внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от тео марино Псих. Наверное, я действительно псих, раз решился на такое. Наверное, я действительно выжил из ума, если поддался похоти и решил, что лучшей местью бывшей жене будет переспать с её матерью... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 30°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » la mort en direct


la mort en direct

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

the rogue. and you can’t fucking touch her, not from where you are standing.

https://i.imgur.com/dZlzrI2.gifhttps://i.imgur.com/olrKNex.gif

+2

2

«   ПОЙДЯ ПО СЛЕДУ ИЗ ХЛЕБНЫХ КРОШЕК, ТЫ НЕПРЕМЕННО ВЕРНЁШЬСЯ В НАЧАЛО.
НИКАКОГО ВПЕРЁД.
   »

стрелки деревянных настенных часов делаю очередной круг, но время словно стоит на месте. как только магазинчик со старыми вещами и виниловыми пластинками погрузится во мрак, а старый ключ повернётся в дверном замке несколько раз, ещё один hayır-день окажется позади, и маниса на несколько секунд застынет перед стеклянными дверьми, всматриваясь ни то в едва различимые очертания хорошо знакомых полок, ни то в собственное отражение. в голове суета еле слышимых слов (видно, тех, что она ещё не сказала), а на лице, кажется, спокойствие? маниса больше пальцы в мольбе не скрещивает, не просит тепла и пощады, степенно отвыкая от ненужных частиц себя_прошлого, но всё ещё чего-то ждёт. привычка, наверное. постоянно оглядываться назад, ожидая, что, рано или поздно, из-за угла к тонкой шее протянутся мертвецки-бледные руки и вернут её туда, где она провела восемь месяцев и четырнадцать дней. вернут туда, где ей самое место.
а ведь так оно и будет. но пока маниса об этом старается не думать. джинсовку накидывает на угловатые плечи и прячется от небольших капель дождя на остановке, думая лишь о том, что совсем скоро вернётся в, пожалуй, единственное безопасное место на всём этом чёртовом свете. она не вспоминает об айле уже несколько дней, возведя неприступную стену в своём разуме. не вспоминает о  минувших месяцах-днях-неделях, но поразительно точно помнит как болели руки и щёки после грубых ударов матери. эти воспоминания ей не вытравить никогда — смирись и живи дальше, если это, конечно, можно назвать жизнью.
маниса улыбается какому-то девятилетнему мальчику в автобусе на сиденье напротив (пусть и всё ещё вымученно), рисует на запотевшем окне автобуса птицу и улыбается самой себе, стоя под тёпло-жёлтом светом фонаря, хотя всё ещё сжимается в тугой комок нервов где-то внутри. по-прежнему от каждого громкого звука вздрагивает, ассоциируя с чем-то из прошлого, и всё также оставляет на ночь крохотный источник света, потому что закрой глаза, и отовсюду к ней стянутся чёрные тени, жадные не столько до плоти, сколько до душонки. маниса, конечно, ещё не воскресла, но уже и не загнивает заживо, не кровоточит, и её, в общем-то, это вполне устраивает. невозможно стереть из памяти всё, что было когда-то сказано, как невозможно и всё забыть.
но как в детстве она ломала о реальность локти, так сейчас же ломает о неё надежду. ей, так видно, было написано на роду: вся жизнь — затяжной и нелепый несчастный случай. судьба-вселенная-жизнь-всё на свете громко хохочет и подбирает манисе верный путь, но не из жёлтого кирпича: под ногами камешки да потери; лунное крошево. думала знаешь какая главная привилегия в этой жизни? смешно. главная привилегия жизни — смерть.

закрываясь от дождя одними только руками, маниса не замечает присутствия кого-то чужого в доме, и не обращает внимание, когда сердце пропускает несколько ударов. она игнорирует знакомый запах духов, смешанный с алкоголем и дешёвыми сигаретами, и даже открыв дверь не узнаёт знакомое пальто, потому что смотрит куда-то под ноги, а вместо свойственного ей «я вернулась», произносит громкое и пока ещё радостное: — что ж, ты оказался прав: надо было захватить зонт, — и стоит ей поднять глаза, как мир вокруг начинает превращаться в карусель.

Б Е Г И.
♪ AGNES OBEL — FAMILIAR

маниса сжимает дверную ручку с такой силой, что, кажется, ещё немного, и та на осколки разлетится пулями, рекошетом попадая во всё вокруг. смотрит медово-карьими глазами только на неё, и все её мысли — необузданный, дикий страх. тело застывает и падает в заранее приготовленный бетонный гроб, и его вот-вот опустят на три метра под землю. туда же, где лежит рэджи. у манисы в глазах паника, в голове — истерика. дышать сложно, но она всё же делает несколько спасительных вдохов, точно выброшенная на берег реки рыбёшка, и пропускает разряд дрожи по всему телу (срабатывает как дефибриллятор).
— что ты здесь делаешь? — не говорит, рычит полушёпотом гортанно, пугаясь собственного тона, но айлу она боится куда сильнее. а та лишь смотрит на неё с притворной улыбкой и руки вперёд тянет, называя милой. говорит, мол, hadi eve gidelim, погостила у дяди и хватит, но всё, что ниса видит перед собой — неминуемую гибель. и повторяет уже громче, настойчивей, агрессивней: — что. ты. здесь. делаешь. — и вновь они с айлой обнажают стилеты пронзительных взглядов, взрезающих души. айла внутри манисы отзывается болью неистовой, острой, и щемящей тоской в грудине, и внутри неё — прореха, внутри — сквозная рана. сколько ещё ей нужно вычеркнуть дней, прежде, чем навсегда отпустит? вычёркивай-не вычёркивай, календарь никогда не кончится.
айла губы растягивает в змеиной улыбке и делает несколько шагов навстречу как ни в чём не бывало, а у манисы все прошлые раны тотчас синим огнём призрачным вспыхнут. все до единой, и тело обернётся в плащ из дикой агонии, подкашивая ноги и выбивая воздух из лёгких.

Б Е Г И Б Е Г И Б Е Г И Б Е Г И Б Е Г И Б Е Г И Б Е Г И Б Е Г И Б Е Г И Б Е Г И Б Е Г И Б Е Г И

за громким требовательным «şimdi geri dön!» маниса не услышит голоса килиса; все звуки сузятся до шума дождя, сбивчивого дыхания и скребущих по черепной коробке монстров. вокруг — серые стены из струй воды, а внутри и того хуже. всепоглощающий страх. от него колени трясутся и сердце мечется меж рёбер раненной птицей, а маниса только и может, что ласково ему так говорить: — şşt-şşt. herşey iyi, — хоть и знает прекрасно, что врёт. и когда бежать наугад, не разбирая дороги, становится невозможно из-за боли в лёгких, маниса, наконец, останавливается.
закричать бы от боли — но нет языка и горла. маниса на землю холодную и мокрую падает на четвереньки, становясь на неё похожей, с разницей лишь в том, что разорвана и не отпета. этим долбанным появлением-взрывом айла просто взяла и стёрла её. стёрла всё, что ниса с таким трепетом начинала отстраивать, надеясь никогда больше не оказаться в том затяжном кошмаре. а сейчас посмотрите на неё: рукою рот закрывает и жмурится изо всех сил, то ли слишком надрывно, то ли беззвучно рыдая себе в ладонь, и дрожит точно забитая дворняга. трясётся всем телом, колени под себя поджимая, и лбом почти асфальта касается, срываясь на истошный крик.
— дышать-- — всхлипывает, хватается за футболку на груди и сжимает окоченевшие пальцы, словно пытаясь вытащить из себя все эмоции вместе с застрявшем в горле воздухом. — нечем-- — и когда всё же делает мучительный вдох, кое-как на гнущихся коленях поднимается, выходя прямо на проезжую часть, чтобы затем оказаться возле реки. всё, что успевает — руками вцепиться в поручень (единственное препятствие, чтобы не прыгнуть вниз), и пойди она ко дну сейчас, возможно, было бы даже лучше. для айлы, для неё самой, для килиса. потому что маниса — lanet yük, в первую очередь для самой себя.
она не верит в бога, и под дулом пистолета не приняла бы веры, навязанной с детства бабушкой-дедушкой-отцом-матерью, но сейчас готова молиться кому угодно, пусть даже это будет сам дьявол, лишь бы айла навсегда исчезла из её жизни (либо она сама исчезла). крики сменяются всхлипами и сбивчивым почемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочему, но ответа так и не приходит; ещё бы. внутри — паника, да пополам с истерикой. внутренняя мировая война. в ту самую секунду, когда айла перешагнула порог дома килиса, в ту самую секунду, когда маниса увидела знакомую копну чёрных волос, она поняла, что не больше, чем зверёнок, что прячется за углом, которого накормят, обогреют и выбросят как что-то ненужное. мама учила её быть покладистой, повторяла, что нужно быть правильной и удобной, иначе кому ты сдалась в этом мире? своенравные девчонки никому не нужны, от них одни проблемы. и пока маниса с этим соглашалась, всё было прекрасно, но теперь-то что? дефектная. пустят на утиль и глазом не моргнут. так ведь принято поступать в семье эрдоган с неугодными? piçler.
и маниса снова трещит по швам, а после вовсе ломается, лбом упираясь в ледяной металл поручней, сильнее сдавливая их в руках. ненавижу. ненавижу. ненавижу. дыши, маниса, просто дыши. вместо этого она поддаётся тяжести тела и вновь падает на землю, коленями упираясь в жёсткий бетон, и обессилено ставит перед собой ладони, сверля взглядом мерцающий из-за воды серый графит асфальта.

замолчи и пойми — тебе никуда не деться.

Отредактировано Manisa Erdoğan (2020-09-18 17:15:00)

+3

3

грудную клетку распирает изнутри раздувающимся воздушным шаром; и ещё один выдох - он лопнет, сдвигая внутренности в хаотичном порядке, будто в его лёгких установлен барабан стиральной машины, и кто - то нажал на кнопку запуска. а на раскрытые глаза засыпали несколько тонн речного песка с мелкими частицами камней и когда - то бывших раковен моллюсков. вот что килис чувствует в данный момент: болеть никто не хочет. мало кому это приятно, и не у всех это состояние проходит в лёгкой форме простуды, а он ещё и пропустил момент, когда стоит сказать себе «стоп, друг, иначе через несколько дней ты ляжешь, ощущая себя телом, пропущенным через мясорубку». его больше заботила маниса, а не он сам - привычка думать о себе в последнюю очередь осталась воспоминанием из детства. и у него сейчас другие первостепенные задачи стоят в виде девчонки, раз принята ответственность - необходимо выполнить обещанное.

прошло каких - то четыре дня, которые переходят друг в друга и сливаются с другими страницами календаря прожитых им лет, но последние девяносто шесть часов оказались для него тем самым красным спасительным кругом, кинутым в открытое море, в которое его выбросило течением. ничего сделать нельзя: ноги ломаются под неестественным углом от непроизвольного сокращения каждой действующей мышцы, а руки устали бить по тёплой поверхности, которая кажется прочным льдом арктики после каждого удара. взрослый мужчина считает, что делает одолжение // помогает девушке, но оказывается, что это маниса послана ангелами с небес для спасения ещё недогнившей души. поглаживая подушечками пальцев шрамы на левом запястье, сделанные от трусости поперёк (но сделанные так глубоко, что по сухожилиям мелодию уже не сыграть), он понимает, что совершил непростительный грех - ему дали жизнь, которую собственноручно попытались вырезать остриём равнодушного металла. и сейчас перед ним миссия не дать повторить тоже самое уже другому человеку, потому что вспоминания тот поздний вечер и два лица друг на против друга на фоне горящих свеч, килис уже понимал, что маниса намного сильнее него: она бы сделала это.

и дом, созданный для одного одинокого человека, стал наполненным звуками, запахами, цветами и приятными мыслями только благодаря  другому человеку. вместо ожидаемого беспорядка в его последовательной жизни с выработанными многими годами привычками пришёл приятный хаос молодости и цветущей жизни: маниса, как и обещала в ту ночь, принесла цветок, название которого килис так и не запомнил, но цветки напоминали капли крови на первом снегу; даже с жаром он замечал новые детали интерьера, к которым не привык, но они ему однозначно нравились, потому что сердце давно было готово к переменам, а мозг в черепной коробке запрещал этого делать. джон - преподаватель курса философии - обсмеял бы его, видя вместо рабочего костюма и выглаженной рубашки с подходящим галстуком махровый халат, который заставляла одевать маниса утром. врач на одном его плече понимал какие препараты и в каких дозах нужно пить, чтобы быть снова здоровым до минимума, но просто человек на другом плече закрывал глаза, считал до трёх и брал из тонких рук малоприятную ткань и ложился сразу же на диван в гостиной. он боялся, что заразит манису, а она переживала, чтобы килису не стало хуже, и самое приятное, что он её переживание чувствовал.

его внешний вид и поведение напоминает жизнь отца - одиночки или любящего мужа, который ни на шаг не отходит со своей заботой от дочери/жены: килис заглатывал несколько таблеток разом, чтобы с утра приготовить девчонке полноценный завтрак и собрать что - то с собой на работу, провожал её до каменных ступеней на крыльце и ложился спать до вечера, а к её приходу готовил ужин. последние два дня он включил для разнообразия уборку, потому что физически мог выполнять какие - либо действия помимо лежания, а сегодня вообще чувствовал себя вполне здоровым, но решил последний раз избаловать своим вниманием манису, потому что потом придёт череда проверочных недель и сессий, и его дома практически не будет.
килис уже думает, как они могут провести хэллоуин, что можно подобрать для подарка на рождество и какую мебель купить в спальню, чтобы подходило для её вкуса - он думает о будущем, хотя сам зарекался ни раз, потому чтонельзянельзянельзя этого делать.

когда холодные капли впитываются в ткань домашней футболки, килис уже стоит на кухне и думает над тем, что можно приготовить на ужин из нового меню, чтобы познакомить манису с родной страной их семьи - всё таки кровь течёт в ней наполовину от отца - турка, а айла этой стороной семейной жизни не увлекалась (хотя всё могло поменяться - и поменялось наверняка). продуктов осталось не так много, поэтому первое, что приходит в голову - прогуляться до ближайшего маркета, но лучше будет доехать до торгового центра с манисой. или встретить её у антикварного магазина? или вообще поужинать в хорошем ресторане, где он сам иногда бывает? а турцию отложить в далёкий ящик вместе с семьёй и её проблемами? обхлопывая карманы спортивных штанов на наличие пачки сигарет, килис берёт одну и закуривает прямо в гостиной, понимая, что манисе бы так не разрешил. хорошая девчонка всё таки.

- ты не могла прийти так рано - успев сделать один вдох - выдох, на фоне включенного радио и местной станции услышался резкий стук в дверь. этот звук царапает перепонки своей силой, будто стоящий по ту сторону человек очень зол, а маниса не умеет злиться - кричать может, расстраиваться, разочаровываться, но не это. прокашлявшись от табачного дыма в лёгких, килис тушит сигарету в раковине и неспеша идёт к двери, пока по ней колотят молотком гвозди - не обязательно так долго стучать: я хромой, но не глухой - но лучше бы было наоборот, подумал он, когда открыл дверь без классического вопроса «кто там».

айла осталась прежней по его остаточным воспоминаниям и фотографиям из социальных сетей: прошло столько лет, но время над ней вообще оказалось не властным, или она за счёт издевательства над дочерью молодела и молодела - тут определить уже сложно. и даже в такие моменты эмоционального шока, когда килис просто стоит перед открытой дверью и тяжело дышит (или нет), единственное, что остаётся с ним - юмор, и он представляет, как постаревшая айла мучает несколько  карликов в своём доме, заставляя высаживать весной клубнику на заднем дворе. она всегда была ведьмой и их с рэджи общим проклятьем, потому что эта женщина принесла только разочарование по итогу, хотя всё начиналось, конечно, по - другому. но её длинные волосы остались такого же цвета, кошачьи ногти окрашены в любимый красный, губы пухлые и мягкие - он почти их ощущает, но озёрные глаза с годами помутнели и похожи на отражение от грязной лужи.

пропуская её вперёд, килис понимает, что необходимо быстро забыть о прошлом, чтобы поговорить о будущем одного единственного уже важного для него человека, но слов не находит на нападки айлы, своим молчанием - рикошетом отбиваясь от тысячи вопросов женщины. она стоит перед ним, а он хочет собакой проскулить и извиниться за всё, что сделал и не сделал, потому что на самом дне сердца осталась чёрная смольная жидкость от тех нескольких днейнедельмесяцев с айлой. она убивала его, убивала рэджи, убивает теперь манису - иначе этот человек не умеет любить.

- оставь её мне - горло раздирает от рвотных позывов, потому что их диалог напоминает коммерческую сделку по продаже красивого чемодана, который айле нужен для постоянных перелётов, а килису просто для того, чтобы упаковать в плёнку и убрать на отдых в шкаф до следующего сезона. они говорят о манисе, как о ненужной вещи, которой цену не установили, но айле понятен язык предательства. и айла ни за что не оставит манису, пока живы их с рэджипом родители - золотая жила с хорошим состоянием у гробов, которые давно заказаны, а могилы выкопаны, и единственным, чем можно перебить их цену - предложить больше. только так - каждый месяц я буду тебе на карту переводить сумму, равную двум твои жалованиям сейчас - это хорошие деньги для твоей новой жизни, айла - снова это имя произнесено только в голове, и килиса передёргивает насколько мерзко оно звучит в стенах этого дома, где везде витает аромат духов и шампуня манисы.

женщина перед ним не кажется больше прекрасным цветком или бутылкой дорого вина с многолетней выдержкой, да, и килис ощущает себя мерзким и хочет уйти обратно в душ и оттирать кожу от запаха айлы, но по - другому эту ситуацию он разрешить не может. официально он ей практически никто, и если айлу даже юридически лишат прав на ребёнка, то есть ещё бабушка и дедушка, которые обязательно замуруют внучку в четыре стены - это тактика их воспитания, через которую прошёл килис. и сквозь потока длинных и несвязных предложений хочется выцепить желанные слова «хорошо», «живите долго и счастливо, но без меня» или «скажи, что её мама - космонавт, который придёт не очень скоро от слов вообще никогда», но слышалось что угодно, как и совсем знакомый слегка низкий голос на фоне скрипучего тона.

BOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOKTANBOK

килис представлял, что между ними происходит, но чтобы родная мать вызывала настолько негативные чувства, которые в любую секунду могут привести к истерике - это неожиданность даже для его нервной системы. он уже видел, как девчонка ссутулилась и сжалась, вростая в тонкую ткань куртки, чтобы спрятаться от длинных рук айлы, которая ногтями почти зацепилась за прядь её волос. и он бы сказал ей громко и чётко «ничего не бойся, aptal, я же тут - мы вместе справимся», но маниса выбегает раньше, чем он даже набрать в лёгкие воздух успевает для разговора.

с рыком и хрипом больного горла килис разворачивается к улыбающейся айле и подходит достаточно близко, чтобы занять каждое своё место: он намного выше, а она где - то внизу. её кожа для него под запретом, но он крепко сжимает её запястья, вдавливая пальцы настолько глубоко, что при хорошем желании можно переломать кости. отец никогда не поднимал на маму руку, был против физической силой в сторону женщин, и килис это всё прекрасно понимал, но сейчас так хотелось взял небольшую головку айлы и потрясти её, чтобы все извилины встали на свои места. он был настолько зол на неё, что одним взглядом сказал:

у б и р а й с я.

на улице начинается самый настоящий ливень из фильмов про жестокость стихии этой планеты, но килису некогда искать зонт и доставать из шкафа ботинки и куртку - он выбегает на улицу в домашней одежде, промокая за секунду, но сквозь водный занавес всё равно пытается разглядеть знакомый худой силуэт. слыша позади себя стук каблуков о паркет, он в последний раз поворачивается лицом к женщине, которую когда - то настолько сильно любил, что отдал без боя брата - лишь бы она была счастлива, и килис понимает, что она так же для него важна, как двадцать лет назад, но разрастающаяся ненависть к ней, как к матери, которая не заслужила такую хорошу дочь, слишком сильна, чтобы он хоть что - то сказал айле напоследок.

он бы рад сейчас отправиться в бар и выпить несколько кружек пива, чтобы расслабиться, а не напиться, и дойти до клуба, где на шесте в это время танцует дороти, но у него нет сейчас даже права на такие желания, потому что в нём нуждается маниса - ей сейчас очень одиноко в этой боли, и он это понимает. в неровностях участка уже образовались лужи, по которым он идёт на задний двор, рукой придерживая ногу, будто так скорость увеличиться; уверенность, что маниса в их месте была сейчас максимальной, потому что в случае чего килис сам бы пошёл на бревно, которое они нашли, и сидел на нём до принятия решения. и когда он увидел синее пятно на тёмно - зелёном фоне, ему действительно становится легче дышать - маниса, я только что сделал забег - дыхание сбивается от наступившей боли в бедре, потому что такое расстояние преодолеть с его трамвай можно только с тростью и выдержанном темпе ходьбы, а он бежал, боясь опоздать и не успеть успокоить её. от боли хочется лечь прямо на землю и сложиться в геометрическую фигуру, но из последних сил он садиться рядом и поправляет съехавшую курту обратно на плечо - она ушла - приобнимает за шею, притягивая ближе к себе, чтобы одежда и она сама не так сильно мокли. да и болеть им вдвоём нельзя - кто за цветами будет ухаживать? - и она больше не придёт. я обещаю тебе это - проговаривает тихо в самое ухо, задевая губами витиеватые выступы раковины, но чтобы услышала это только она одна, и никто больше.

Отредактировано Kilis Erdoğan (2020-09-21 13:12:25)

+2

4

чувство острое краеугольное в щепки разбивает щит: то, что недавно лишь немного зудело — начнёт кровить. маниса бредёт куда-то наугад мшистыми тропами, уже не боясь запутаться в этих линиях. игнорирует бьющие по лицу ветви деревьев и, так странно: сердце как будто немеет. разум твердит наперебой «дважды в эту воду не входи — слишком изранена, поворачивай»; ниса кивнёт в ответ, но опять поцелует любимый камень напоследок, положив его себе же на грудь, и кинется на самое дно, а оно всё сплошь в бутылочном стекле да в иглах. нутро снова кричит от этой боли, что мешает сделать выдох и оседает дымом в лёгких, остаётся синяками на руках, и маниса несколько раз всхлипнет тихо и ладонями смахнёт со щёк смешанные с дождевыми каплями слёзы — собственный океан.

море волнуется раз.

теперь маниса точно знает, чем всё закончится. сгнившими корневищами, вырванным с мясом нервом и лиственными болотами — тыкай их, словно палочкой, выбеленным ребром, но даже не попробуй пройти вброд. им конца и края нет, понимаешь? всё, что теперь остаётся: покориться и сдаться, как айла и хотела. ну подумаешь — велика беда, значит так было суждено. догорит пожаром, растворится черным илом, нежно губами коснётся макушки на прощанье и отправится на тот берег дожидаться последнего часа. «yakında görüşürüz». а пока посиди тут немного и покройся кукушкиным льном также, как забытые в библиотеке книге покрываются толстым слоем серой пыли. ты, можно сказать, одна из таких книг.
ногти впиваются в кору поваленного дерева, распадаясь прямо в руках на щепки, а маниса бестолково глядит на свои колени и пытается успокоиться. представляет, как вернётся сейчас к килису, соберёт свою крохотную стопку вещей и захлопнет за собой дверь с той стороны порога, запрыгивая в такси-автобус (или на чём там приехала айла?), и та своими ручищами обовьётся вокруг неё виноградной лозой, степенно высасывая жизненные силы. не будет ни долгого прощания, ни особой грусти-сожаления, и те четыре дня, проведённые рядом с килисом, со временем сотрутся из памяти обоих ровно также, как стёрлись все прочие воспоминания ранних лет, и однажды маниса его лица вовсе не вспомнит; не потому, что не захочет, а потому что на самом деле станет покойницей, и будет ей что друг, что недруг — одинаково спокойно уйдёт от всех на свете.
«скоро увидимся» — гулким эхом пролетает прямо над головою и аккуратно касается плеч.
«скоро увидимся» — звучит уже не как угроза, но как обещание, и от этого только страшнее.
«скоро увидимся» — запускается часовым механизмом, отсчитывая дничасыминутысекунды.
и когда мир погружается в непроглядный мрак, на самом его краю маниса видит тусклый полупрозрачный луч; кажется, одно неловкое движение, и он тут же испарится, словно его и не было никогда, но он отчего-то только всё ярче сияет. кое-как маниса наконец найдёт в себе силы собрать раздробленные крупицы самообладания и душевного равновесия, и как только последний кусочек вернётся на место — услышит голос. поднимающаяся к горлу истерика коснётся кончика языка, но не вырвется.
к и л и с. у него руки такие тёплые, что под ними кожа плавиться начинает. у манисы по спине россыпь мурашек пробежит от чужого непривычно-мягкого прикосновения, и на этот раз она даже не вздрогнет; почему-то уверена, что он — точно не тронет. хочет глаза на него поднять да вымолвить хоть что-нибудь, но вместо этого сдерживает дикое желание разрыдаться прямо в плечо, потому что эмоции набекрень, и потому что знает, что она не одна с такими зарубками-шрамами. он тянет её к себе слишком легко — она слишком легко поддаётся, и когда скулы обдаёт горячим дыханием, наконец выпускает дурацкую кору из рук, вместо неё хватаясь пальцами за мокрую мужскую футболку где-то на уровне рёбер также, как утопающий цепляется за брошенный ему канат.

море волнуется два.

говорят, что тем, чем болел однажды, проще переболеть. говорят, что со временем ко всему привыкают. говорят много чего, но сказки, замешанные на крови, впредь не покинут черепную коробку. и когда килис говорит — нет, обещает, — что айла больше не вернётся, маниса до боли в сердце хочет ему верить, но чертовски боится. потому что разум хуже любого снайпера — каждый раз попадает точно в цель. потому что верить и надеяться в то, что всё будет хо-ро-шо — глупо; в самом конце всё равно останешься с дырой прямо по центру груди. уж этому маниса научилась крепко-накрепко, едва ли не в заповедь возводя. ей до дрожи не хочется совершать новые ошибки, состоящие из старых, и ещё больше не хочется разочаровываться в том, за кого она так держится.
нет, не так.
в том, кто держит её.
дурочка. так по-детски быстро и наивно привязалась к человеку, которого толком-то и не знает. не скиталась по новому дому потерянным ребёнком, и даже не пыталась держать дистанцию, хотя прекрасно знает: те, в ком нуждаешься больше всего, всё равно уходят, но почему-то смотря на килиса маниса об этом даже не думала (проще — думать не хотела), предпочитая игнорировать взращенные за последние пол года нормы и устои. одного только не учла: если всё пойдёт прахом, боль будет в тысячу раз сильнее.
ниса жмурится и губы кусает почти до крови, но стоит почувствовать горячее дыхание на скуле, как она тут же в расплавленный металл оборачивается, чувствуя дрожь на затылке и шее уже, кажется, не от холода. килис пахнет дымом, чем-то кофейным и совсем немного лимонной цедрой (пахнет чем-то успокаивающе-родным); маниса делает глубокий вдох и отрицательно мотает головой: — нет, — выпускает облако пара изо рта и мякнет, с каждым ударом капель по спине будто становясь меньше в размерах. — придёт, — говорит едва слышно, нервно сглатывая и губы облизывая, и затем отстраняется, заглядывая в залитые дёгтем глаза с чрезмерно-протяжной тоской не под стать её возрасту. блуждает взглядом по чертам лица, которое сейчас оказалось слишком близко, и в точности каждую деталь запомнить пытается; пожалуйста, пусть он останется в голове. — от тебя сигаретами пахнет, — хрипло и без эмоционально, хотя про себя вспомнила, как ей он курить в доме не разрешает, а потом вдруг отстраняется резко и за запястье его хватает ледяными ладонями, сдавливая крепко, но безболезненно (точно также, как килис не хочет причинить боль манисе, она не хочет делать больно ему). — килис, пожалуйста, — в немой молитве брови вскидывает и всматривается в глаза, всё ещё находясь на расстоянии нескольких сантиметров от него. — не отдавай меня ей, — говорит, будто она какая-то игрушка (чувствует себя не иначе, как именно так). — придумай что-нибудь. скажи, что я уехала, или что меня сбила машина. что угодно, главное, чтобы она отстала от меня.
этот день, завершаемый тихой скорбью, постепенно тлеет, но до конца так и не догорает.

море волнуется три.

ты — не алиса. не будет никакой страны чудес, не будет зазеркалья и волшебства. всё, что тебе досталось в наследство от своего отца, не превышает размера обувной коробки, в которой помещаются старые фотографии, пара его рубашек и всякая мелочь, и с алисой у тебя общее, разве что, явное психическое расстройство и привычка жить в мире иллюзий, который ты сама для себя же бережно выстроила и заполнила.
у манисы щиплет глаза и свербит в носу, а ещё трясутся руки и дыхание перехватывает через раз; первое, о чём она думает — простыла, конечно же, и только затем вспоминает, что уже несколько дней не принимала прописанные мисс герберт таблетки. они, конечно, не то, чтобы сильно спасали (спасали), но с ними настроение-состояние стабильно держалось на планке «могло бы быть хуже», и в петлю лезть хотелось как-то меньше обычного.
маниса на автомате водит пальцами по мужскому запястью и нащупывает хорошо знакомые линии, которые когда-то чуть было не оставила на себе, но вовремя остановилась. нет, она не испугалась, просто умереть в луже собственной крови казалось ей не слишком привлекательным. и сейчас, мягко, даже нежно проходя по прямым дорожкам на коже, маниса осознала, что не смотря на все старания и их общую схожесть, она, по-настоящему, не знает о нём ничего конкретного, и почему-то от этого неприятно кольнуло под ребром. нечто рычит утробно и хохочет скрипуче: на кой чёрт ты ему сдалась, чтобы что-то о себе рассказывать? с этим маниса не станет сражаться — ей нет смысла что-то доказывать; просто она знает заранее, что проиграет.
— ты сделал это после аварии? — говорить. просто говорить, не забывать дышать и смотреть прямо на него. сфокусироваться на одной точке, считать про себя до десяти и не позволить следующему приступу паники взять контроль над телом и разумом. а значит всё, что имеет значение в этот самый момент — килис. всё, что ВООБЩЕ имеет значение. — прости, ты ничего не рассказывал и мне стало интересно, вот я и порылась в интернете, — опускает взгляд вниз, но руки не разжимает, ведь если отпустит — тут же начнёт тонуть. — прости, это не моё дело, я просто-- — просто что? конец фразы остаётся маячить на горизонте, воспоминания из прошлого — намного ближе. и когда мысли (не)случайно сворачивают в сторону отца, выстраивая вполне логичную сейчас для манисы цепочку, лицо килиса становится расплывчатым и нечётким, а вдохнуть удаётся с трудом. — я больше не могу, не могу, — не шепчет — почти кричит, расцепляя руки, и достаёт промокшую пачку сигарет, но ни одна из них, конечно же, даже не прикуривается, и маниса тараторит под нос в обращении к самой себе: — давайдавайдавай, — но сбивается и опускает голову, со злобой отшвыривая сигарету куда-то в сторону от себя. — блять, — и прежде, чем вновь погрузиться в безжалостную бездну нестабильности, успевает одёрнуть себя в неожиданном желании обвить руки вокруг его шеи, вместо этого сжимая ладони в кулаки и встречаясь с килисом взглядом. — ты правда обещаешь?

«потому что я очень хочу тебе верить.
потому что если это не правда — избавься от меня прямо сейчас.»

казалось бы, пора привыкнуть к тому, чтобы быть брошенной, но проще сказать, чем сделать. манисе слишком легко удаётся делать вид, будто в действительности она ко всему уже давно готова, но страх никакими методами не вытравить из-под кожи, а потому: — зачем ты это делаешь? — неужели правда не всё равно? неужели настолько жалко? или так он пытается исправить собственные ошибки и искупить грехи? — из-за меня у тебя только больше проблем. я думала ты даже дверь открывать не станешь, а потом решила, что пошлёшь куда подальше чуть позже. любой бы так и сделал. кому вообще сдалась восемнадцатилетняя девчонка, если даже матери плевать, — этого маниса всё ещё не понимала, но никогда раньше она не была столь благодарна кому бы то ни было. потому что одному богу известно, чтобы с ней стало, если бы не он. и пока она обнимает себя за плечи, уставившись куда-то вперёд, перед глазами всё ещё миражом его лицо; почему же ей так хочется ему верить?

Отредактировано Manisa Erdoğan (2020-09-22 01:05:08)

+2

5

её тёплые глаза напоминали сгоревший на сковороде молочный шоколад в руках неопытного кондитера - просто две чёрных точки на светлой бумаге перемещаются с быстрой скоростью по определённой площади без каких - либо координат и направлений. килису язык хотелось перекусить острыми зубами или добровольно отдать всё имущество за перемотку десяти секунд в прошлое в тот момент, когда он сказал самое запретное слово. « обещаю ». кто его придумал? для каких целей? нет ничего хуже, чем несбывшееся обещание, а в этом чёртовом мире всё настолько непостоянно - шаткое, что дать надежду на что - то - это добровольный выпуск стрелы прямиком в сердце - я курил в гостиной. и мы вернёмся сейчас и продолжим это - улыбка получилась доброй, такой, о которой пишут в детских книгах: «и вот мишка по имени тедди почувствовал себя настолько счастливым, что не смог сдержать удовольствие на своём лице», и ему именно приятно, что какие - то незначительные моменты неопытная в жизни маниса замечает настолько остро. рядом с ним на поваленном стволе когда - то многолетнего дерева сидела не молодая девчонка, а оголённые нервы, собранные в неаккуратный клубок и наспех положенные в карман куртки.

делая глубокий вдох, чтобы попытаться очистить внутренние органы от гнилостно - едкого запаха когда - то его женщины, лёгкие килиса не выдерживают такой нагрузки, выкашливая всё, что накопилось за этот часденьмесяц жизнь. хочется в какой раз лечь в позу эмбриона в самой крепкой оболочке в виде матери и остаться защищённым на максимум этой реалии, но рядом с ним маниса, о которой он не перестаёт думать ни на секунду последние четыре дня, и уже его проблемы становятся не такими критичными. от простуды есть антибиотики, от его физических недостатков придумали ортопедическую обувь и трость, а что можно предложить маленькой и незащищённой девчонке? психолога с массой своих личных проблем и тремя томами книг за спиной, или набор таблеток на все три приёма пищи, чтобы уже через год у неё выработалась зависимость? он, конечно, нагнетает сам себя в момент размышления на тему «а что, собственно, будет дальше? и что я могу сделать?», но не рассматривать сюжеты с точки зрения его медицинского опыта уже не представляется возможным - я хочу верить в хорошее будущее, tatlım benim, но давай научимся справляться с проблемами во время их возникновения, хорошо? - первый раз он сделал осечку, надрезав с одной стороны канат, по которому ходил в обе стороны всю жизнь, но второй раз жалеть манису он не хотел (и обманывать особенно): ей жизненно необходимо научиться справляться со своими страхами, а не прятаться за тёмными углами в понедельник и не убегать от них в среду; айла - её мать без выбора, и вычеркнуть просто так её не получится, даже если они оба захотят убрать женщину кнопкой del, потому что она сама не хочет уходить. в этом и проблема - маниса очень лёгкая мишень несмотря на силу характера. опыт играет весомую роль - сейчас её нет в доме - на это хотя бы стоит надеяться, если у неё остались остатки пропитого и избитого разума, иначе стоит вызывать полицию.

всматриваясь в размытую от ливня тропу, ведущую дальше в лес, килис очень рад, что купил именно этот дом (иначе куда бы побежала маниса - в starbucks или mcd?), потому что это ломанная иллюзия на его жизнь: впереди каменный лабиринт из бесчисленного количества домов и людей, а позади весь оставшийся открытый мир, в который он никак вступить не может. дальше первый трёх полос деревьев зайти не может, находя тысячу и одну отговорку, чтобы сделать это завтра или в следующую субботу; и в его настоящем тоже самое - столько перспектив его ждали в вариациях, которые могут произойти, а он вцепился в эту больницу и собственную важность нахождения в операционной, что другие перспективы были безвозвратно упущены. или пока отец жив - ему можно попасть в знакомые стены только в качестве пациента. и если с ним пока всё ясно, то с манисой - это головоломка эрнё рубика, которую он ещё с детства не может самостоятельно собрать, вернув каждый цвет на своё место.

чужие прикосновения ощущаются отточенными; и когда в зоне опасности запястья он чувствует резкое тепло на грани ожога, то понимает, что впервые его тонкие шрамы трогают не его пальцы. маниса оглаживает каждую черту, где был хирургический стежок, который пытался собачью шкуру соединить обратно и сделать снова из килиса человека. это прощальный подарок от отца - такая символическая помощь и поддержка в одной лице, когда его ночью отвезли к знакомому для семьи врачу, чтобы тот сделал всё без последствий. результатов была бы психиатрическая больница на несколько месяцев или лет - мы из - за этого с твоим дедом не общаемся столько лет - поправляя рукав кофты, он тянет его выше к локтю, чтобы маниса увидела всё остальное: на предплечье хаотичной россыпью разбросаны полосы разной длины и оттенков розового, и что - то из них давно завершило процесс завершения и не оставило после себя следа, а какие - то порезы настолько глубокие, что тёмно - лиловая нитка на здоровой коже кажется всего лишь неаккуратным следом краски в жизни художника - я не знал и не смог справиться с последствиями аварии, а всё это - килис осторожно очертил почти каждый след, пытаясь подсчитать, сколько раз он ещё хотел вырезать какое - то слово на себе, или просто прочертить остриём ножа только раз, чтобы всё закончилось. но, если он ещё дышит рядом с манисой и пытается как - то подобрать слова о том, что вот такие глупости - это реально глупости, которые не стоят того, что будет после, то килис так и не смог сделать последний шаг. либо жить так хочется, либо ещё что - то, название для чего так и не образовалось в его голове - не повод для гордости, верно? если бы я с этого начал знакомство, объясняя каждый порез в свои сорок два, то ты бы сбежала быстрее, чем я успел произнести «турция» - впервые за весь с ней мысленный диалог и непроизнесённые желанные слова отворачивается от манисы, которая выражает одно сплошное беспокойство каждым миллиметром розовых щёк, оленьих глаз, пухлых губ и густых бровей; и даже в момент отчаяния и разочарования она настолько красива, что не вериться в её реальность существования - килис ощупывает её пальцы в своей руке, очерчивая их подушечками пальцами, и видит, что рука в его руке самая настоящая и очень тёплая. девчонку скопировали с картины эпохи ренессанса или возрождения (да плевать с какой) и вставили в их ничтожно - похожий двадцать первый век, где каждый предыдущий похож на следующего.

но ему становится резко холодно, когда её руки больше не в его руках.

картонная пачка распадается на глазах, превращаясь в комок мокрой бумаги без названия и предназначения, и внутренности её наполнены только водой и пустотой, как и у килиса и манисы. ощупывая свои сигареты в кармане, забыв оставить их в доме, он даже не делает попытку достать и проверить их, чтобы предложить девчонке, потому что давно перестал верить в чудеса и совпадения. хм. ХМ. Х. М. а с чего миссис эрдоган вообще решила, что её дочь находится у него? у человека, которого маниса видела пару раз в далёком детстве, который не звонит им и не пишет, присылая открытки родителям только на день рождения и рождество. неужели она весь день потратила на то, чтобы найти манису, и решила дойти до самого конца списка, где значиться адрес килиса?

килис со вздохом разочарования от самого себя хочет встать с вымокшей древесины, но грудину выжигает изнутри очень резко и неожиданно, и он просто от бессилия облокачивается на руки, сначала смотря прямо на манису, а потом потупив взгляд в грязь под ногами. земля превратилась в чёрную жижу, в которой вязнет тонкая подошва, и мужчина полон решимости сказать «никаких обещаний ни тебе, ни себе», но вместо этого спокойным голосом говорит другое - я сделаю всё от меня зависящее - такой ответ тебя устроит? - и ему даже кажется, что где - то в сознании укладывается уверенность в собственных словах, и он даже сам себя может убедить в этом. но всегда есть НО, и никому не известно, как оно скажется в жизни. вот он выживал, как мог и как хотел эти десять лет последние, и появляется маниса: родственница, молодая, копия родителей и с проблемами. и это такое обстоятельство, которое невозможно проигнорировать и исключить, потому что они очень похожи, чтобы килис эрдоган не помог ей.

маниса любит задавать вопросы - это он отметил ещё в первый вечер из второго знакомства за две их общие жизни, но не понял до сих пор одно: ей важно знать ответ, который она хочет услышать, или ей нужно услышать килиса? а что они будут делать, если ответа просто нет, как сейчас, например - я просто это делаю, маниса, не забивай свою голову ещё и моими проблемами - у самой их хватит на три дорожные сумки. он никогда ей не ответит: жалко или нет, любит айлу или нет, стыдно за пробел в общении с племянницей или нет ... да, и нужно ли рыться лопатой в голове, чтобы выкопать все растущие корни, чтобы просто посмотреть? им сейчас необходимо жить настоящим, потому что ничего другого у них нет - из - за тебя у меня только холодильник быстрее опустошается, а вся остальная моя жизнь лично от тебя не зависит - и от куда она решает и считает, что в жизни беды только от неё, будто она десятое проклятье египетское после кровавых дождей и саранчи.

добрый килис, который услужлив с коллегами и улыбчив со студентами, начинается злиться. его злость носит естественный характер, а маниса просто неудачно оказывается рядом, когда он ударяет кулаком по коре под ними, от чего в глуши между деревьев пролетает острый звук боли и двойного разочарования - мы оба очень устали, милая, прошу, идём в дом - ему очень хочется, чтобы маниса оказалась в тепле и сухой одежде под одеялом с вкусным чаем, а он принял тёплый душ и лёг спать до завтрашнего утра, когда встанет готовиться к рабочим будням. вилять хвостом он уже не будет - просто грустным псом ляжет у порога и будет тяжело дышать.

Отредактировано Kilis Erdoğan (2020-09-27 23:35:01)

+2

6

тяжкая хворь берётся за деревянную рукоять ножа и оставляет глубокий разрез поперёк грудины; она сторука и острозуба, и одним своим видом пугает так, что поджилки трясутся. всё твоё отберу, всё присвою — не перечь мне. и на этот раз не сражаться да не спорить кажется единственным верным выбором. но с чем ещё надо будет смириться? что ещё принять как слепую данность? у всего есть начало, её — такие уж вот истоки, уходящие в тихие воды реки стикс. маниса чувствует, как её душу точно бусы красные перебирают, а шнурок обвязывают петлёй вокруг тонкой шеи. туже. туже. до тех пор, пока не издашь предсмертный хрип. до тех пор, пока глаза не закатятся за ту сторону точно также, как солнце каждый день катится за горизонт. значит, таков твой удел? вроде и знаешь, что нельзя верить в чудо, да и сказки о смелых рыцарях и принцессах уже давно позабылись, а значит и все эти обещания и клятвы — не более, чем пустая бравада. но кто маниса такая, чтобы судить? вечно бегущая девчонка, не способная принять и выдержать бой. бегущая по лабиринту минотавра от демонов, которых сама же внутри себя и вскормила. одним словом — трусиха. а у таких, как правило, не бывает счастливого конца, так с чего бы ей быть исключением?
в ответ на его вопрос она лишь покорно кивает, уже заранее зная, что с очередным ворохом проблем ей не справиться. сейчас-то держится на ногах кое-как, шатаясь из стороны в сторону точно канатоходец; малейший ветер, и она тут же со свистом полетит вниз. пустота уложит её на лопатки, втаптывая в землю, и сквозь прорастут сорная трава и терновые ветви (персональный венец). но маниса кивает и молчит, как всегда делала в детстве, с разницей лишь в том, что на этот раз на хороший финал даже и не рассчитывает.

T O Z   T O Z A.
` прах к праху. `

и глядя сейчас на килиса, провожая взглядом траекторию его рук по каждому новому открывшемуся перед манисой шраму, она понимает ещё более отчётливо: вчерашний день, он как трясина. зовёт шагнуть за ним, и ты отчего-то шагаешь, чтоб ненадолго утонуть в столь соблазнительных грёзах, ибо жестокость памяти в том, что она клеит срезанные крылья. клеит аккурат на раны, мол, лети, как было когда-то в далеком прошлом. когда ты ещё не знал, что вот-вот подлетишь к самому солнцу и расплавишься точно также, как однажды расправился икар.
маниса руку к килису тянет и почти невесомо касается белёсо-розовых следов на коже, прочерчивая между ними линии как в созвездиях. задерживается на одном из них, и тут же ладонь убирает, чтобы случайно не обжечь. шрамы может и старые, но память о них наверняка свежа — маниса видит их мельтешащие отражения в глубоких чёрных глазах, и те плещутся на самом дне.
— сорок, двадцать. какая разница, — потому что пару месяцев назад холодный металл острого лезвия коснулся девичьей кожи, но так и не оставил после себя след. потому что пару месяцев назад она была вот настолько близка от того, чтобы повторить судьбу одного из эрдоганов. — это не делает тебя плохим человеком, — по правде говоря, в собственной голове маниса не находила ни единой причины, по которой могла бы в принципе считать килиса плохим человеком. в конце-концов, любой на его месте предпочёл бы сбежать от проблем, просто способы у всех разные.

всё сказанное дальше остаётся висеть в воздухе тяжёлым свинцом. лучше молчать — сломаешь хрустальное. шаткий баланс, живой эквилибриум. речь — серебро, молчание — платина, но как и раньше хочется выть. всё самое важное спрятала гарь уходящего дня, над углями которой килис с манисой сейчас грели руки. психоанализ и психосинтез не помогают по-настоящему; шрам не излечен: время не учит вовсе, и не будет легче как обещали. будет сложнее. доля такая, лучше не станет, разве что на короткий миг появится иллюзия стабильности, но она станет не более, чем миражом, рассеиваясь сразу после того, как стрелка часов перевалит за десять (и не важно чего: утра или вечера, здесь замкнутый круг).
если задуматься, всё это — тоже не более, чем галлюцинация. разве бывает так, чтобы смотришь на человека и чувствуешь себя на своём месте? разве может быть такое, что о ком-то впервые за долгое время хочешь заботиться больше, чем о собственной шкуре? маниса не маленькая девочка, но отчего-то так искренне радуется возвращению килиса каждый день. заваливает вопросами совершенно глупыми и, казалось бы, нелепыми, а потом улыбается так широко и солнечно, будто внутри никакого разгрома и не было. приносит чай в кабинет, не говоря ни слова, чтобы случайно не отвлечь от чего-то важного, и старается изо всех сил не для себя, а для кого-то ещё. и если первые несколько дней в ней играло чувство благодарности, то сейчас оно сменилось на нечто другое. нечто такое, что теплится на уровне сердца.
но всё равно она есть и остаётся тринадцатым ребром, в своей голове уж точно. пятый угол или пятое колесо. и как сильно ей не хотелось избавиться от этого чувства — всё никак не получается. всё равно что чернильное пятно с белого листа бумаги пытаться стереть.
ничего. скоро всё вернётся на круги своя. слабость и ужас, айлой вскормленные под кожей дочери, дадут побеги, и вновь маниса начнёт задыхаться, оставаясь наедине с собой. вновь почувствует как действует семейное проклятие, и на этот раз навсегда позабудет каково это — ощущать трепет и жар, что обернутся ознобом и стужей. вскоре отпустит, дитя. бойся-не бойся, хоти-не хоти, от тебя уже ничего не зависит. раз ты сама себя анафемой считаешь, с какой стати кому-то другому видеть в тебе нечто кроме этого? ха-ха.

маниса головой мотает, сводя брови ближе к переносице. не влияет, как же. но спорить совсем не хочется. потому что только сейчас маниса поняла, что является беспросветной эгоисткой-идиоткой, на самом деле всё ещё думающей только о себе. она не видит, но чувствует, как килис злится, и от этого пробивает на дрожь. хочется поступить так, как маниса привыкла: встать и уйти, навсегда исчезнув из очередной жизни, и просто убежать от проблем, прячась по сточным канавам. но она не может. ноги будто деревенеют и двигаться отказываются, а скудные остатки чистого разума то и дело твердят «ты уже не ребёнок, так прекрати, amına koyum, бегать.» и видит аллах: все внутренние силы, какие только остались у манисы, она собирает в один тугой сгусток, только чтобы остаться. потому что пусть даже она этого и не признает (не сейчас), но в килисе маниса нуждается куда больше, чем может себе представить.
потому что точно также килис нуждается в ней, но она об этом, разумеется, даже не догадывается.
да. да, — всхлипывает носом, тыльной стороной ладони проводя по верхней губе, и наконец отделяется от поваленного бревна с таким усилием, словно вот-вот в него корни бы пустила. — идём, — в размытой из-за дождя земле ноги вязнут и тонут, но манисе-то что? стараясь вновь о себе не думать, игнорируя неприятно-мокрую одежду, она вновь протягивает килису руки, готовая в этот раз поменяться с ним местами и самой стать каркасом да стержнем поддерживающим. — ve tartışmayın, — знаешь ведь, что бесполезно.
и ведь если подумать, то и умирать не нужно, хоть и жила кое-как. попробуй всё похоронить и отпустить. для начала — боль в прошлое, этого тебе должно хватить на первое время. а однажды и все остальное отболит, пройдет и затянется. не может же быть так, чтобы всё это длилось вечно, хоть и не верится. но рядом с килисом, кажется, уже и не так зудит в душе, и слой за слоем с себя сдирать не так сильно хочется (не хочется вовсе).
придерживая его за талию, но не как неспособного самостоятельно двигаться человека, а как того, кто на какое-то время потерял твёрдую опору под ногами, маниса смотрит прямо перед собой всё ещё затуманенным взглядом и путается в собственных мыслях. они скачут точно резиновые мячики, ударяясь о стенки, и у каждого своё наполнение, у каждого своя цель. ей бы вытряхнуть из себя весь мусор, потрясти головушку хорошо как коробку, и выбросить всякое лишнее, мешающее, но что ей тогда останется? начинать сначала страшно, но избавляться от уже привычного, пусть и мучительного, почти на физическом уровне больно.
она, конечно, всё ещё чувствует внутреннюю раздробленность и беспорядок, да и переубедить себя в том, что внутри всё также одни помпеи, по щелчку не удастся, но. даже через одежду маниса чувствует насколько он тёплый. и даже если сегодня ей снова предстоит встретиться лицом к лицу со своим самым жутким кошмаром, теперь уже это не кажется таким непреодолимым препятствием. килис прав: надеяться на лучшее хочется, но когда всё шло так, как им хотелось? когда вообще всё шло так? (вся жизнь изначально пошла совсем не по тому пути, и чёрт знает какой поворот выведет манису из этих объятий холодных стен). призраки грусти — признаки счастья. нескорого, недолгого, мимолётного, как взмах пёстрого крыла летящей на свет бабочки.
чувствуя полное опустошение внутри, маниса даже за нечто подобное готова ухватиться и довольствоваться. всяко лучше, чем ничего. всяко лучше, чем тупое существование без каких-либо проблесков вовсе. но за это придётся бороться.

и только ей стоило подумать о том, что надо с чего-то начать, ведь генеральная уборка дело долгое и муторное, как взгляд спотыкается о нечто крохотное и движущееся, пищащее столь же жалобно, что маниса едва ли не спутала этот звук с собственным голосом минутами раннее.
— килис, там... — до конца не договаривает, оставляя его стоять на месте точно оловянного солдатика — покалеченного, но всё ещё исправного, и садится на корточки, осторожно поднимая на руки несколько грязных комков, напоминающих куда больше сваленную грязь из листьев и шерсти. — если оставить их так, они умрут. давай возьмём их? хотя бы на время, пока не найдём куда можно пристроить. я спрошу у дяди рэя, а ты можешь узнать в университете. это всего на несколько дней. в крайнем случае, отнесём их в приют, — и смотрит на него снизу вверх умоляющим взглядом, хлопая слипшимися от дождя ресницами. наверное, просит слишком многого; наверное, на сегодня для них обоих всего слишком много, но если себя маниса готова бросить на растерзание жизни, то кого-то ещё — нет. не может для себя найти ориентир, так хоть для других им станет, ведь спасать чужие души-жизненности куда проще, чем вытаскивать свою из пекла. верно, килис?

+2

7

конечно, будущее представлялось иначе: отец уходит на заслуженный отдых и, беря маму за обе руки, ведёт её к их дому, чтобы остаться вдвоём в окружении спокойствия и любви близких; рэджип и айла отмечают двадцатую годовщину со дня свадьбы где - нибудь в сине - изумрудных водах тёплого океана, прыгая с борта уютной яхты в разноцветные объятия рифов; маниса в белом платье стоит на фоне цветочной арки, а в руках держит букет из ароматных пионов, давая клятву верности своей первой и единственной любви всей жизни. и где - то в стороне от этого счастья и единства стоит килис - живой внутри и целый снаружи - и эндорфин проникает в каждую клетку его организма, замещая боль и отчаянье за его aile. но всё, о чём он фантазировал когда - то давно в детстве, становится на протяжение последних (многих) лет просто ничем - воедино этот образ счастья собрать уже невозможно, потому что окно в комнате открылось, и белыми воронами бумага поднялась к потолку, создавая ураган в его мыслях. и хочется ему врачебными руками внутри найти этот порвавшийся сосуд, заливающий всё красными сгустками крови, чтобы зашить раз и навсегда, но больше ему не хочется бороться за тех, кому он не нужен. как - то несправедливо и нечестно наждачкой обтирать сердце во имя н и х р е н а.

улыбка трётся о его лицо, пытаясь приласкаться мартовской кошкой, когда маленькая маниса рассуждает о его промахах жизни, но говорить хочется в реалиях их времени - а это означает молчание. столько слов и фраз постепенно нитями связались в большой клубок, который обмотал всё его тело, а сильнее всего всё равно давит в районе шеи, где отец оставил видимые только ему следы через слова, которые никак и никуда из головы не вытащить. рад бы через косметических врачей современными аппаратами удалить каждый поперечный рубец, отдав любые деньги, но через кожу, рёбра и лёгкие к сердцу прошла проволока, которая его сжала, и с каждым днём она окручивает мягкий и беззащитный орган острыми краями всё глубже - в тот момент я считал этот поступок самым правильным решением - слишком тихо говорит килис, не понимая, услышал ли он сам себя в этот момент. если бы он тогда сделал это, правда сделал с единственным исходом - морг и бирка с номером на большом пальце - и мог наблюдать за жизнью, которая продолжалась после него, то очень сильно жалел, что в ту ночь кухонный нож прорезал две вены, как резиновый шланг в саду. вспоминая четыре дня, который прошли будто за пару минут, он бы точно смог вытерпеть эти десять лет после аварии, зная, что маниса придёт.
эта слепая уверенность в другого человека вынуждала килиса лишние пятнадцать минус стоять под холодным душем утром и думатьдуматьдумать, а он устал это дело: анализировать любят мозги отца семейства эрдоган, а их старший лишь его вымученное подобие, у которого периодически лагают цифровые файлы. суставы перекатываются через поломанные кости рук, когда пальцы вдавливаются в ладонь от глупой обиды на себя самого. килису некого винить, кроме самого себя, и от этого сердце, помещённое в цистерну с кислотой, за считанные секунды превращается в ничто - будто его и не было; его жизнь никогда не была его, никогда не принадлежала ему и единственное решение, которое было принято лично килисом, привело к тому, что он сбитым вороном доживает свои дни в тени старого дуба. ему до сих пор не ясень исход того дня - хорошо или плохо вышло? и он цепляется в манису полевыми синеголовниками, будто она ответит за него.

обветренными от болезни губами проводит чуть выше уха, проговаривая, что всё будет так, как они этого захотят.

боль самым верным другом ходит вслед за килисом в любое время суток, в отвратительную погоду лондона и наивысшую температуру штата калифорнии, и нет ей ни выходных, ни праздников; очень грустно, конечно, от такого наблюдения, но без неё уже и он сам - не тот килис эрдоган, которого все знают: немного хромающего, иногда с тростью, бутылочкой крепкого и отросшей щетиной, превращающуюся в бороду человека в кругосветном путешествии. и из - за постоянного мучительного физического ощущения вспоминается та ночь, та авария и та роковая ошибка под названием < сам ты, килис, proebalsya>. но протянутые руки манисы и её довольно крепкое металлическое кольцо вокруг его торса не воспринимаются жалостью, и ему хочется дать возможность быть нужной. сочувствие в глазах прописано красной бегущей строкой с разными пометками: <не очень хочу, но надо>; <тяжело ему, наверное, как он один живёт>; <надо ему продуктов купить>. и настолько много было этих титров у прохожих и волонтёров от госпиталя, что килис, не сдерживая улыбки, начинал исполнять движения с выступлений майкла джексона и элвиса прэсли, давая понять, что всё не так плохо, как они видят.
принимая ладони манисы и проскальзывая пальцами по запястьям, он тянет её на себя - улыбнись, ну - протягивает гласную до тех пор, пока девчонка не выполнит его недо_просьбу, и прижимает её сверху своей рукой. маниса ему по шею, там, где находится ярёмная ямка, где по приданиям магов и шаманов скапливается энергия, отвечающая за принятие решений: но она всё сделала за него (в какой уже раз). он чувствует под собой, что в маленькой черепной коробке происходят немыслимые нейроны процессы из сотни миллиардов клеток, где задействована каждая без исключения, потому что маниса любит думать. и она вынуждена это делать, чтобы выстроить будущее, к которому так стремиться, но килис не может ей запретить это делать лишь потому, что сам это не делает. ей бы расслабиться, сходить в кино или в парк аттракционов на свидание с хорошим парнем, но вместо этого вокруг её тела, лежащего на ковре гостиной по вечерам, витает особая интеллектуальная аура, нарушение которой чревато последствиями. а сам килис уже устал думать, и ему кажется, что он разучился это делать: лекции ведёт по конспектам, написанным единожды в самом начале деятельности в университете, ужин готовит по найденным рецептам без каких - либо изменений и книги почти не читает, чтобы не испытывать ту самую боль, расходящуюся от мозга, которую ничем приглушить нельзя. будущее для него такое бессмысленное и пустое, что даже каке - то планы строить нет желания. он самый настоящий ходячий труп из местного морга - тело функционирует, а внутри всё догнивает и портится.

и это он ещё не сказал манисе, что в конце месяца должен пройти курс лечения длинною в месяц, и ей придётся остаться одной снова, но уже хотя бы за крепкой дверью, от которой у неё навсегда есть ключ. а замок килис никогда не сменит из - за неё.

килис чувствует, что дождевая вода стекает с волос по ногам в кроссовки, которые он успел обуть о коврика с надписью про гостеприимство, которого в его доме редко встретишь из - за отсутствия гостей. холодные полосы оставляют приятный след на разгорячённом теле, и становится сразу понятно, что ночной жар возобновился - быстро в дом - смотреть на неё сверху вниз от чего - то смешнее, чем обычно: глаза больше раза в полтора, а торчащие ушки напоминают кошачьи, особенно в тот момент, когда она заправляет  волосы назад. просто маленький котёнок, который только научился ходить, и пошёл без мамы - кошки обследовать дом и тыкаться носом во все углы - и начнём молиться в ванной с горячем душем, что простуда прошла мимо - он как - нибудь вытерпит и переживёт, а выпадать девчонке из жизни, которая вроде бы начала маленькими деревянными брусками выстраиваться  пирамидку, совсем не нужно.

когда маниса неожиданно отходит - он чувствует детскую тревогу, когда мама одного оставляет на кассе магазина с продуктами, но её движения в алгоритме <поставить, найти опору, потом отойти> отзываются приятным жжением в рёбрах, а это значит, что всё как надо. зевая в кулак, чтобы девчонка в случае чего не заметила его усталости, он наваливается плечом на ствол дерева, ощущая через ткань кофты шершавую структуру коры - что там? - усмешка выходит доброй, потому что с ней никак иначе. три минуты назад они говорили про суицид, а тремя днями ранее про разного рода насилие в семье, а тут детский писк на грани визга и слёз размером с тихий океан. прищуриваясь, даже так не видит на тёмно фоне и тёмной манисы, что она там нашла, поэтому подходит ближе и присаживается, потому что с такой работой совсем посадил зрение. скоро придётся носить очки на постоянной основе, а пока килис надеется, что девчонка нашла, например, грибы к ужину - так - она начинается так быстро говорить, что килису приходится рукой прижать её плечо, слегка надавливая на него и растирая большим пальцем выпирающую косточку ключицы - просто возьмём это домой, а там разберёмся - если бы даже если они сейчас нашли последнее в своём роде яйцо динозавра или корабль инопланетных созданий - килис всё отнёс внутрь, а уже там разбирался, зачем и почему маниса настолько внимательной девушкой растёт. и подбирая последние  пищащие шары с вроде бы даже шерстью, но слипшейся от грязи и листвы, килис подталкивает ногой (самый ласковый пинок, на которой способен мужчина его возраста) девчонку, которая уже готова плакать, и направляется на задний двор, пока снова не прогремел гром и не начался ливень.

Отредактировано Kilis Erdoğan (2020-10-02 19:48:45)

+1

8

сейчас маниса — не более, чем пленница иллюзий, заброшенная в хаос собственных мыслей. улыбается натянуто, но почти что со всей искренностью, и шмыгает носом; разочаровывать килиса хочется меньше всего (не хочется вовсе), и она делает вид, будто пришла в себя, и всё, в общем-то, если не в порядке, то по меньшей мере неплохо. каждый её шаг по-прежнему приближает навстречу пропасть, и каждый шаг станет точкой для невозврата — в капкане из собственных чувств ей всё же суждено погибнуть. её обязательно встретит пустое «завтра», пронизанное несбывшимися надеждами и неоправданными ожиданиями, а брошенный однажды нож у неё так и не получится вынуть из спины. но теперь она понимает: ей с этим жить и пытаться расправить крылья. заново учиться дышать в щепки перемолотой грудью, а пока она душит в себе слёзы, как в самом дурацком фильме, разгоняя одиночество по сосудам-венам внутри. кровь стынет в них, как криоген. но даже он оттаял, когда его рука опустилась на плечо. маниса знала, что уповать на ангелов и какую-то священную благодать — последнее дело, и килис не был миссией или посланником небес; в детстве бабушка говорила, что в старые времена (по поверьям) те, у кого чернь в глазах, были посланниками самого дьявола, но всё, что маниса видела в килисе, больше походило на херувима. сам он вряд ли бы этому обрадовался. но ведь кто искал спасения, тот обрящет. и сидя на корточках, прижимая к груди грязный пищащий комок, маниса в эту библейскую заповедь была готова поверить больше, чем в любую из заповедей корана, потому что она, кажется, своё спасение всё-таки нашла. если однажды кто-то поставит крестик напротив её имени, а ветер напоёт тихой музыкой панихиду, маниса встанет из-под земли, если килис скажет ей единственное «пойдем».

и он говорит ей это «пойдём» уже сейчас, и она идёт. небрежно запястьем лоб от мокрых капель вытирает и выпускает облачко пара изо рта, пряча одного из щенков под плотной тканью джинсовки. гладит его осторожно и укачивает на руках точно младенца иисуса, хоть и в своей греховности не имеет на это никакого права. но стоит входной двери закрыться за её спиной, и все демоны остаются за порогом вместе с тяжёлыми мыслями. маниса наспех скидывает джинсовку прямо на пол, аккурат возле грязной обуви, и, забыв включить свет, идёт сразу в ванную, за собой оставляя следы мокрых ног. уже оттуда кричит килису: — неси их сюда, — опускаясь на колени перед белой керамикой, в которую секундами позже польётся тёплая вода. про холод и дрожь в своём теле напрочь забывает, но когда килис оказывает позади, тут же вспомнит о нём. — переоденься в сухую одежду, — чувство такое, словно маниса не успевает за собственными мыслями; выбегает из ванной будто едва касаясь пола, открывает верхние кухонные ящики и шарит по ним в поисках заранее принесённых лекарств, ставя на столешницу самую большую кружку, и щёлкает по кнопке чайника. — у тебя есть какая-нибудь коробка или что-то такое? — на ходу собирает влажные волосы в хвост, чтобы те перестали мешать обзору и липнуть к щекам, и замирает в дверном проёме, поочерёдно взглянув сначала на несчастных малышей, а после на килиса, и на нём останавливается, смотря снизу вверх с чуть опущенной головой и приоткрытыми губами. — давай я их помою, а ты иди выпей чай с лимоном, — замолкает на недолгое время, чтобы затем сделать несколько шагов навстречу и привстать на носочки, опуская ладонь на его лоб. — и таблетки, — и на этот раз улыбается уже ласково, по-настоящему, снимая с крючка столь нелюбимый килису махровый халат. — держи, — как только он оказывается в чужих руках, маниса прикусывает нижнюю губу и склоняет голову набок. — если у тебя поднялась температура, то, наверное, не стоит идти в душ. nene говорила, что нельзя, и хоть её тут нет, я с не всё-таки соглашусь, поэтому на этот вечер из нас двоих врач я, так что найдёшь коробку и можешь быть свободен, — снова уходит куда-то, и возвращается с чистой одеждой в руках, которую аккуратной стопкой кладёт справа от раковины.

грязь стекает с шерсти серо-коричневыми ручьями, но с каждой минутой становится всё чище. щенки в девичьих руках дёргаются и вырываются, пищат всё также громко и жалобно, и ниса только и может, что как заговорённая лепетать себе под нос какую-то бессмысленную ерунду, стараясь их успокоить. напевает что-то, периодически убирая выбившиеся из хвоста локоны с лица, и всех по очереди кладёт на пушистое полотенце. смотрит на них внимательно, а те жмутся друг к другу и носами в шерсть тыкаются, но уже, по крайней мере, молчат, и у манисы уголки губ приподнимаются. в их доме никогда не было питомцев, а с возрастом манисе стало казаться, словно она сама была им для родителей. когда килис наконец приносит что-то напоминающее коробку (то, что ею когда-то было?), ниса чувствует себя получившим заветный подарок на рождество ребёнком, и вскидывает брови радостно.
— о, отлично. пока сойдёт, — создавая в этих картонных стенах некое подобие подстилки, маниса не думает о том, как через несколько дней отнесёт щенков в приют, или как пойдёт в зоомагазин и ветеринарную клинику; она в принципе устала думать, особенно о будущем, потому что всё, что с ним связано, кажется удушающе-мрачным, и этот процесс облачает её же разум в такую же тёмную похоронную вуаль. — ладно... дай мне несколько минут. я сейчас ополоснусь и выйду, хорошо? — закрыв за килисом дверь, маниса ещё какое-то время не выпускает ручку из зажатой ладони, едва касаясь лакированного дерева лбом. веки прикрывает и делает глубокий вдох, на выдохе одними губами проговаривая: — ладно, — и только после этого подходит к зеркалу, освобождая волосы от тугой резинки.

девчонка из отражения глядит на манису устало_вымученно, но больше не насмехается. черты лица не искажаются в нечто знакомое и чужое, не обнажают клыки в ехидной ухмылке и не шепчут на ухо непростительные заклинания. раньше, стирая косметику перед сном, она видела в зеркале зверя: он покрыт опалённой шерстью, пахнет огнём и серой, но этим вечером он не вышел. маниса футболку с себя лениво стягивает и взгляд скользит по коже, спотыкаясь о каждый неприметный шрам или синяк, которые отчего-то так долго не проходят. эти кляксы не скроешь за водолазками и помадами, потому что они распускаются бутонами изнутри — брать и выдёргивать прямо с корнями. тонкие пальцы очерчивают красные отметины на плечах, поднимаются чуть выше к лопаткам и оставляют за собой невидимую дорожку из мурашек, которыми вскоре покрывается вся телесность. но почему-то на этот раз маниса не боится зеркал, отражающих всю её душу. ей впервые не нужно быть тенью себя самой. позже память привычно накроет кризами, а пока карие глаза путешествуют по сколотым венам и непривычной бледности, скрывая от своей обладательницы женскую привлекательность за полным отрицанием. потому что она так похожа на мать; потому что быть похожей на мать маниса совсем не хочет. на неё натянули кожу, одели в красивое платье, научили правильно говорить, здороваться, улыбаться... она похожа на неё, как точная копия, искусный гипсовый слепок, и не чувствовать себя здесь чужой её не научили.
стоя под горячими струями, манисе кажется, что она вот-вот расплавится; так ведьм на костре сжигали. оставаться в одиночестве ей уже не так уж и нравится, но она всё ещё делает это по привычке. в её пластмассовой черепушке навсегда запечатлены все фильмы ужасов разом, натуральный дурдом и ад, но когда килис рядом, они на время затихают. от него горчит на губах, а в лёгкие заливается что-то вязкое, и внутри больше не сжимается и не болит. мир, который она так ненавидит, становится выносим. маниса проводит ладонями по лицу и пытается просто не думать, но каждый раз возвращается к килису. ей не то, чтобы это не нравилось, но когда рука ложится на грудную клетку, возникает странное чувство, будто из растерзанной раны вылетает слепая стая окровавленных мотыльков. и это становится одной из тех вещей, которая пугающе-успокаивает.

тихий стук в дверь и она снова слышит своё имя, произнесённое его голосом, но сразу не отзывается. смотрит под ноги мечущимися глазами и нервно сглатывает, обхватывая себя за плечи — больше не холодно, больше не боится и не дрожит; просто кажется, что отчего-то рассыплется, если сама себя не удержит.
— килис, — льющаяся вода смешивается со звуками, но не заглушает; её голос — шум прибоя и крик чаек, бьющийся о зубастые утёсы. — прости меня, пожалуйста, — сначала ей кажется, что она толком-то и не знает за что просит прощения, а после приходит понимание, что таких вещей в действительности слишком много (как для одного раза, так и вообще). дурацкая привычка вечно считать себя виноватой во всех бедах мира. и ужасное чувство думать, что её вина есть во всём. — я поступила как эгоистка и дура, — вновь закрывает глаза, качая головою, и хочет сказать, что такого больше не повторится, но знает себя слишком хорошо; маниса из тех, кто на старые грабли наступает с полным осознанием сделанного, и кто просто не умеет иначе. ещё будет уйма таких же ошибок и граблей, и чертовски мало из них тех, о которых она потом пожалеет. — и спасибо, — поднимает голову и взглядом упирается в стену перед собой. она не то, чтобы не смогла сказать ему это в глаза, просто не видеть его именно сейчас проще. потому что килис — маяк, но ниса всё ещё боится света и упрямо идёт на скалы. — правда, спасибо.

Отредактировано Manisa Erdoğan (2020-09-30 21:08:44)

+1

9

стихия размыла задний двор также, как и приход айлы одной волной забрал из ребёр что - то живое, принеся с собой пластиковый мусор в качестве подарка. вода унесла из клумб только взросшие ростки будущих красивых цветков, и крепче сжимая скулящих щенков, килис понимает, что они могли оказаться в естественном бассейне под корнями деревьев, и одна ночь - они захлебнуться в грязи и беспомощности. его дом построен в самом низу ландшафта: безостановочная работа водной стихии, и даже крепкое тело мужчины снесёт потоком в ближайшую канаву к грязным истокам (где ему и место). столько лет он жил в этом месте, которое на всевозможных сайтах по продаже недвижимости называли <раем не земле, только приготовь пару десятков тысяч долларов, друг>, а сам килис несколько раз в год отдавал неплохое пожертвования в негосударственные фонды помощи бездомным животным, что вывод оказывается только один - они живут в адском месте, где ничью жизнь не ставят в значимость к человеческой. на операционном столе под его золотистыми руками дышать переставали не раз (недванетринечетыренепятьнешесть) - семь - но ни одна смерть человека, который заплатил безумные деньги за то, чтобы в экстренном порядке мистера эрдогана вызвали среди ночи по прихоти известного мецената или адвоката, не вызывала сочувствия в сравнении со страданиями животных. мама была слишком чистоплотной для кошек, а у отца аллергия на шерсть, но килис родился с максимальным состраданием ко всему, кто не достиг размера главного животного этой планеты.

прошло слишком много времени с того момента, когда килис принёс в дом сбитую собаку размером с молодого оленя, а единственное, что сказала отец <можешь ночевать на улице вместе с ним, но в этих стенах никого не будет>. и маленький мальчишка сжимал шерсть бездомной и одинокой псины, которая уже не дышала, и почему - то любовь родительская меркла на фоне всего, что с ним происходит сейчас.

в доме больше не пахнет цветочным шампунем манисы, потому что воздух за какие - то двадцать минут нахождения айлы впитал всё её нутро: стало холодно, сыро, а из подвала сочится гниль. конечно, килис всё это додумывает, пока в темноте начинающегося вечера расшнуровывает кроссовки, которые несмысленным чудом успел обуть в попытке ухватиться за манису. но. он любил одного человека, и многие годы последний патрон был подписан её именем, лежа где - то далеко в коробке на крайний случай, а итог стал очевидным: в их семье лежит особое проклятье, связанное с любовью. мама не любила айлу, обвиняя её во многом плохом и лживом, но её мальчики на тот момент уже были взрослыми людьми и сами сделали выбор. килис последние четыре дня задаёт вопрос <не будь манисы в их жизни, он бы айлу также ненавидел, или меньше за измену?>. не знает.

отпечатки влажных стоп мерцают в полутьме глухих стен, и мужчина ради секундного интереса наступает на один, а потом ещё на один: её нога в разы меньше его, как и рука, ширина плеч, длина ног, сила руки, площадь ладони, прожитые годы. она во всём уступает ему, и килис второй раз становится спасательным красным кругом на фоне глубины моря, понимая, что эти щенки от манисы ничем почти и не отличаются - всех подкинули к его двери, думая, что он озлобленным псом разорвёт их прогнившими и тупыми клыками, но этого не случилось. заворачивая в коридор к ванной комнате, от куда горел единственный источник света, килис в первую очередь шёл на голос девчонки (такой хриплый для восемнадцати, нетипично тёплый и глухой) - ты сегодня босс? - девчонка в первый раз представила перед ним целым куском мрамора, из которого только скульптуры греческих богинь высекать в лёгких платьях и с цветами - настолько маниса казалась ему сдержанной и выдержанной, но, похоже, любовь к животным в семье только у них двоих. её тонкие пальцы неуверенно включали кран, будто она забыла, в какую сторону его поворачивать, а дверцы шкафов хлопали, создавая клубный бит в модных заведениях. перехватывая её руки, когда девушка начинает играть в доктора, килис целует тыльную их часть, и слегка наклоняется, создавая эффект поклона - успокойся - как мантра для них это слово, и стоило вместо тех нескольких татуировок набить именно это слово в районе лба, чтобы каждый раз смотреть на себя в отражениях чего - либо и вспоминать самое важное в жизни наставление - за заботу спасибо - я ушёл в подвал - взгляд в последний раз падает на светлый коврик, который под щенками стал под цвет его жизни: грязно - серый.

футболку стягивает через голову и бросает чуть дальше двери, чтобы не заходить в ванную и не отвлекать манису своим присутствием. в доме стало ощутимо холоднее, чем было утром, и килис в очередной раз думает над тем, кто в этом виноват - отопление или душа? психосоматика - это состояние недооценённое и быстро внушаемое, а его нервной системе столько раз за последнюю неделю подавали сигналы о спасении, что ещё немного и снова придётся возобновить сеансы с вивьен. у всех гостиные, спальные комнаты или кухни являются сердцем дома, а у него подвал: там лежит всё, что осталось из прошлого. нужно было выбросить в тот момент, а килис по глупости или ментальной памяти оставил, ощущая под фундаментом то, что боль приносит, и как - то живее себя чувствовать начинаешь. фонарём светить под ноги нет необходимости - ноги и руки знают каждый угол и стоящую на полу вещь, поэтому килис берёт самую большую коробку, которую надо будет собрать, и прибавляет значение отопления на несколько долей выше, чтобы щенкам было комфортнее. на последних ступенях ногу выворачивает изнутри под немысленными углами, и горло тугой леской стягивает: до вивьен он бы лёг на пол и несколько минут бился в беззвучной истерике, до манисы дополз по кухни и взял бутылку хотя бы пива, а сейчас сквозь зубы дышит и терпит, чтобы не напугать девчонку.

захватив с собой скотч, килис собирает коробку и склеивает в местах стыка, зубами отрывая липкий материал - она должна выдержать их зубы - оценивая картон и одного щенка, который был явно недоволен ароматной ванной, можно было предположить, что именно он прогрызёт ночью выход из бумажной тюрьмы и поползёт в сторону выхода за подмогой. ожидание казалось сейчас очень приятным наблюдением: маниса аккуратно вытирала вымытых и тёплых щенков, раскладывала их по временной лежанке и бесконечно поправляла выбившиеся передние пряди вьющихся волос - хорошо, подождём тебя с лохматой командой - килис отодвигает коробку ногой в коридор, чтобы маниса смогла закрыть дверь, а самого агрессивного оставляет в руках. садясь на пол, спиной ощущает только холод кирпичной кладки, но за футболкой идти не хочется, поэтому он вытягивает ноги и впервые за день ощущает себя в безопасности и спокойствии. жизнь собаки с рождения до самой смерти он не наблюдал, но и чего - то конкретного определить не мог: в его ладонях просто щенок, который чёрными глазами смотрел в его чёрные глаза, и хоть маленькие клыки неприятно врезались в кожу, но килис уже понимал, кого любить он будет больше всех из этой коробки. разглаживая пальцем небольшую морщинку на лбу, ему становится приятно от веса маленьких лап на груди, когда щенок оказывается на нём, и даже его тихий рык кажется взрослому килису слишком милым - маленький блэк защищает других блэков - у друга в детстве был ротвейлер такой же расцветки - через дверь и шум открытого крана его голос теряется, но громче говорить не хочет, чтобы щенков не пугать. да и маниса является той, которая даже его мысли способна слышать - хотя у этих тело длинное, как мини сардельки - маленькие коготки расцарапали оголённую кожу, и ссадины начинали ныть от пара, просачиваемого из под двери, поэтому щенка он кладёт обратно в коробку, а сам создаёт напоминание на телефоне, чтобы позвонить утром уилле - студентке третьего курса, у которой мама вроде бы ветеринарный врач, потому что нужно как можно быстрее проверить щенков и думать над их жизнью дальше.

экран мобильного светит ярче солнца на пляже среди темноты коридора, но цифровые часы показывают уже девять часов. странно, думает килис, из - за дождя на улице уже глубокая ночь, и вряд ли сегодня они увидят закат, за которым наблюдают каждый вечер на заднем дворе на фоне лесной полосы - маниса? - шума воды больше нет, но и движений за дверью он не слышит. короткий стук, а за ним ещё один, ожидая, что девчонка с красными щеками и довольной улыбкой выйдет в пижаме и пойдёт разбираться с собачьей проблемой, но по дому гуляет только тихий скулёж из коробки. пальцы ломает от ожидания и волнения, потому что просто вероломно зайти он не может, но и игнорировать вечно болтающую манису тоже нельзя. постукивая покрасневшей костяшкой крайний раз, килис прикрывает глаза ладонью и открывает дверь, делая главный шаг. пар обдаёт кожу приятным ознобом, и хочется сразу принять горячий душ на грани кипятка, и чувствовать расслабленность во всём теле. душевая кабина, выложенная в полу плиткой и состоящая из двух широких стёкол с незамысловатым и невзрачным рисунком, стала сероватой из - за пара. он не видел манису, но взгляд очерчивал просто бледно - персиковый силуэт и тёмный развод в виде длинных волос - это я - отвечает он, когда слышит своё имя. когда маниса произносит <килис>, то слышится только мольбамольбамольбамольба, и его безысходность в том, что он искренне не знает, чем ей помочь. мысль позвонить в опеку и узнать все условия и исходы казалась реальной, но килис знал, что остаётся только ждать, когда маленькая маниса перестанет кому - то принадлежать.

не понимает за что она извиняется перед ним, стоя с обнажённой душой нараспашку, но произносит в ответ - и тебе спасибо - вкладывая в эту фразу всю благодарность за эти дни, потому что только сейчас он чувствует себя живым человеком, у которого появляются какие - то планы на будущее, надежды на почти здоровую жизнь и много смеха в стенах дома. у него есть член семьи, друг, советчик, мудрец и шут в одном маленькой и красивом лице в виде манисы, и никто не скажет им сколько их время будет принадлежать им же, но сейчас килис счастлив, а большего ему и не стоит желать.

- я не отдам тебя, понимаешь?
- стоило добавить слово <веришь>, но это совсем не тот посыл, который нужен килису, ему важно знать, что маниса нуждается в нём также, как и он в ней, если даже она ему не больше нужна.

Отредактировано Kilis Erdoğan (2020-10-10 20:31:28)

+1

10

ей странно вместо привычных криков слышать чей-то спокойный голос. странно вместо безмолвной ненависти видеть благодарность (за что?) в чужом взгляде. странно чувствовать себя кем-то значимым, нужным, и в кой-то веке не душить в себе желание пустить пулю в висок. по спине острый холод от его горячих губ; маниса пропала, потому что ничего уже не может_не хочет. у неё к килису то, с чем ни к близкому, ни к врачу, ни к кому бы то ни было ещё, и осознание этого бьётся пичугой в клетке из рёбер. она сглатывает нервно, не отводя пристальный взгляд от его лица, а после также пристально смотрит ему в спину, пока он не скрывается за дверным проёмом. всё просто: она такая же, как и килис — изувеченный полутруп с напрочь сломанной психикой, с мёртвым огнём в глазах, и именно благодаря ему некогда возведённые столпы «никогда» превращаются в «когда-нибудь». здесь всегда была не дорога, а сплошь острие ножа. у него лезвие тоньше натянутой кем-то лески. слева — провал в преисподнюю, сущая геенна, мир без пощады и правды, пламя всепоглощающее; справа — пустыня до угольно-черных недр, и если коснешься, замучает боль и жажда. маниса последний год только и делает, что балансирует между этими пропастями, но хочет ли рухнуть в одну из них теперь? нет. всё, чего ей теперь хочется: держаться. им обоим ада всегда хватало. любой ценой хочется выжить, прижиться, припасть к земле. и, возможно, однажды ад их разрушит, но пока ещё — нет.

« проще, конечно, ссылаться на боль и страх, жаловаться на несправедливость мира, на чёрные полосы и врождённые неудачи, чем признать, что счастье только в твоих руках. проблема в том, что ты сама криворукая. »

чем дальше в мысли, тем меньше маниса что-то чувствует, тем меньше хочет хоть что-нибудь понимать. ад в её голове обретает приметы рая ровно в тот момент, когда она слышит голос килиса совсем рядом, и как чувствуется приближение дождя в воздухе, так маниса чувствует, как всё меняется. скованная фантомными цепями, сама не своя, маниса выдыхает нервно беззвучно-горячий стон, совершенно не понимая каким образом вдруг покой отыскала. за прозрачно-матовым стеклом не видно его лица — только расфокусированный силуэт, но этого хватает, чтобы перестать содрогаться каждым сантиметром оголённого девичьего тела. маниса искренне не понимает зачем и он её благодарит; прикусывает нижнюю губу, поднимает голову кверху и выключает льющуюся из крана воду, крепко сжимая пальцы на металлическом кране.
всё, что ей хочется ответить: забери меня. спрячь как можно дальше, я ведь только кажусь всесильной/смелой/огнеупорной, а на деле боюсь каждого шороха из-за угла и каждой корявой тени под окном. но всё, что она отвечает: — да, понимаю, — и ей слишком сильно хочется в это верить, а иначе ей не выжить — ей не вынести эту осень_зиму. хочется верить и говорить о том, что ещё будет, но ещё немного и голос сломается, задрожит.
где-то на горизонте подсознания вновь картинки из прошлого в яркую карусель-калейдоскоп собираются. вот маниса с отцом планируют куда поедут на ближайшие каникулы; вот мама говорит, что на выходных они все вместе пойдут в картинную галерею, а после решает какой пирог приготовить; вот маниса выбирает подарок отцу на день рождения и думает, где будет отмечать свой. всё это рушится и крошится, бесцеремонно обменивая всякие планы на будущее на одну простую истину: никогда ни о чём не думай заранее, потому что этому сбыться не суждено. такая уж у тебя участь. такой вот пирог, в котором вместо сладости карамели замешана чья-то кровь. а теперь подожги, вдохни и, сбив с окурка пепел, прими то, что узнала совсем недавно: умершим людям место не на небе, — им место исключительно в земле. вместе со своими мечтами-планами.
манисе не хочется снова обжигаться и проклинать саму себя, но мысли о том, что будет дальше с ней_с ним_с ними материализуются в черепушке как-то сами собой. потому что когда килис рядом, маниса почему-то думает, что если что-то и случится, то это непременно будет нечто хорошее. корка раны облупится — и былая печаль покажется чьей-то выдумкой. сущей глупостью.

— подай, пожалуйста, полотенце, — чуть приоткрывает дверцу душевой кабины и руку вперёд вытягивает, через пару минут кутаясь в махровую ткань. — и отвернись, — ей кажется, словно килис усмехается, и у манисы тоже улыбка на губах вырисовывается смазанным наброском. она мокрые волосы назад откидывает, смотрит себе под ноги, шумно выдыхая, но как только поднимет глаза на чужую спину — тут же замрёт неподвижно, чувствуя, как щёки начинают краснеть вовсе не от тёплого пара или горячей воды.
карие глаза скользят снизу вверх по позвоночнику, останавливаются на уровне лопаток, прыгая с одной небольшой родинки на другую, и замечают очередной белёсый след практически в том же самом месте, что и у самой манисы. девичьи пальцы невольно касаются сначала собственного плеча, нащупывая чуть огрубевшую кожу, а после тянутся к чужому, замирая на расстоянии нескольких миллиметров; на расстоянии наверное-не-стоит, чтобы спустя несколько секунд всё же коснуться его тёплой кожи, поддаваясь желанию изучить каждый дюйм на теле килиса, потому что во всех этих следах маниса видела нечто более, чем простые рубцы (видела его самого).
— у меня почти такой же, — на этот раз улыбается более чётко, уже сама поворачиваясь к нему спиной, и волосы руками вперёд собирает, позволяя ему увидеть блёклую печать. — в детстве упала, — и, если подумать, это одно из тех немногих напоминаний, после которых в глазах не щиплет и в груди не сжимается. когда она повернётся к нему лицом, взгляд непременно замрёт на груди и замечется, опускаясь почти в ноги. маниса чуть брови нахмурит словно провинившийся ребёнок, и заглянет в глаза цвета самой тёмной ночи, первый раз по-настоящему замечая красоту на неё смотрящего. и если бы другие обстоятельства, она бы непременно сказала ему об этом вслух, отметив про себя, что именно про таких как он родители говорят своим дочерям «ona dikkat et». что именно в таких как он влюбляются слишком сильно. — чайник, наверное, уже остыл. поставишь ещё раз? я сейчас приду, — и вновь оставшись наедине с собой, опираясь о край раковины перед запотевшим зеркалом, маниса покрывается бугорками мурашек; не жизнь учит от постылых проблем не сбегать никуда, а желание остаться.

волосы оставляют на белой майке мокрые следы, и маниса ёжится от неожиданной прохлады за дверьми ванной комнаты. прямо возле неё в коробке уже не скулят беззащитные комки — мирно посапывают и не просят о спасении, и маниса мечется взглядом по дому, пытаясь среди тёмных силуэтов отыскать один единственный важный. и находит. вздыхает тихо с каким-то непонятным облегчением, словно боясь, что могла не увидеть его больше, и делает несколько шагов навстречу, обхватив себя за локти.
— мне казалось, утром было теплее? — осторожно забирает у него из рук кружку, делая несколько небольших глотков, и чуть тихо усмехается от мыслей, что вино_виски_ром сейчас помогли бы согреться куда лучше, но вслух, конечно же, об этом не скажет. — надеюсь, телевизор хотя бы работает, — бросает негромко уже отойдя на несколько метров, и мгновения спустя гостиная заливается светом с большого экрана, пока сама маниса, поджав под себя ноги, садится на диван, в полной мере ощущая накопленную за сегодняшний день усталость.
совсем уже слабый запах духов айлы неприятно колет в носу, вызывая желание чихать да откашливаться, но маниса терпит, делая вид, что ничего вовсе не чувствует. смотрит прямо перед собой на быстро меняющиеся кадры, и даже не сразу чувствует, как кто-то садится рядом с ней, искоса глядя на килиса лишь спустя несколько секунд. ещё пара глотков, от которых почему-то горчит и горит в горле, ещё пара будто затяжных секунд молчания, и маниса с глухим стуком ставит на журнальный столик керамическую чашку.
— ты лекарства выпил? — едва склонив голову на бок, но непременно глядя на него. — может, давай я сама завтра съезжу к ветеринару? — пропускает по телу новую волну дрожи, подтягивая к себе ноги, и голову опускает на спинку дивана, всё ещё не сводя глаз с килиса. он, конечно же, скажет, что маниса говорит глупости. что он вполне сможет справиться с этим, и что в таком пустяковом деле помощь ему не очень-то и нужна, но для девчонки так или иначе окажется не прав. маниса снова ладонь к его лбу тянет, и тот оказывается горячее обычного, но из-за чего точно — не понимает. то ли у килиса всё же в самом деле температура поднялась, то ли маниса успела замёрзнуть. — ты... в порядке? — и это вовсе не о самочувствии (не только о нём), хотя на самом деле маниса прекрасно знает ответ. и даже если он соврёт, сказав, что всё хорошо, маниса ответит ему коротким «ладно»; просто потому что всё и так понимает.

а пока она просто молча обхватывает его руку да голову опускает ему на плечо, придвигаясь как можно ближе. иногда ей начинает казаться, что она правда может его вылечить, сшить, заштопать, когда он разорван в клочья. потому что тех, кого правда хотели спасти — спасли. потому что нет ничего невозможного для того, кто действительно хочет. потому что рядом с ним маниса сама чувствует себя спасённой.

// спасибо.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » la mort en direct


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно