так грубо, словно вот вот готов разорвать мою кожу, оставить ссадины, синяки, царапины. Заставляет меня цепляться за него руками, царапать спину ногтями так, чтоб рядом с его шарами оставались новые отметины. Если посмеет пойти после меня к другой, она тут же узнает, что до был не одинок в своей постели. Сладость, которая граничит с болью, когда не понимаешь нравится ли тебе, или самое время бежать подальше без оглядки. Если уж и умирать, то только от его руки, что крепко хватает меня за волосы, чтоб не вцепиться в горло. Как иначе не позволить никогда уйти, если только не умертвить? Чтоб ни единой возможности не было быть с кем-то другим. Практически задыхаюсь от вздохов и стонов, вперемешку с его именем, что краткими тремя слетает с губ, практически, как и моё. Обладать друг другом, покуда вообще хватит сил. Невозможно удержаться, нереально устоять и ещё сложнее остановится. Потому что он наркоман и я единственная доза, которая нужна. Слишком ценная в невозможности заменить, повторить, воссоздать. Единственный уникальный экземпляр. Его праздник, его выходной день, сокровенная тайна, фото, которое носят в кулоне около сердца. И мне не хочется от него отрываться. Быть с ним в непринятии миром, но найти всё, что нужно друг в друге. Какая странная странность, какая дикость. Как такое вообще может быть возможно? Мне не хочется, чтоб он останавливался. Хочу-хочу-хочу, чтоб продолжал мять простыни подо мной. Хочу ощущать его власть над собой, чтоб он ловил стоны своими поцелуями. Делал меня своей.

+1

14

Вкус ее крови все еще чувствуется соленой сладостью во рту. Он пятнает себя ею. Он пятнает ее собой. Спутанный комок чего-то разрушительного, в корне неверного, что между ними закручивается лентой Мёбиуса, с которой уже вряд ли получится сойти. Ему так точно. Жарко и жадно, практически грубо, потому что ему не кажется, что нежность сможет описать хоть какую-то толику того темного урагана, бушующего внутри. Рут играет со зверем — пытается кормить с руки, чесать за ухом, думая, что тот прикрывает свои красные глаза от удовольствия, а не от предвкушения. Ошибается. Ошибается ли? Странное, опасное желание играть с огнем, способным спалить кожу до тла, до серых пепельных хлопьев с сладковато-приторным запахом. Джонатан целует ее, как пытается съесть: широко открытым ртом, закусывая бархатную кожу, продолжая втрахивать ее в кровать, потому что не знает для себя иного пути. Потому что теряется в хитросплетениях их переплетенных судеб, но верит в то, что имеет на все это право. Что ее стоны дают ему такое право. Она царапает его спину, как дикая кошка — эта боль практически не ощутима, похожая на какой-то неловкий зуд, и он лишь ведет лопатками, точно это движение способно хоть как-то помочь. Точно сейчас может помочь хоть что-то, когда в голове алое марево из какой-то животной ненасытности и ярости, обычно скрытой, но теперь вырывающейся на свободу. Остатки сознания говорят о том, что он не должен вести себя так: это неправильно, это может заставить ее разочароваться — не способен делать из себя кого-то другого, не способен притворяться перед ней. Влажно и широко зализывает следы от своих же зубов на бледной нежной коже, чтобы рядом начать ставить другие.
Несколько мгновений назад Рут просила его остановиться: бессмысленное отчаяние, неспособное ничего изменить, потому что где-то внутри черепа перегорает предохранитель, потому что дело никогда не было в убийствах оленей или людей. Дело всегда было в ней, пусть не осознавал этого долгие двадцать девять лет. Сейчас Рут цепляется за него, словно и сама не прочь спаяться кожей, как сиамские близнецы из цирка уродцев. Сама мысль о том, что отстраниться кажется кощунственным, неподобающим — сходи и помолись в церкви за то, что думал о таких греховных вещах. Джонатан старается быть ближе. В касаниях жилистых рук. В собственнических ненасытных поцелуях. В глубоких, резких фрикциях, от которых уже начинает сводить мышцы, то и дело пронзаемые дрожью. Но она — столь желанное тело в его руках — кажется важнее физического неудобства или шума в голове, вызванного легким недостатком кислорода: едва ли успевает сделать полноценный вдох, прежде чем снова вернуться к ее коже поцелуями и зубами, оставляющими метками, которых она так не хотела. Но послушный пес сорвался с поводка: попробуй поймай и обратно усади на цепь.
Их второй раз пропитан кровью и болью, мешающейся с наслаждением. Похож на стоялую мутно-зеленую воду в болоте, затягивающем их на самое дно. И когда все заканчивается чем-то ярким, пронзительным до дрожи, он упирается лбом в ее лоб, облизывая сухие губы, пытаясь восстановить дыхание, позволяя сознанию постепенно возвращаться на главенствующие позиции. Ложится рядом с ней на бок, прижимая к себе, подцепляя край покрывала, чтобы укутать их обоих, как в кокон, в котором бы никто не смог отыскать. Они спрятаны от внешнего мира — не способного понять. Жестокого, неприемлющего отношений, подобных тем, что зарождаются между ними. Отношения, которые, возможно, он сейчас ставит под угрозу потерей контроля. Прижимает Рут ближе, точно если отпустит — непременно убежит подальше от его сумасшествия, от безумного разрушительного начала, расцветающего где-то внутри скелета поздним цветком. Его сердце стучит так гулко. Тук-тук. Никакого привычного стабильного ритма — она нарушает в нем даже такую обыденную банальность.
— Я пойму, если теперь уйти захочешь ты, — говорит тихо, утыкаясь губами в ее макушку, нежно целуя волосы. Спина чуть зудит — снова ведет плечом и лопатками, чтобы это ощущение отвязалось от него. Чтобы сосредоточиться только на том, какая она изящная и хрупкая в его руках. Как аккуратно помещается в его объятиях, точно была создана для этого. Как все внутри звенит и дрожит от пронзительного желания всегда оставаться рядом. Она ведь не станет его бросать? Любит ли она его теперь? Когда на коже расцветают фиолетовым и иссиня-черным гематомы, оставленные его темной частью натуры. Вдыхает запах ее волос, аккуратно начиная гладить ее спину. Ладонью по линии лопаток, пальцами по изгибами позвоночника. — Мы не можем изменить свою суть, не так ли? Она будто бы определена задолго до нашего рождения. Все зависит от того, как сплетутся гены — сорок шесть хромосов, определяющих судьбу целого человека, — тон голоса чуть хриплый, но равнодушно отстраненный, как и обычно. Сытый и довольный зверь внутри головы уходит в свою нору, сотканную из теней, чтобы отдохнуть, оставляя справляться с последствиями кого-то другого. Джонатан улыбается, но выходит меланхолично и будто бы грустно. — Наверное, мое предназначение состоит в том, чтобы делать тебе больно, не имея возможности даже сожалеть об этом. Не думаю, что это те качества, которые стоят твоей любви. Что я того стою, — весьма предсказуемый вывод, напрашивающийся давно, еще с самого детства. Его мать предпочитает умереть, нежели заботиться о нем. Настоятельница предпочитает заставлять его молиться и принимать удары розгами, нежели попытаться понять и адаптироваться. Отец прикладывает все усилия, на какие способен, чтобы дать сыну хоть какое-то подобие отцовской заботы, но при этом боится, зачастую неспособный этот страх скрывать.
Рут пытается его понять, принимает в свой мир, позволяя находиться рядом и не чувствовать себя отшельником, сидящим в комнате в окружении книжек, пока остальные дети играют во дворе, а он платит ей гематомами и укусами. Ее тело — мазки на белом холсте безумного художника, пытающегося в абстракцию, но скатывающегося в сумасшествие. Можно ли это терпеть? Сможет ли в дальнейшем укротить то разрушительное и опасно, что уже вырвалось однажды? Наверняка нет. Зверь нашел лазейку, нашел точку приложения силы, коей был лишен почти три десятилетия — дальше только катиться по наклонной. Джонатан убирает пальцами с ее лица волосы и нежно с какой-то обреченной хаотичностью целует ее лоб, веки, нос, щеки, губы — перед смертью не надышишься, а его вот-вот могут выкинуть за борт в океан, где уже плавают специально привлеченные запахом крови акулы.
— Я уйду, если ты скажешь мне уйти, — заглядывает ей в глаза, но чувствует себя так, словно шагает в бездну, у которой не видно дна. Есть ли там дно в принципе? Обхватывает ее лицо ладонями, снова жмется лбом ко лбу, чтобы разделить дыхание на двоих, чтобы поцеловать уже нежно, ласково — единственное извинение, на какое оказывается способен. Рут должна знать о том, что вряд ли бы что-то смог изменить, поступить иначе: история не знает сослагательных наклонений. Они те, кто они есть. Он тот, кто он есть. — Я уйду, если ты боишься меня теперь.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-09-21 21:15:25)

0

15

Не оставляет ни единого шанса для побега, ни единой возможности сбежать, скрыться, оставить его позади. Похоже на безумие. Никаких личных границ, ничего, что могло бы разграничивать, дозволено всё. Ему позволено делать со мной всё, чего ему хочется и он берет совершенно без стеснения, потому что стыдится не может. Едва хотел бы даже.
Кто еще, кроме меня, мог бы и хотел бы пробуждать в нём темные грани его сущности. Кто ещё не боялся бы? Тянулся бы губами, хватался поцелуями за его плечи и ключицы, словно за спасательный круг. Утонешь, Рут, пойдешь ко дну, и он тебе точно камнем к ноге, никак не ярко оранжевый жилет, удерживающий на поверхности. Ничего не поделать с этим, как бы тебе отчаянно не хотелось, чтоб это было иначе. Так вышло с самого начала, с первой встречи. С первого мига, в котором он прижимал твоё лицо к своей рубашке, когда вспаривал живот. Может быть следовало бы тогда отомстить? Тогда, когда он пришел, вручил тебе в руки скальпель, когда снял рубашку и позволял умертвить. История шла бы иначе, много чего, скорее всего, было бы иначе. Возможно даже лучше, чем сейчас.. лучше ли? От чего же тогда сейчас так хорошо, если всё происходящее крайне неверно. Почему каждый стон громче предыдущего, кажется, что даже хрипнет голос. Он не остановится и не отпустит, как не попроси, сколько не умоляй. Толчок за толчком насаживает на член, безмолвное моя-моя-МОЯ! Рычит, хрипит от переизбытка эмоций. Такой накал, что на нашей коже можно было бы поджарить стейк. Вы предпочитаете raw or medium?
Спасибо, что прижимает сильнее после того, как заканчивает. Будто сейчас я стала ещё важнее ему. Это то, что мне нужно сейчас. Ощущать себя важной, ценной, востребованной. Знать, что не отпустит ни до, ни после, никогда не отдаст. Будет бороться, отрывать руки, за то, что кто-то посмеет ко мне прикоснуться так же яростно, как только что трахал. Жмусь к нему ближе, прячу лицо, точно смущаясь того, что только что между нами происходило. Тело ноет и скулит от его прикосновений, таких рваных и жадных.
- Но я не хочу уходить, - бормочу ему, носом утыкаясь в шею, точно маленькая неопытная девочка после своего первого раза, - И не хочу, чтоб уходил ты.
Хочу чтоб обнимал меня бесконечно долго, чтоб продолжал целовать, гладить, держать в своих руках, таких контрастно нежных на фоне того, как хватали до зудящей боли только что. И я сама касаюсь поцелуями его кожи. От шеи поднимаюсь к лицу, медленно, пытаясь на вкус распробовать каждый миллиметр его кожи. Запомнить, словно вот-вот кто-то большой и грозный бог может отобрать. Показать собаке кость, поманить, раздразнить, дать грызнуть, а после дёрнуть за веревку, выдирая из пасти, прямиком из гортани, просто так, забавы ради. Потому что может себе это позволить. Я целую губы Джонатана, облизываю, касаюсь языком его языка. Ласковая, ручная Рут, по крайней мере в этот вечер таковой и останусь. Не желающей скрыться от человека, который стал своим еще до того, как посягнул на моё тело. Так странно, настолько выбивается из привычной для меня последовательности, что воспринимается практически в диковинку. Он весь воспринимается в диковинку, потому что не похож ни на кого другого.
- Я тебя не боюсь, Грин, -  ловлю лицом его поцелуи, - Если бы боялась, то боялась бы с того вечера Рождества. Потому что то, что происходило между нами сейчас не должно вызвать страха.
Хотелось добавить, что это ведь просто секс, но подобная формулировка звучала обидно даже у меня в голове, не то что произнесенная вслух. Для нас с ним это не был просто секс, это продолжение общения, диалог, где он не тот покладистый мальчик, которым всегда выступает в нашем с ним общении. Не тот, кто стремится услужить, сделать обязательно верный шаг.
Я люблю срывать маски с людей, даже если это намордники.
- Не бросай меня никогда.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-09-22 13:57:30)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Я рискну и стану ближе


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC