внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от лис суарес Неловко – и это еще мягко сказано – чувствует себя Лис в чужом доме; с чужим мужчиной. Девочка понимает, что ничего страшного не делает, в конце концов, она просто сидит на диване и... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



freedom

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://i.imgur.com/lxTxLrp.jpg
Camilla & Reece [1989, Beaverton, Oregon]

[NIC]Camilla Decker[/NIC]
[STA]no[/STA]
[AVA]https://funkyimg.com/i/37j4B.gif[/AVA]
[LZ1]КАМИЛЛА ДЕККЕР, 24 y.o.
job: официантка в закусочной[/LZ1]
[SGN]stop saying this[/SGN]

+4

2

Глазами зверя вижу мир!
Путь мой вечен!...
Я классный парень, я вампир!
Бесконечен!...
Есть у меня интерес большой
Любопытно мне
Что называете вы душой

Я убеждаюсь вновь и вновь!
Убеждаюсь...
У негодяев слаще кровь!
Наслаждаюсь...
Я не кусаю всех подряд
Жертву выбираю
Обычно это - сладкий гад..

Пульсирующие подтёки Ириды тысячью пикселей сползают с выпуклого экрана и разбиваются о лицо невзрачного телеведущего. Из шумных динамиков разлетаются скверные новости: известный евангелист и проповедник, любимчик всех либералов и гомосексуалистов,  [теперь насильник и аферист] предан суду.  Многомиллионная империя, выстроенная на трепетных пожертвованиях слепых, непрошибаемых христанутых фанатиков, конвульсивно трещит по швам, выплевывает на зрителя свои изуродованные внутренности, пропитанные смрадным зловонием злосчастных купюр, что вызывает ярую волну праведного и неподдельного возмущения. Того самого участливого возмущения, что утешительным белым пальто опускается на покатые плечи Троя Кавински, заядлого игрока в покер по пятницам и добропорядочного прихожанина местной церквушки по воскресеньям.
Пока ледяные струи хмельного напитка стремительно катятся по гортани, оседают на дне желудка и приятным жжением отдаются в артериях, Трой наимерзейшим образом раздувает свои влажные губы в очередном приступе неравнодушного негодования, осоловелым взглядом пожирает мутный экран и упивается собственным благочестием, что потоком матерных слов застревает в вялых нейронах и преобразуется в череду самонадеянных предположений.
Если бы Трой Кавински являлся держателем такого количества власти, он непременно бы поступил иначе. Он бы не за какие славные миллионы не согласился предать и продать веру тысяч неповинных людей и пустить потом заработанные монеты на удовлетворение своих извращенных утех. 
Он бы никогда не... Он бы никогда не... - знакомые оглушающие заречения рефлекторно катятся по безобразному мутировавшему сознанию и глухо гаснут в непробудной бездне избирательной памяти, что стремительно растушевывает и вымывает прежние громкие обещания, уходящие в топкую глубину многолетнего самообмана.
-Я никогда не буду похожим на своего отца, - яростная пульсация отдается в мозгу юного Троя в ответ на рвущие на лоскуты крики из-за стены, - Я никогда не подниму руку на женщину, - пронзительное открытие утомленным потоком крови прибивает к каждой молекуле взбудораженного детского организма.
И лет двадцать спустя в пыльной комнате типового американского домика раздается хлесткий удар, что своим громом крошит слабые ребра в миллион тонких болезненных трещин, обращает в ничто чужие переживания, перемалывает их безжалостным дробовиком, оставляя унизительные кроваво-сиреневые подтёки на изнуренном страданьем лице, и что хуже - на каждой болезненно-сжавшейся и потускневшей попытке нащупать присутствие остатков себя.
-Я никогда не стану таким же как ты, - неуверенный блеклый вызов колыхается, пытаясь нащупать дно, в переливающемся сопрано и разливается каскадом жгучей крови, что покорно подается вперед алчной белизне клыков и заволакивает лишь на мгновенье маниакальную прозрачность сознания.
-Этого мы не узнаем, - усмешкой и упованием власти растворяется в кислороде вкрадчивый шепот, заглушая приземление бездыханного тела на гладкий пол.
Струи темной вязкой субстанции рисуют грустные узоры под подошвой безжалостных башмаков и разрастаются оглушительным предзнаменованием надвигающегося кошмара, что в ближайшие две недели захлестнет, покроет своей смертоносностью и привкусом крови весь Орегон. Проберется и промчится по затхлой прохладе спокойных улочек маленьких городов, заглянет в безмолвные окна домов и разразится жалобным визгом, который никто не услышит.
Таким же придавленным и бессильным визгом, что скрипом по глади стекла, вырывается из груди Троя Кавински, малодушного главы местного профсоюза, решившего в одну ночь скоропостижно покинуть убогий мир своего существования одним взмахом лезвия по запястью [такую историю расскажут местные СМИ].
Несколько душных дней подобные сообщения будут срываться с радиоволн местных каналов и назойливым предостерегающим шумом отдаваться в мыслях посетителей потрепанных забегаловок и пивных до тех пор, пока в конце концов об инциденте  не позабудут. И и пока я привычной хозяйской походкой не разорву звоном нервного колокольчика безмолвие спертых убогих стен. Не заставлю ее своим чересчур ранним визитом содрогнуться и замереть  в тени нестерпимо презренного мужа, по привычке заглянувшего на обед.
-Как жизнь, Лео? - свирепой приветливостью отзывается мой голос, заостренно скользит непрерывный взгляд, а слух блаженно вымеряет такт ее учащенных вздохов, - Как дела в мастерской? Кажется, у тебя сегодня намечаются клиенты. Авария на объездном шоссе, - буднично колыхается воздух и Лео отзывается в ответ какой-то неразборчивой, неважной белибердой. Он доедает свой сендвич, немытые пальцы впиваются в горячий тост и привлекают мой сосредоточенный взгляд. Эти мерзкие, никчемные пальцы где-то на обочине мыслей упоительно хрустят в крепких ладонях, один за одним отскакивают на грязный пол и заливают багровым зельем мои черные брючины.
-Увидимся дома, - притворной лаской шуршит хриплый голос и Лео поднимается со своего места, его шаги эхом отражаются в васильковых глазах, в которых неторопливо, беспомощно тлеет испуг и читается “Я никогда не смогу освободиться”.
-Кажется, я не вовремя, - полуулыбкой выскакивает вежливая фраза. Сердце Камиллы облегчением срывается вниз и приятно отдает по чувствительной перепонке.
-Слышала про Троя Кавински? - мой вопрос заглушает тяжелое дыхание, - Вскрыл себе вены вчера ночью, залил кровью полдома. Говорят, он избивал жену.  Даже гады кончают с собой.
-Мэри, на смене или тебе опять некому помочь прибраться в кладовке? - знаю ответ, но по привычке оглядываюсь по сторонам, примечая в тусклом углу засидевшегося пенсионера, - Пыльно у вас здесь, кажется пора закрыться на уборку, - провожу пальцем по стойке, сдувая невидимые волокна и поднимаю взгляд. Гулко и напряженно просачиваясь в сетчатку, в черные дыры бездонных зрачков, замеряю все то же раскатистое сердцебиение. Нет, это уже не испуг. Это что-то совсем другое.

[AVA]https://i.gifer.com/embedded/download/4ocq.gif[/AVA]
[NIC]Reece[/NIC]
[LZ1]РИС, 33 y.o.
job: патрульный[/LZ1]
[STA]мне больно видеть белый свет, мне лучше в полной темноте[/STA]

Отредактировано Elijah Ross (2020-09-17 14:33:18)

+3

3

Бивертон просыпается рано, под звуки первого гудка с лесопилки и  подпевающих ему товарных вагонов, медленно ползущих прочь из города, до верха, нагруженные обработанным лесом. Воздух в это время пропитан запахом хвои, липы, только немного позже, когда по улицам начнут сновать туда-сюда автомобили, подобные жукам, запах леса смешается с выхлопами и все встанет на свои места. Окончательно жизнь наберет обороты только к вечеру, когда работники фабрик, офисов бросятся со своих рабочих мест, чтобы занять место в излюбленных барах и кафешках – обсудить последние сплетни и самые главнее новости, вроде скоропостижной кончины Троя Кавински. Пугающее известие облетело всех в одно мгновение, еще вчера он брызгал слюной, ругая почтальона, за позднюю доставки утренней газеты, а уже ночью отправился к праотцам. К обеду сегодняшнего дня только отшельник не знал о том, что произошло. На смену хитам индустрии из радиоприемника пришли тревожные новости, раз от раза дополненные свежими, наиболее кровавыми подробностями. Создавалось впечатление, что часть из них даже была несколько преувеличена. Слишком больше происшествие для масштабов небольшого Бивертона.

Кто бы мог подумать, ― сочувственно шепчет Мэри, протирая бокалы, ― Бедняжка Кейт, как она теперь справится со всем? Нужно будет заехать к ней.
Я вот что вам скажу, девочки, ― жилистый палец подслеповатого мистера Хорна недолго трясется в воздухе, прямо перед нашими лицами, ― Если бы мне на прошлой неделе сказали, что Кавински решит свести счеты с жизнью, я бы послал их к черту. Но поговаривают, что у него были некоторые проблемы с карточными долгами, ― громкий по-старчески скрипучий голос сменяется едва ли не доверительным шепотом, когда он склоняет свое морщинистое лицо ближе, ― А те, кто в это не верят, говорят, что тут не обошлось без помощи его жены.
Бред, какой-то, ― Мэри возмущенно качает головой и довольно резко взмахивает в воздухе наполненным кофейником, едва не проливая кофе на себя и мистера Хорна, ― Она бы никогда не стала. Только не она. Это все сплетни. У них, конечно, гладко никогда не было, но, чтобы убивать, нет. Никогда! ― Мэри в своей решимости непоколебима, чем заставляет лицо Хорна на долю секунды исказиться в странной гримасе презрения. Что уж говорить, я тоже в эти слухи не верила. Кейт ― тихая, робкая женщина, со стертыми в мозоли руками от постоянной ручной стирки, глажки и уборки, была едва ли не единственной, кто выиграл от гибели Троя. Бивертон крошечная точка на карте округа и сплетни разлетаются здесь быстрее самих новостей. Мало кто не знает о перешептываниях и теориях, почему Кейт не вышла на работу, сославшись на простуду, слишком плотный слой тонального крема и пудры на лице, эти ее извечные длинные рукава и постоянно опущенный взгляд. Она никогда не жаловалась, не судачила о муже за его спиной и на все вопросы отвечала неизменно:  ― «Все хорошо».
Да и лезть в это никто не хотел; никто бы не стал за нее заступаться и пытаться приструнить Троя, из-за трепетного уважения к тому образу, что он выстраивал вокруг своей фигуры долгие годы. Игнорировать всегда было и остается самым простым решением. Не вижу. Не слышу. Не говорю. Я знаю.
Давайте, я принесу Вам обед, мистер Хорн, ― наконец-то решаюсь вмешаться, ― Хотите на десерт пирог с ежевикой? Он только из духовки, лучше, чем был на прошлой неделе, ― обезображенное раздражением лицо пожилого человека сменяется добродушной улыбкой, он соглашается, на секунду опуская морщинистую ладонь, украшенную старческой гречкой, на мою руку, зовет душечкой, и тяжело шаркая ногами, уходит в самый дальний угол закусочной.

Противный старикан, только бы и собирал сплетни, ― Мэри наконец-то перестает воинственно трясти кофейником, и опускает тот на отполированную стойку, ― Не удивлюсь, если и он же и сочинил это.
Перестань, ― управившись с заказом Хорна, наблюдаю за тем, как напарница стягивает с пояса фартук и прячет тот в свою сумку. Мы договорились, что я отпущу ее на часок в страховую. Эта война длится у Мэри вот уже второй месяц, с тех пор как их с Беном фургон ударили на парковке, сумма страховых выплат, по мнению Мэри, была слишком занижена и не покрыла даже половины ремонта.
Я постараюсь вернуться быстро, впрочем, до вечера наплыва не будет. Удачи, ― она испаряется, махнув на прощанье светлой копной и уже через пару минут, мне стало ужасно ее не хватать, потому, что колокольчик над дверью прозвенел, а спину мне обдало ледяной дрожью.
Привет, Лео, ― сложнее всего скрыть в голосе эту предательскую дрожь, когда его лицо появляется в дверном проеме, больно врезаясь в меня небольшими черными зрачками. Он всегда ее распознает и бесится. Какого хера, Милли? ― гулом в висках, раз за разом повторяется его хриплое вопрошание, адресованное каждый раз не столько мне, сколько в воздух, по любому, даже самому незначительному поводу: остывший ужин, плохо выглаженная рубашка, отвратительный сигнал антенны у телевизора, высокие налоговые ставки. И каждый раз, когда он произносит это, в голосе его звучат пугающие вибрации. Я интуитивно сжимаюсь и жду. Так же наверняка происходило и с Кейт. Она тоже ждала.
Милли, плесни кофе, ― он тяжело опускается на высокий стул возле стойки, складывая руки на столешнице, ― И принеси мне сэндвич с беконом.
Все, что я поняла за несколько лет жизни с Лео, так это то, что нужно быть расторопной, если тот просит что-то сделать и мне не хочется, чтобы он сорвался в крике, то делать нужно как можно быстрей. Без споров несу ему с кухни сэндвич, за который он ни за что не заплатит, наливаю в белую фаянсовую кружку крепкий кофе, едва сдерживая нервную дрожь в руках.
А в голове заезженной пластинкой, все еще глухо ― Я спрашиваю тебя! Какого хера, Милли?
Ты, что, все еще дуешься? ― хмурые брови почти сталкиваются на переносице, он тянется ближе, заставляя мои внутренности падать куда-то на дно, ― Иди сюда.
Грубые пальцы касаются щеки, вызывая в нервах настоящий взрыв и дрожь в коленках. От его рук пахнет машинным маслом, и сигаретами Мальборо, ― Мне казалось, мы разобрались со всем, и ты больше не будешь задерживаться после работы. Разве я не прав? ― он больно щипает кожу на щеках пальцами, оттягивает, сминает и в этом болезненном жесте весь он ― грубый, пугающий меня до ужаса.
Разумеется, ты прав, Лео. Я уже попросила Ноэль отпускать меня, чтобы успевать на автобус, ― шепчу заученными фразами, теми, что меньше всего способны завести его, и не решаюсь отстраниться. Сил хватает только лишь смотреть ему в глаза, опасаясь моргнуть, ― Я просто переживаю за Кейт.
Это срабатывает, Лео отпускает меня, оставляя на щеке красный след, и принимается за свой обед. В ответ на его смешок, выдавливаю натуженную улыбку. Он считает меня глупой и поверхностной, о чем не устает повторять всякий раз, когда желает задеть. С этим можно мириться, до тех пор, пока он не принимается размахивать руками.

Время тянется слишком медленно, каждый раз, будто застревая на одном месте, предавая меня. Я же прошу его ускориться, то и дело жалобно поглядывая на настенные часы, и сожалею, что в это время в закусочной так мало посетителей. Мне бы было куда проще, носись я между тесно поставленных столов с подносами, нежели молча стоять за стойкой и смотреть, как муж поглощает обед, попутно делясь своими мыслями на счет смерти Кавински. Этому сукиному сыну, туда и дорога.
Пожалуйста, Мэри.
Хоть кто-нибудь.

И колокольчик звенит вновь, заставляя меня задержать дыхание, потому, что у Вселенной сегодня отвратительное чувство юмора.
Твою мать…

Сердце спотыкается в паре ударов, сжимаясь заячьим испугом, где-то у глотки, когда Рис так спокойно, даже буднично подходит ближе. И каждый его размеренный шаг приходится прямым выстрелом в висок.
Раз. Я сцепляю пальцы под стойкой, больно заламывая себе запястья.
  Два. Он садится рядом с Лео приветствуя того и затевая совершенно будничный разговор.
    Три. Муж корчит недовольное лицо, что-то неразборчиво мямлит и быстро сворачивает свою трапезу, бросая  обманчиво спокойное, но меня в дрожь кидающее «Увидимся дома».

Я чуть не умерла, ― признаюсь честно, хлестко ударяя ладонью Риса по плечу. Полностью выпускаю страх из сжатых легких, только когда пикап Лео выезжает с парковки. Эта ситуация из старых анекдотов меня едва ли не довела до инфаркта и одному Богу известно, чтобы сделал со мной муж, зародись в его воспаленном мозгу хоть один повод для обвинений.
Слышала, ― выдох мягко падает на стойку, пальцы сами по себе тянутся к кофейнику, наполняя кружку для Риса, а остатки кофе, круговым движением взболтать, отправляя его в раковину, ― Жуткая история. Ты был там? Он, правда, покончил с собой? Кто-то говорит, что тут не обошлось без Кейт. Не то, чтобы я верила, будто она на это способна. Просто слухи. Сам знаешь...
Пока свежая порция кофе, медленно капает из кофеварки в вымытый кофейник, я замечаю, как стремительно начинает нестись время и так происходит всегда, когда вместо Лео на сцене появляется Рис.
Странно. Он появился в городе несколько недель назад, но умудрился влиться в проблемы города, едва ли не с первых минут. Сумел расположить к себе не шибко приветливых местных и оказался совершенно незаменимой деталью сплоченного механизма.
Мэри уехала в страховую и скорее всего, заглянет к Бену на работу, так что вернется не скоро. Хочешь мне помочь? ― странные, но все же, понятные мне шифры пробираются под кожу, заставляя вновь проникнуться волнением, на сей раз совершенно иным, ― Старик Хорн не видит ничего дальше вытянутой руки. Он и меня через раз зовет своей внучкой Бекки. Маразм и близорукость творят чудеса, ― смеюсь, наклоняюсь вперед через стойку, останавливаясь так близко, что могу почувствовать его спокойное дыхание на своем лице, ― Он приходит сюда каждый четверг, чтобы заказать кофе, картофель, кусок фирменного пирога и уткнуться на пару часов в свежий Дейли Ньюс.
Этими странными отношениями, я только усложняю себе жизнь. Заставляю сердце нервно сжиматься, перегоняя литры крови, но спустя несколько недель, кажется, что без этого щекотливого чувства, бьющего по нервам сплошными электрическими разрядами, уже просто не смогу.

Я не понимаю, как так вышло, и в какой момент я решила, что инстинкт самосохранения недостаточно веская причина, чтобы не рисковать. Все случилось слишком стремительно. Рис буквально вырос из моего чувства отчаянья и потерянности; страха и желания вновь почувствовать себя живой. С ним это оказалось просто.
Было легко поддаться и впустить его в свою жизнь, дом, постель, и каждый раз забывать о том, что, когда я снова позволяю ему оказаться так близко ― рискую оказаться пойманной с поличным, тоже не слишком сложно. И хотя, общество однозначно порицает любое проявление супружеской измены, я раз за разом пересекаю эту грань, так стремительно, что едва успеваю понять.
Что я делаю? ― вопрос, который всегда остается без внятного ответа, липнет к его коже на лице, вместе с влажным горячим дыханием. Поразительно, как легко позволить себе утянуть его за собой, плотно прикрыв дверь. Выкинуть из головы болезненность свежих происшествий, и отголоски того страха, что плетью накидывался мне на горло, стоило только мужу появиться в закусочной и переключиться на совсем другое, ― Рис.
Тихий шепот приглушенно ударяется о тесные стены, обитые деревянные панелями, пока пальцы в горячке сжимают сильные плечи. Я не обвиняю себя, потому, что нахожу себе оправдание, в собственной нужде и его сбивающей с ног харизмы. Но в какой-то момент стало нормально прятать лицо в его плечо, чтобы не выдать себя, но глубоко внутри наплевав на все необходимые меры предосторожности, продолжать жаться к нему ближе и надеяться, что все вокруг достаточно глупы, чтобы не замечать ― взглядов, слов, намеков, прикосновений.
У нас есть минут тридцать, пока Мэри не явится…

[NIC]Camilla Decker[/NIC]
[STA]no[/STA]
[AVA]https://funkyimg.com/i/37j4B.gif[/AVA]
[LZ1]КАМИЛЛА ДЕККЕР, 24 y.o.
job: официантка в закусочной[/LZ1]
[SGN]stop saying this[/SGN]

+3

4

Fall Out Boys - Centuries
Come on, come on, and let me in
Bruises on your thighs like my fingerprints
And this is supposed to match
The darkness that you felt
I never meant for you to fix yourself

Треск и оглушительные обломки хлестко обрывают резвый поток пульсирующего буги-вуги, бодрящей волной разлетающегося по тесной комнате. Звонкое пронзительное сопрано Сестер Эндрюс внезапно начинает шипеть и захлебываться, а затем и вовсе затухает в озлобленной тишине комнаты. В такт невыразимым сдавленным всхлипам раздаются сокрушительные шаги. Болезненно и безнадежно хрустят и дробятся под ними растерзанные осколки приказавшего долго жить приемника. Невнятная фигура в оцепенении  свирепого ужаса и предчувствии раздирающей боли замирает в тени, послушно оседая у края кровати и инстинктивно прикрывая смазанные черты руками.
-Сколько раз я говорил не включать этих сучек! - тысячью оттенков ярости дрожит и бушует срывающийся в рев голос, ударной звуковой волной обрушивается на беспомощное существо. - По-твоему мне мало того, что их сранные голоса крутили на базе! - каждый раскатистый слог отдается разрывом сотни гранат и накрывает лавиной ледяного отчаяния, каждый упрямый пиксель задохнувшегося организма трещит, коротит и стирается об наждачку когда-то любимого голоса. Веселого и приветливого отцовского голоса, который теперь никто не узнает. Который теперь вызывает лишь прилив бессильной ярости, что всякий раз новым разрывом калечит душу и прожигает насквозь нервные окончания. Затмевает трезвость ума и бросает худощавое тело подобно тряпичной кукле в эпицентр радиоактивной бури чужого психоза.
-Отойди от нее! Ты никакой не герой! Ублюдок! - предсмертными залпами расходится острые фразы, пока в голые пятки просачиваются многочисленные осколки, что не способны затмить, перебороть и остановить лихорадку ненависти, бьющую меня изнутри и поедающую своей кислотой скелет и кости.
-Не герой! Я тебе сейчас устрою! Видел это? - порывистое приближение отца пронимает инстинктивным желанием съежиться и исчезнуть,  а изуродованная рука [точнее ее остатки] трясется в приступе новой агонии, - Сукин сын! - эхом отдается в мозгу в тот момент, когда тщедушное тело принимает на себя ощутимый удар и глухим звоном осыпается по холодной стене.
-Не герой! - дорогой ценой по плечам, голове и ребрам отзываются собственные слова, - Что такое? Тебе больно? Так вот это тебе близко еще не Перл-Харбор и Филиппины.
Спустя упущенную череду часов, в немой темноте, что колет затянутые пеленой зрачки, по-прежнему отдаются зудом и приглушенным стоном следы чужих болезненных прикосновений. По-прежнему где-то в сердечных клапанах зреет очередная гангрена, она разрастается и проникает все глубже под аккомпанемент приглушенного скрипа кровати за тонкой стеной и изредка вырывающихся из слабой груди непроизвольных сдавленных завываний, что затухают в лучах нового дня, но все так же явственно проступают на гладкой поверхности истрепанных солью глаз.
Что так же легко и прозрачно читаются в водянистой лазури взгляда Камиллы, в судорожной дрожи каждой ее черты и остывших алых следах от недостойных прокуренных рук.
- Я чуть не умерла, - холодная ладонь легко отзывается на живое тепло беззащитных пальцев у меня на плече и неоднозначная улыбка вырастает на месте враждебной маски, обращенной к нелепой фигуре, маячащий за окном.
Имя Троя Кавински оскверняет подернутые нежностью и легким дыханием губы и оживляет в  гипофизе фрагменты прошедшей ночи. В одно мгновенье на языке миражом выступают капли горячей крови, что терпкой сладостью провоцируют новый накат неукротимой жажды и воссоздают ощущение странной горчащей удовлетворенности при виде скорчившегося убожества, чье слабое тело неторопливо стынет и коченеет в луже собственной крови под пристальным взором раскаленных зрачков. Быстро минуют радостные секунды, пронизанные духом воцарившегося суда и в стенах неосвещенной ванной комнаты раздается раскатистый всплеск. Ледяная прозрачность стремительно вбирает в себя остатки аловизны и увлекает беспомощную тень Кавински в свою немоту.
-Нет, меня там не было, - непроницаемость каждого мускула нарочито скрывает очередную сладкую ложь, - Капитан Роджерс все рассказал. И вправду похоже на самоубийство. Нашли в ванной, Кейт была на работе, - вымеренная улыбка скользит по моему лицу как закономерная реакция на шёпотом вырвавшиеся предположения Камиллы и других жителей города, погребенных под толстым слоем неведения и слепоты, - Думаешь, не способна? Как знать… Вот ты бы, скажем, что сделала на ее месте? Избавилась бы от избивающего тебя ублюдка? - двусмысленные вопросы растерянностью ложатся на красоту молодого лица и мучительно ударяются о хруст самых болезненных из ее внутренних тщательно скрываемых трещин.
Привычным движением кружка наполняется кофе и ее инстинктивным, воспитанным Лео желанием удовлетворить своей расторопностью и заботой другого мужчину, заполняющего пустоту и утрату себя хотя быть на несколько приторно обволакивающих минут. Под тонкой материей блеклой формы трепетно отдается нежностью и влюбленностью ее кровь и каждая маленькая артерия узором проступает на розовой коже, цепляя туманный взгляд, в котором медленно затихает разбереженный ворох жадных и тягостных поползновений.
Пространные объяснения своей мелодичностью проясняют пыльную тишину и игривое “хочешь мне помочь?” приятно клокочет в горле и довольной улыбке, пока мое оценивающее внимание заостряется на тлеющем в голосе, глазах и каждом движении выражении щенячий покорной преданности, что упоительно пронимает мое ироничное эго и так жестоко затягивает Камиллу в очередные не самые лучшие для нее отношения.
Дверь незаметно захлопывается за ее спиной и стремительно преображает испуг на лице, на смену которому врывается удушливый и невыразимый порыв, яростно разгоняющий биение и без того взбудораженного сердца и безоглядно бросающий Камиллу в мои объятья. Также бездумно и опрометчиво, как когда-то она впервые рвалась в объятья своего злосчастного мужа Лео, вероятно, не раз отдавшись ему на старом сидении его разваливающегося пикапа или в школьном туалете в разгар выпускного бала.
― Что я делаю? - внезапные отголоски рассудка нехотя и беспомощно проклевываются в череде прочих сбивчивых мыслей, но скоро утопают в горящих глазах Камиллы, находя мой быстрый ответ, - Что бы это ни было, продолжай.
Горение, тление и трепет ее тела, такого тягучего, нежно яростного и податливого растворяется в моих вязких, неумолимых тисках и отзывается неясной горячей дрожью на каждое стремительное движение. Руки Камиллы в диком, почти животном отчаянии цепляются за мои плечи, увлекая в пронзительный и протяжный, выношенный многими днями порывистый поцелуй, рассыпающейся пробивной  истомой где-то в области паха и отдающей ударной волной по чувствительной синергии блуждающих ощущений.
Мягкие волосы нетерпеливым жестом отбрасываются мною назад и собираются в тугой жгут, что упругой струной вьется по напряженной руке, свидетельствуя о полном контроле над любым из ее порывов. Очередной ее неровный выдох бенгальскими огнями отдается в нейронах и провоцирует миллионную по счету бомбардировку каждого кубического миллиметра моей пульсирующей микровселенной.
- У нас есть минут тридцать, пока Мэри не явится, - болью отдается секундная задержка, требуемая, чтобы уместить колонну мало различимых осоловелым рассудком фраз и тут же компенсируется новым выпадом коротких, быстрых, высасывающих весь кислород поцелуев, воспламеняемых жидкой лавой неистового языка, бархатисто ползущего в поисках протяжного и ревностного слияния с ее языком.
Густо коптят и извергаются обесточенные провода рефлексов, что словно искусный всезнающий кукловод привычно, знакомо ведут хищные пальцы вдоль ее переливающихся граней и мягких углов, проворно заворачивая под помехи лишней одежды и нащупывая мягкую грудь, сжимают заостренный сосок, который они перебирают и мнут, добиваясь высвобождения ее едва различимого стона. Задерживаются и то ли нехотя, то ли отчаянно продолжают свой путь. Скользят, задевая линию диафрагмы, ощущают ее каждый вздох, бегло рисуют на внутренней глади бедра стихийный сферы и устремляются в тесную глубь. Забываются и иступляются в прерывистом ритме. Нащупывают последний скачок, настойчиво кренят и ломают в дугу ее тело, вынуждают Камиллу прижиматься раскаленной щекой к холодной стене, находить в ней единственную точку опоры и прибоем отдаваться в ней каждым новым исступленным разрывом.
Полчаса. Тридцать минут. Чертовы условные измерения времени. Звучат ироничной насмешкой в тот самый момент, когда всякая способность к дурацкому исчислению вымывается хлестким высоким валом и растворяется в топкой субстанции безмерно сжатых, растянутых и искривленных секунд. В тот самый момент, когда трехмерные очертания комнаты стираются в жидкую пыль, преломляются и рассыпаются, загораются и вновь затухают с каждым взмахом тяжелых век. В тот самый момент, когда рентгеновским жгучим лучом нас пронимает до основания и бьет ритмичной инверсией жесткого ожидания, что длится, казалось, бы один чертов миг и в то же время гремит конвульсивной бессменностью.

[AVA]https://i.gifer.com/embedded/download/4ocq.gif[/AVA]
[NIC]Reece[/NIC]
[LZ1]РИС, 33 y.o.
job: патрульный[/LZ1]
[STA]я очень много, много лет, мечтаю только о еде[/STA]

Отредактировано Elijah Ross (2020-09-17 14:31:41)

+2

5

Он появляется так буднично и по-свойски, ему улыбается легче, смеется проще, над странными натяжными шутками, над каждой его до нелепости банальной историей. Рис парень, которого подмечают сразу, о нем молниеносно расползаются слухи до каждого, самого забытого уголка города. Каждый пес знает то, что в городе появился новый человек, каждая скучающая домохозяйка, старшеклассница и официантка в нашем захолустье ему улыбается. Я исключением не стала.

Он играется. В каждом взгляде и мускуле это ощущается так явно, что верить сложно, как на это можно повестись. Но я покупаюсь. Обходительностью, спокойствием и взглядом пронзительным за самое живое задевает. Играет, дразнит, потому, что каждый раз болезненные корки так умело, сдирает с еще незаживших ран, временами бросаясь такими прямыми вещами как сегодня «избивающий ублюдок», я знаю, что он все понимает, но как и все в городе, предпочитаем об этом не говорить. Я предпочитаю, и всегда глупо отшучиваюсь, свожу тему разговора и забываюсь, ведь так чертовски хорошо к нему на шею кидаться. Не испытывать ни малейшего признака стыда за это, потому, что собственный муж настолько опостылел, что хочется его время от времени подушкой во сне задавить.
Но смелости никогда не хватает.
Рис же во мне что-то пробуждает, когда улыбается ямочками на щеках, когда жаром дыхания под волосами ошпаривает, а руками кожу со всей силы стискивает и вовсе не так как Лео в глаза смотрит: пьяно, жарко, до самой дрожи пристально. Щетиной губы и щеки царапает, из легких весь воздух выбивая.
Неделя едва успевает пройти, как все случается в первый раз, все здесь же. Скрытно, жарко, на самом болезненном острие, за которым разоблачение неизбежное следовать должно. Не происходит и это только сильнее затягивает. Каждый раз, меняя лишь локации и положение.

Он со мной никогда надолго не останется.
Я себя много лет обманывала, чтобы снова в еще раз сказку поверить. Лео когда-то единственным мужчиной был, к которому сбегать хотелось, в глазах которого воду, воздух и все что мне было нужно находила, в шестнадцать в это еще верится, но после пары синяков воздушные замки осыпаются пылью под ноги и вот она реальность. А ведь хочется просто голову время от времени терять, вот так, как сейчас, даже если на утро [через полчаса] совсем ничего от  этого не останется. Это поганое жалкое состояние, преследующее желание «погладь меня, обними, давай же, ну» не кажется оскорбительным. Кровь с лица смывать время от времени, синяки под тоном и пудрой прятать, ссылаться на простуду, отправление, что угодно, только бы в глаза людям лишний раз не заглядывать ― это оскорбительно, а изменять мужу, который больше не способен внушать ничего кроме страха ― закономерность.
Мне даже оправданий себе искать больше не нужно. Я вновь с такой легкость свою планку морали роняю, в который раз губы его в темноте на ощупь нахожу и позволяю себя красиво уничтожать. Раз за разом.
Рис…, ― выдыхаю слишком запально, надрывно, когда его руки кривыми дорожками добираются до всех заветных уголков, позволяю оставлять на коже невидимые ожоги, хватая воздух пересохшими губами. В холоде пыльной стены спасаться, щекой к ней прижимаясь, будто бы в остром желании себя в нее вдавить всю и раствориться. Он меня всю в мягкую податливую глину обращает, сжимает, растягивает, продавливает, и я с готовностью на все его действия отвечаю, протяжное согласие выдыхаю и прошу не останавливаться. Не сейчас, когда каждый нерв, каждая жила тугой струной натягивается, готовой вот-вот разорваться на последнем аккорде.
Пальцы на его запястьях бьются беспомощно, в сладких судорогах, дальше, за спину тянутся, на ремне хаотично двигаются, так явно большего просят. А в висках больным эхом: бум-бум, каждую секунду отмеряют, сокращая бег времени. Даже немного злюсь, что он его так впустую растрачивает.  И ни одной лишней мысли, кроме той, что он мне сейчас нужнее воздуха в легких.
Всей свой сущностью к нему тянусь и хрипло давлюсь своими же звуками, наконец-то своего добиваясь. Снова его взгляд ловлю, вместе стены к нему вся без малейшей попытки на дистанцию, то в плечи упираться, то за шаткий стеллаж цепляться, будто бы мне это помогает равновесие сохранять. Ни капли.
Никаких разговоров по душам. Это не принято. Только что-то животное, удушающее. Только бестолковые попытки забыться и эта разрывающая на составляющие близость с ним. Где конвульсии волнами по каждому ребру, где электричеством по всем нервам без разбору, где каждое его движение словно желание свой запах мне в самую дерму втереть, покушение на свободу и бесконечная моя капитуляция под его напором. От этого можно потерять голову.

Не приходи так рано, ты ведь знаешь, что Лео здесь постоянно обедает, ― все еще подрагивая, лениво и сладко тянусь, поправляя сбившейся подол формы, заново повязываю смятый передник. Его взгляд ленивый, сытый, совсем не тот, что пару минут назад был, ползет по моему лицу и я уже не так краснею, ― Узнает, убьет нас двоих, ― строго хмурю брови, но быстро смягчаюсь, поправляя ворот рубашки, ― На выходных он собрался на озеро, заглянешь?  ― сквозь шепот в губы ему напоследок тыкаюсь своими припухшими, и открываю дверь.
Я знаю о чем говорю. Агрессия мужа последнее время размывает границы, он звереет чаще, сильней, так, как никогда до этого не происходило. И я чертовски его боюсь, а еще в тайне желаю, чтобы он наконец-то все понял. Почувствовал. Увидел. И все закончилось до того, пока я снова в болоте не увязла окончательно.

За время моего отсутствия клиентов не прибавилось, только мистер Хорн, закончив трапезу, покинул забегаловку, бросив на столе ровно доллар и тридцать шесть центов, не оставив ни цента чаевых, старый скряга. И вдруг вырастающая у меня перед глазами. Прямо из пространства Мэри.
Ты вернулась? ― хлопаю глазами, машинально пряча руки в карманах формы, я знаю, что Рис идет следом и все в общем-то довольно прозаично. Мэри это тоже понимает и только хитро, по-лисьи улыбается, ― Разобралась со страховкой?
Ага, ― тянет, глядя мне за спину и разворачиваясь на каблуках, скидывает с плеч пальто, ― А вы, я смотрю, инвентаризацию в кладовой устроили? Хотите кофе, офицер? Или лучше свежего пирога?
Я слышу в ее голосе смешок и почти готова провалиться под землю. Я знаю, она не станет докладывать об этом мужу, но можно быть уверенной, что до конца смены не отстанет, расспрашивая и вытягивая все самые сальные подробности.
Не отвею. Мне хочется скрыться под стойкой, где угодно, ведь оглушающая эйфория прошла, вместо нее на щеках пылает стыд и страх.

[NIC]Camilla Decker[/NIC]
[STA]no[/STA]
[AVA]https://funkyimg.com/i/37j4B.gif[/AVA]
[LZ1]КАМИЛЛА ДЕККЕР, 24 y.o.
job: официантка в закусочной[/LZ1]
[SGN]stop saying this[/SGN]

0



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC