внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от тео марино Псих. Наверное, я действительно псих, раз решился на такое. Наверное, я действительно выжил из ума, если поддался похоти и решил, что лучшей местью бывшей жене будет переспать с её матерью... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 30°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » в этой комнате ты – за пределами всё губительно


в этой комнате ты – за пределами всё губительно

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Рут и Джо
https://i.imgur.com/oU5L47W.gifhttps://i.imgur.com/8iq6HQ8.gif
February`2021

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-09-23 21:22:06)

+1

2

Джонатан смотрит в свое отражение. Ему кажется, что он не видит своего лица целиком. Различает отдельные элементы: крылья носа, зеленые глаза, тонкие губы, черные волосы — пазл не складывается, и он продолжает смотреть. Моргает, когда глаза болят от сухости. И дальше смотрит, стоя в ванной комнате в охотничьем домике, который когда-то купил отец для них двоих. Отец… отец больше никогда не приедет сюда. Губы на пробу пытаются сказать: "Папа", но ничего не получается. Линия рта ломается, кривится, изрыгает странное свистящее шипение, и ничего не получается. "Мистер МакКинли" выходит привычно нейтрально без задержек. Джонатан смотрит на свой рот, себе в глаза, но нет единой картинки. Если он не видит себя в зеркале, разве можно ли считать, что он существует? Он существует? Существовал? Кажется сам себе воздушным шариком, наполненным гелием, который вырывается под порывом ветра из руки ребенка и несется куда-то ввысь, пока не рухнет куском бесполезной резины. Он пока еще летит без точки опоры, но тоже чувствует, что вот-вот рухнет. Отец был важен — что-то незыблемое, существующее перманентно, как основа мироздания, но его отнимают. Жестоко. Внезапно. Безвозвратно. Джонатан достаточно взрослый и умный мальчик, чтобы знать: тело отца не найдут. Потому что это не может совпадением. Потому что в этом может быть виноват он. Или миссис МакКинли. Или конкуренты. Полиция задает так много вопросов, не давая ему действовать, искать того, кто может быть причастен к убийству. Жена отца недвусмысленно дает понять, что терпеть присутствие нежеланного бастарда в семейном деле больше не намерена. Его уносит все выше и выше, где скоро лопнет из-за пониженной температуры воздуха. В его жизни теперь есть только Рут.

Рут привозит его сюда, когда становится понятно, что пытаться и дальше вести себя, будто ничего не произошло, у Грина не получается. Когда его тщательно выстроенная маска рушится под воздействием травмы, с которой не получается так просто справиться исключительно с помощью логики. Ловит себя на том, что стоит без движения и даже не может уверенно сказать, сколько времени провел в таком положении. Как компьютер, зависающий до момента перезагрузки. И снова. И снова. И снова. Пока не оказывается здесь, в лесу. Снова только они наедине, будто во всем мире нет больше никого, но теперь нет ни следа от той интимности, что была между ними в прошлый раз. Сейчас не чувствует ничего: выжженная белоснежная пустота. Ни веселый, ни злой. Нейтральный. Как и всегда, только по его серости на этот раз ползут трещины. Наверное, Рут думает, что так будет лучше. Для него. Ему. Вот только весь этот дом пропитан духом отца: его охотничья куртка на вешалке; ружье, из которого любил стрелять, в подвале; виски, припрятанный в кухонном шкафу за упаковками круп. Отец, отец, отец… мозг отсчитывает метрономом на фоне. Дергает головой, вспоминая о руке в подарочной коробке, повязанной ярко-красной лентой с бантом, с характерной печаткой на мизинце. Тест ДНК подтверждает родство. Мир вокруг распадается на осколки.
Кто это мог быть? Мысли кружат в голове разозленным осиным роем. Монтанелли? Миссис МакКинли? Флэнаган? Кто достаточно хладнокровен для подобной мести? В том, что это месть, не сомневается: иначе бы требовали выкуп, иначе бы выдвигали условия, но в эфире тихо. Есть только рука, отрубленная при жизни, если верить судебно-медицинской экспертизе. Должен ли он мстить в ответ? Должен ли он смириться? Должен ли он сейчас чувствовать хоть что-то? Трет глаза жестко, без тени жалости к себе, но они лишь краснеют — слез нет и в помине. Тех самых, которыми должен заливаться приличный любящий сын. Нормальный сын. На работе ему дают бессрочный отпуск и выражают соболезнования в виде похлопывания по плечам, на которые лишь кивает, не обращая внимания на жалостливые взгляды. Полицейские, допрашивающие его, списывают странность поведения на шок: его родство с Питером МакКинли не является тайной для широкой общественности благодаря Монтанелли. Но кто это мог быть? Что укажет на истинного виновника в мучениях отца? Или главный виновный — он сам?
Отражение будто усмехается ему. Отдельно смеющиеся глаза. Кривящийся рот. Лик Дьявола, который всегда видела в нем настоятельница. Джонатан резко сжимает левую руку в кулак и бьет в центр зеркала. Теперь его рот и глаза отражаются одновременно во множестве осколков, что искривляют саму его суть. Или наоборот выпрямляют? Смотрит на кулак. На костяшках выступает кровь. На зеркало, испачканное в алом. Боль не кажется чем-то реальным — отдаленное эхо, чуть щиплющее. Аккуратно касается сбитой кожи языком. Солено и ржаво. Но все еще не больно. Его отцу было больно? Когда отрезали руку? Когда мучили? Во что превратили его тело в конце концов? Как долго он мучился? Сжалились ли над ним хотя бы в самом конце? Он бы заменил его без раздумий: ему ведь совсем не больно. Не было больно в ни детстве, ни сейчас. Он бы вытерпел все вместо него. Почему они не тронули его? Он знал больше о делах. Он бы вынес все.
Берет осколок, не обращая внимания на то, как грани режут пальцы. Даже где-то под ребрами ничего не тянет. В книгах красочно описывались страдания, которые должен испытывать человек, теряющий кого-то близкого. Джонатан не чувствует ничего. Дело в шоке? Дело в том, что он хладнокровный ублюдок с нейробиологическими нарушениями. Убивает чужих детей без стыда. Не страдает из-за смерти родного отца без совести. Закатывает рукав белой рубашки на левой руке. Стекло легко взрезает кожу поперек вен. Тонкая ровная линия. Порез поверхностный, но тут же наполняется кровью. Было ли больно его матери, когда резала вены глубоко и вдоль? Думала ли она о том, что его сыну будет больно потерять ее? Или уже тогда знала, что ее ребенок — маленький монстр, не способный быть нормальным? Еще один надрез, как по линейке. Последние слова отца, которые он слышал, были: “Да, я уже выхожу, не кричи”, адресованные любовнице, ожидающей его в номере отеля, снятого Грином специально для этих целей. Сдержанный кивок на прощание, а потом рука в коробке. Следующий надрез ниже, ближе к запястью. И еще. И еще. Капли крови на светло-бежевый пушистый коврик в ванной, тонкими ручейками по коже, обозначающими их путь вниз. Джонатан смотрит на изрезанную руку от локтя и до самой кисти — ровный ряд линий, визуально сливающийся в одну кровоточащую рану. Тени скачут вдоль стены, когда лампочка мигает от перепада напряжения. Немного жалко рубашку: все же пачкает, но по-прежнему ничего не чувствует в связи с убийством отца. Из него вышел настолько ужасный сын? Правда настолько ужасный?
Осколок с легким звоном падает в ванную, пачкая белоснежную эмаль алым. Когда так же кровь матери пачкала пол в ванной двадцать пять лет назад. Опускает руку вниз, чувствуя, как пальцы немеют, но больше не чувствуя ничего. На лбу возникает сосредоточенная морщинка, а взгляд становится каким-то рассредоточенным, растерянным, когда возвращается в спальню и смотрит на нее, стоя в дверном проходе, расфокусировано.
— Тебе же бывает больно? — голос тихий и задумчивый. Поднимает руку, показывая надрезы, и хмурится еще больше. Дорожка из капель крови остается на полу в коридоре и появляется на полу в спальне. — Мне не больно, Рут. Должно быть больно, но мне ни капельки не больно, — больше имея ввиду боль от потери, а не боль от порезов. Ни то, ни другое и правда не болит.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

+2

3

Я знаю, кто убил твоего отца, Джо. Когда ты принял решение убить моего ребенка, задеть меня, ты не просто просчитался, ты нажал на кнопку, которая должна была опустить стержни в разгорячелый реактор, тем самым избежать взрыва, но система дала сбой, просчеты неверны. Громкий взрыв прогремел над городом, превращая в пепел всё, чего коснулась взрывная волна. Бум! Шапка ядерного гриба красит небо в оранжевый. Тебе следовало бы бежать, пряча то, что дорого так глубоко, чтоб не добрался даже сам дьявол. Но ты не учел, что те, кому я дорога, будут мстить со всей яростью. Ты списал со счетов убийц, террористов, членов мафиозной семьи. Тех, кто не брезгует убивать женщин и детей, устраивать бойни, рвать за деньги и принципы пасти, пытать, истязать. Вокруг меня монстры. И я тоже монстр.
Ты бы убил меня Джо, если бы узнал, что прикрываю убийцу твоего самого близкого человека. Причина банальная до невозможности, просто она дорога мне. Сестра не по крови, но по духу. Сколько пройдено рядом, плечом к плечу, рука об руку. Она вторая мать для моего сына и она была рядом даже тогда, когда я оказалась по ту сторону атлантического океана. Просто существуют люди, которые не согласны мириться с твоей смертью, даже тогда, когда остальные давно смирились.
Слишком много смерти вокруг меня. Настолько, что слышу шорох черного края её плаща. Вот она шагает по улицам, пахнет сыростью, гасит фонари у себя на пути. Грустно, больно и тоскливо, но ничем, ничем не могу помочь Джо. Разве что забрать подальше из города, увезти от злых лишних глаз. Отвезти тебя в лес, в домик, где тебе всегда было хорошо, где никто не тронет тебя и не причинит тебе вреда, кроме тебя самого же. Я попытаюсь помочь тебе всем, что окажется в моих руках и моих силах.
На мне бледно лиловый спортивный костюм оверсайз, волосы небрежно собраны в нечто среднее между пучком и хвостом. Непослушные пряди то и дело падают на лицо, но мне плевать. Я увожу нас вглубь леса, путь запомнить было не сложно, ведь наблюдательности мне не занимать. Его хижина встречает нас звенящей тишиной, кажется, что даже птицы притихли, ни единого звука в приближающейся беде.
- Пойдем, Джо, идём в дом, - тащу его за руку из автомобиля, хватаю наши сумки с вещами, отношу в дом. Его приходится вести, потому что он вновь зависает где-то в своих мыслях. Каждый переживает горе так, как умеет, это говорили мне перед новым годом в больнице? Просили всех быть осторожными, внимательными, снисходительными. Рут нужно позволить вылить горе так, как она то может сделать, а если что-то пойдет не так, обратиться ко врачам. По итогу нашла спасение в руках того, кому отомщение со стороны моих близких только началось. Ведь каждый неравнодушный хотел бы оторвать кусок от Грина, чтоб было неладно ему, чтоб никогда больше не сунулся ко мне, или же к кому либо ещё. Вырвать этому чудовищу клыки, чтоб не смел кусаться.
Пока Джо поднимается в спальню, я бросаю сумки у лестницы и мчу распаливать камин. Благо, что не безрукое нежное создание, могу поджечь несколько поленьев, облив керосином. Но от дела отвлекает звук удара, затем стекла, что летит где-то сверху точно на кафель.
- Джо! - вскрикиваю в испуге и мчу по ступенькам вверх, замираю в дверном проёме, когда вижу, как с руки багровыми каплями падает на пол кровь, - Ты с ума сошел? Что ты..какого.. зачем?? Ты глубоко себя ранил? Ты хочешь в сумасшедший дом? Дерьмо!
Я беру его руку, осматривая, раны не глубокие. Хватаю полотенце, прислоняя к порезам, заворачиваю руку, словно в кокон. Сама пачкаюсь в его кровь, пачкаю свою одежду, отбрасываю пряди с лица, оставляя ярко алые следы на бледкой коже.  Он говорит, но я, вместо жалости, загораюсь злостью. Злостью на то, что он не имеет права со мной так поступать. Мы оба что-то потеряли в этой истории. И я! Я! Потеряла гораздо больше, нежели потерял он. Я потеряла семью с Фленаганом, лишила сына полноценных родителей, он убил мою дочь, мне пришлось разорвать все контакты с тем, кого считала крайне близким, плюс плюнуть в руку, которая приносила мне хороший доход. Мне приходится скрывать наши с ним отношения, прятаться, играть в эти странные игры, но я не режу себя в ванной. Непроизвольно рука отвешивает ему звонкую пощечину. Так хотелось бы, чтоб её было достаточно для того, чтоб он протрезвел. Хватаю пальцами за подбородок, поднимая его лицо на себя.
- Ты можешь сколько угодно жалеть себя рядом с другими, но рядом со мной ты не имеешь никакого морального права жалеть себя в том, что ты должен испытывать боль от потери отца, но не чувствуешь её. Потому что знаешь что? Когда болит от потери того, кого не вернуть - это похоже на то, как если бы тебя обливали горячей смолой, каждую твою клеточку тела. Ясно? - устало сажусь напротив него на пол, - Хреново, когда тебе больно, но ничего не помогает. Живёшь, ощущая себя оголённым нервом.

+1

4

Совершенно не понимает причин паники: кровь светлая, красная, капиллярная, а не темная и густая венозная; порезы даже не болят. Он не собирается умирать так же, как и умерла мама. Не сейчас. Чуть хмурится, наблюдая за тем, с какой порывистой спешкой Рут обматывает ему руку полотенцем. К чему? Совсем не больно. Кровотечение скоро должно остановиться само. Только вот рубашка вся в пятнах крови — нужно было предварительно снять. Кажется, ему и правда не очень хорошо: забывает подумать о таких простых вещах. После известия о смерти отца в принципе становится более рассеянным, теряет контроль над собой: сложно сконцентрироваться на том, как должен выглядеть и вести себя обычный человек, когда нет ориентира, что укажет верный путь. Отец был его ориентиром. Обучавшим перенаправлять деструктивную энергию. Быть джентльменом и правильно завязывать галстук. Готовить блинчики по бабушкиному рецепту и правильно заполнять счета. Он был всем, а теперь его нет. Он был базой, от которой задаются размеры, а теперь ощущение, будто земля уходит из-под ног. Что ему делать дальше?
Джонатан снова уходит в свои мысли, будто кто-то щелкает тумблером, и сознание выключается. Приходит в себя больше от звонкости удара ладони по его щеке, чем от боли. Голова инстинктивно дергается, замирая в крайней точке, а после медленно поворачиваясь обратно. Кожа горит, но это тоже не больно. Больше неожиданно. Даже не трогает место удара — сжимает перевязанную полотенцем руку, на которой от давления снова начинают открываться порезы. Смотрит на Рут с непониманием: почему она так злится? Хмурится, когда его берут за подбородок, заставляя смотреть на себя. Все равно же не собирается отворачиваться. Не собирается перебивать, но пытаясь осмыслить. Ему действительно жалко себя? Выглядит ли он жалким в этот момент? Она так думает о нем? Что такое в принципе жалость? Сожаление? Способен ли он на подобные эмоции?
— Ты говоришь так, потому что можешь это почувствовать, — садится напротив нее, вытягивая ноги, чтобы не растянуть брюки на коленях, и укладывая раненую руку на бедра. Рут и правда злится на него — это неприятно. Сжимает губы — ровная линия легкого недовольства и замешательства. — Потому что когда ты теряешь кого-то, внутри все клокочет, доказывая, что ты такой же человек, как и остальные. Что у тебя есть чувства. Есть привязанности, — голос звучит равнодушно, как будто кто-то прогоняет заранее напечатанный текст через переводчик в интернете, где робот может все озвучить. Смотрит куда-то мимо нее, в окно, за которым темными тенями возвышается лес. Часть его хотела бы заблудиться в нем и никогда не найтись. Что бы потерял мир, если бы его не стало? Пожалуй, мир даже не заметит этой пропажи. Пожалуй, она тоже. Или ей все-таки будет больно? Прямо как описала: горячая смола на коже. Станет ли ему лучше, если он обольется горячей смолой?
— Эмоции позволяют чувствовать себя частью этого мира. Когда ты ничего не чувствуешь, тебя будто не существует. Ты живешь в вакууме, оторванный от всего, что тебя окружает, потому что знаешь: ничто не трогает тебя, ни по чему ты не станешь скорбеть, даже если кажется, что не выживешь без этого. Ты как вырванный кусок картины: общее может существовать без части, а часть без общего? Каким будет это существование? — пожимает плечами, разматывая полотенце, чтобы посмотреть на изрезанную руку, которую стоит промыть, чтобы убрать начинающую сворачиваться кровь: выглядит неопрятно, неприлично, неприятно. — Отец помог почувствовать себя частью этого мира, хоть на какое-то время, хотя бы периодами, но я не чувствовал себя изгоем, каким по сути и являюсь. И мне не жалко себя, Рут. Я бы облил себя бензином и поджог, я бы вспорол себе горло, если бы точно знал, что тогда почувствую то, что должен чувствовать: боль. Даже если тебе не понятны мои мотивы, даже если тебя злит мое поведение — это твой выбор и твои чувства. Но я не знаю, как я еще могу выразить тот факт, что мне не плевать на его смерть. Единственный способ, который доступен, потому что я не похож на тебя. Я не способен скорбеть или плакать от жалости, — поднимается с пола легко, совершенно не пытаясь относиться к раненой руке бережно: это всего лишь порезы, от которых в лучшем случае останутся шрамы, легко скроющиеся при необходимости рукавом рубашки. Может было бы правильнее радоваться тому, что ему не больно, как она и сказала, но внутри что-то неясно ворочается, и ему и правда сложно понять, как назвать это ощущение и как правильно позволить ему выйти наружу.
— Ты не обязана возиться со мной, если тебе настолько не нравится видеть мое сумасшествие. Я не собираюсь убивать себя, если вдруг этого боишься, — говорит на ходу, возвращаясь в ванную и начиная убирать осколки зеркала в мусорное ведро: это монотонное занятие успокаивает, потому что оставлять после себя бардак совершенно неприемлемо. Отец бы не одобрил. Зеленый глаз отражения в одном из осколков подмигивает ему лукаво, но Грин игнорирует это. Протирает раковину, достает аптечку и только теперь льет перекись водорода на свою кожу, наблюдая за тем, как она пенится и шипит, вступая в химическую реакцию с кровью. Выглядит завораживающе.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

+1

5

Мы с ним явно не сходимся во мнениях. Не чувствовать в подобны случаях - невероятное преимущество. Ты свободен от чувств, от боли, от того, что загоняет в угол. Ты можешь думать холодно, можешь не переживать о том, что не ощущать - плохо. Когда-то мне было плевать на многие вещи и я ощущала свободу. И знаете что? Мне нравилось. Нравилось не быть привязанной тонкими невидимыми нитями. Уходить бед сожалений, забывать, как только выйдешь из душа, любовников, не помнить лиц тех, кто вчера самозабвенно клялся в вечной и прекрасной. Не горевать о несбывшемся, о случившемся не горевать подавно.  Не прощаться, не беспокоится о чувствах того, кто был рядом, кто мог бы проникнуться. Обрывать контакты, когда хоть немного привыкала. Чтоб не вывести холодность из равновесия. А он хочет заверить меня в том, что мучится от того, что не ощущает горя? Или ощущает, но может идентифицировать, не может определить, что ему с этим делать?
- Когда ты ничего мне чувствуешь - обретаешь свободу. Свобода очень дорогого стоит, уж поверь мне, - да, Джо, поверь, я знаю что такое, когда тебя этой свободы лишают. Вначале лишали те, кто использовал меня в своих целях, потом те, кто меня лечили и держали взаперти, а потом мои привязанности к людям вешают ошейники. И одним из этих поводырей был сейчас Джо собственной персоной. Потому что я тянусь за ним, пытаюсь не дать ему утонуть и всё из-за того лишь, что что-то в груди ёкает тогда, когда представляю, что он может сделать что-либо с собой. Или ёкает только потому что ощущаю вину за смерть его отца? Потому что Агата убила его в качестве мести. Жестокая расправа над обидчиком. Джонатан не мог испытывать чувства вины, он даже в этом аспекте обыгрывает меня. И я злюсь сильнее.
- Ты говоришь так, словно знаешь всё на свете. Словно знаешь, как должно быть правильно и как лучше, но ты ошибаешься. Ты упёрся в свою правду и страдаешь от того, что не можешь пробить лбом бетонную стену, - вскакиваю на ноги, психую, - Ты никогда не ощущал этого вот "не быть оторванным"...какое, блять, горе. Какая драма, а всё из-за того, что не хочется скулить на луну, словно побитая собака. А боль не делает тебя частью общества, неа, всё не так. Потому что всем глубоко настрать, что у тебя болит и как глубоко ударила новая рана, насколько сильно её расковыряли грязными пальцами! Мир - дерьмо, боль - дерьмо и быть частью этого дерьма стремление в жизни так себе.
Фыркаю. Наблюдаю за тем, как он встаёт и идёт к раковине. Ох, я уж точно знаю, что не обязана никому и ничего, уж точно не обязана ничего терпеть в его отношении и в отношении себя с его стороны. Но, черт возьми, я здесь и придется ему с этим считаться.
- Я никому ничего не обязана, Джо, - разве что сыну, - Я об этом знаю. Ты меня прогоняешь? Так же, как хотел уйти тогда, когда Гвидо устроил скандал? На кой черт ты появился у меня в жизни, если при любом удобном случае стараешься уйти или же указать на дверь мне?
Ему не нравится, когда я сравниваю его с кем-нибудь другим. Только он сам провоцирует меня на подобные мысли.
- Наносить себе царапины не означает приблизиться к ощущению горя за утерей близкого человека. Это тоже самое, что сравнить спичечный коробок с небоскребом. Это, - указываю пальцем на руку, - Проявление слабости. Жалости и мелочности человеческой натуры.
Только сейчас замечаю, что испачкала толстовку и руки. Подхожу к нему, для того, чтоб сполоснуть руки в текущей из крана воде. Вытираю их об кофту, всё равно нужно отстирывать. Затем вновь шаг, но уже назад, для того, чтоб вернуться в комнату, снимаю с себя верхнюю деталь гардероба. Волна злости отступает. Становится даже несколько стыдно за то, что вместо того, чтоб попытаться как-то помочь, как то сгладить острые углы, я кричу на него. Отец ведь действительно был для него единственно важным, его ориентиром по жизни. Тем, ради чего он жил, делал что-то, стремился куда-то.
- Прости, - кратко бросаю, вытирая мелкие следы крови со своего лица всё той же несчастной кофтой.

+1

6

Рут злится на него. Рут кричит. Воздух вибрирует от звуков ее голоса: раздраженного, громкого, осуждающего. Хочется зажмуриться и закрыть уши руками, потому что у него и без того внутри так много всего разломанного, непонятного, что внешние раздражители вызывают сенситивную перегрузку. Джонатан смотрит на то, как перекись водорода шипит на его руке красной пеной, отходя в сторону, чтобы дать ей возможность подойти к раковине, не столкнувшись с ним телами. Зеркало смотрит на них оставшимися в раме осколками. Он вызывает в ней отвращение теперь? Недовольство? Не поднимает глаза, чтобы не смотреть на нее, чтобы не заставлять смотреть на себя, продолжая цепляться взглядом за тонкие надрезы. Останутся ли шрамы? Чтобы он помнил о том, насколько бесполезным человеком является. Можно ли назвать его человеком? Даже отражение распадается на осколки — распадется ли так же он сам и когда окончательно исчезнет? Рут продолжает кричать что-то из комнаты. Ненавидит его? Слабый и жалкий, не способный смириться с горем, не способный взять себя в руки. Не способный даже убить себя, потому что пока не видит в этом логике. Его отец мертв — не способен оплакать. Она ругается на него — не способен опровергнуть. Зачем спорить с правдой? Зачем обижаться на правду? Пачкает свою одежду, ее одежду, коврик, пол — давно пора надавать по рукам за подобную небрежность. Плохой, плохой мальчик.
— Нет нужды извиняться за правду. Ты права, — равнодушно пожимает плечами, доставая из аптечки стерильную марлю, чтобы насухо промокнуть раны. Скрупулезные движения, позволяющие цепляться за реальность, на давая мыслям увести куда-то вглубь себя, где можно заблудиться на несколько часов, не замечая, насколько быстро пролетит время. Берет бинт и наматывает на руку ровными педантичными линиями, стараясь выдерживать одинаковое расстояние между каждым витком. Не получается. Разматывает. Начинает заново, пристально наблюдая за своими действиями, практически не моргая. — Я жалкий и слабый. Неспособный ни спасти отца, ни отомстить за него. Я сижу здесь вместо того, чтобы искать его убийцу, потому что знаю, что есть вероятность того, что его смерть — это месть за твою дочь от кого-то из твоих близких, которых я не имею права тронуть, чтобы не расстроить тебя, ведь если я узнаю, кто именно в этом виновен, вынужден буду принять ответные меры. По этой же причине теперь не знаю, почему именно убили отца, откуда ждать следующей удар, от кого: недостаток информации, которую не имею права собирать, раздражает. И да, я не могу осознать, насколько ты права, когда говоришь, что лучше не чувствовать. Я не могу найти в себе смелости, чтобы отпустить тебя, даже когда думаю, что тебе будет лучше без меня. Я не тот, кто имеет право жаловаться на жизнь, потому что получил и без того много больше, чем остальные дети в приюте, ведь отец позаботился о моем будущем и образовании, несмотря на то, что я всего лишь никчемный бастард, в котором не было бы нужды, будь у него законные дети, — его голос сухой и бесцветный. Джонатан бросается фактами, как конфетами, которые выпадают из разбитой пиньяты. Снова бинт ложится неровно. Снова разматывает и начинает все сначала. Монотонность действий успокаивает, позволяет мыслям сконцентрироваться на чем-то одном, а не носиться, как безумные осы из разворошенного улья, внутри черепной коробки. Знает все о себе — нелицеприятные, противные вещи, которые не может исправить, а значит, ничего не остается, кроме как смириться. История не знает сослагательных наклонений.
Наверное, будь он другим, ему бы было жаль. Что расстраивает и злит ее. Что выглядит в ее глазах слабаком. Что ведет себя глупо. Джонатан тот, кто он есть, так что, когда с третьего раза получается сделать повязку, удовлетворяющую его ровность намотанных слоев, убирает аптечку и снимает рубашку, заливая ее в небольшом тазу пятновыводителем: нет вероятности, что это поможет, но все же кровь пока свежая — можно попробовать вывести пятна. Подходит к ней, нерешительно поднимая взгляд и забирая из рук кофту. — Кровь может не отстираться потом, — комментирует, и голос по-прежнему напоминает механическую речь робота. Сжимает ее толстовку в руках, а после чуть робко стирает большим пальцем алое пятнышко с ее лица. — Я был так небрежен, и все испачкал. Это неуместно, — его форма извинения — большее не может выдавить из своего бесчувственного нутра. Рут просит его не заниматься саможалением, даже если он совсем не уверен в том, что занимается именно этим, а потому ему нужно заняться чем-то другим. Чем-то, что позволит сосредотачивается на чем угодно, кроме размышлениях о том, какими были последние часы жизни отца. Уборка кажется подходящим вариантом. — На кухне осталось вино с нашего прошлого визита. И есть виски в шкафу, где крупы. Отец любил выпить перед сном, но ему алкоголь больше не понадобится, — дергает плечом, скользя взглядом по каплям крови на полу: выглядит раздражающе. — Ты можешь выпить, пока я разберусь со всем этим беспорядком, — уголок губы чуть брезгливо дергается. Разве они могут оставаться здесь, когда он устроил такой бардак и все заляпал своей кровью? И правда невыносимый мальчишка, заслуживающий того, чтобы на него злились.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-09-24 20:41:47)

+1

7

Странно, как его драма цепляет в реакцию меня. Горько, что куда не сделай шаг, всё равно раз за разом будем утыкаться в то, что он сделал со мной. Как изувечил, как развернул вектор моей жизни. Я глупо убеждаю себя в том, что ещё немного и всё перевернется, просто сотрется, отстирается, забудется. На деле же наше с ним начало оставило такие следы, что разве что на дыру огромную в стене повесить картину, дабы скрыть, убеждая себя в том, что ты давно собирался это сделать, что картина на этом месте была всегда тебе нужна. Ещё до погрома, до разодранных обоев и вырванного из бетонной стены оружейного сейфа. Ко всему прочему вместо того, чтоб гореть к нему ненавистью, мне его жаль. Да, именно жаль и мне совестно от того, что из-за меня его отец мертв. Ведь этот факт останется непреклонным, как и то, что он всегда будет убийцей моего ребенка. Насилие накладывается на насилие, создает то, что мы имеем по итогу. По итогу у него изрезанные руки, а у меня, наконец-то, понимание того, за что люди так яростно ненавидят правду. Ведь он говорит-говорит-говорит, а всё, чего хочется мне - закрыть уши руками и не слышать слова, что неприятно бьют по барабанным перепонкам.
- Ты всё перекрутил, - только и могу ответить, пусть понимаю, что во многом он прав. Прав в том, что четко осознает мою причастность к тому, что случилось с его отцом. Не встретил бы меня, не приходил бы ко мне каждый день в больницу, разве случилось бы то, что случилось? Или случилось бы что-то хуже? Нет, что я такое говорю, исход был вполне однозначным, вполне ожидаемым. Ему бы так же мстили, только с разницей в том, что я не могла бы и не хотела ему помочь.
- Джо, - ловлю его за не изувеченную руку прежде, чем он успевает вернуться в ванную, - Спускайся ко мне скорее.
Привычно кладу руку ему на щеку. Я перегнула палку...но я ведь обычный человек, у которого в голове так же куча проблем, желаний, безвыходных лабиринтов. И мне сложно брать на себя ответственность за кого-то. Очень сложно. Даже взяться за сына, в роли матери мне удалось спустя долгие годы моего отсутствия. А тут взрослый человек, который смотрит на меня так, словно я центр вселенной и ты невольно ёжишься и скукоживаешься от этого снежного кома, что навис лавиной и вот-вот взвалится на голову. И я не могу, и не хочу его бросать один на один с тем, что случилось, какая драма приключилась в его жизни. Это было бы грубо, жестоко, нечестно. Если вообще к нашей ситуации можно притянуть хоть какие-то адекватные человеческие представления о чувствах и ответственности.
Спускаюсь по лестнице, ни одна ступенька не скрипит под весом моих шагов, удивилась бы, если бы услышала скрип. Достаю бутылку с алкоголем, найденную среди круп, наливаю в бокал с плоским толстым дном янтарной жидкости, первую порцию вливаю в себя залпом. Кто-то режет себе руки, кто-то заливается спиртным. У каждого свои методы и привычки справляться со стрессовыми ситуациями. Нужно расслабиться, отвлечься, сбросить напряжение. Даже не обворачиваюсь в плед, так и сижу в штанах и бра, забросив ноги на диван, с собой взяла лишь бутылку, как верного друга и товарища. Выжидательно смотрю на лестницу, на темноту исходящую от коридора со второго этажа. Он наконец-то приходит ко мне, когда я подливаю в бокал в третий раз. Мой взгляд мягче, нежели был тогда, когда я выплевывала ему в лицо неприятные слова. Возмущение, вместо поддержи, вместо того, чтоб вновь попробовать понять его мир, я стала навязывать то, как всё утроено в моём. Это неверно, так нельзя.
- Иди ко мне? - словно обиженный ребенок, которого обделили во внимании, который хочет компенсировать это упущение. Подлезаю к нему, как только он опускается рядом со мной на диван, заворачиваюсь в его руки, в его объятия, словно в одеяло. Теплые и уютные. Нужно просто не думать, просто вновь не думать о том, что было,  о том, что происходит сейчас, лишь только ловить ускользающий момент прямиком за хвост. Успеть увидеть пламя зажженой спички до того, как она догорит.
- Прости, что я кричала на тебя, - глажу его пальцы, один за одним, перебираю, - Просто я волнуюсь за тебя. Переживаю, что ты можешь причинить себе вред, что сделаешь себе больно. Что если бы ты ранил себя глубже? Скорая я вряд ли успела бы приехать, а я бы сходила с ума в то время, как ты умирал бы у меня на руках.
Подношу тыльную сторону его ладони к губам, мягко касаюсь в поцелуе. Я плохо умею мириться, как то уж так сложилось, что никогда не извинялась, никогда не объясняла мотивы своих поступков. Считала, что то, что я вернулась, что пришла,что даю своё время - уж более чем достаточный приз. А сейчас стараюсь подбирать слова, чтоб он ощутил - я всё так же на его стороне, я всё так же стараюсь его понимать.
- Иногда мне сложно понимать, что происходит у тебя в голове и как ты ощущаешь то или иное событие. И то, что ты стал себя резать...в моей реальности это шаг к попытке покончить со всем. Видишь мои руки? Я пыталась несколько раз, после последнего задела вены, парень, который беспокоился обо мне не выдержал этого безумия и упёк меня в сумасшедший дом. Если бы ты вдруг задел вену, у меня бы никто и не спрашивал, хочу ли я куда-то тебя сдать, тебя бы определил по умолчанию, особенно после психологической экспертизы. Мои крики на тебя - волнение. По крайней мере в данном конкретном случае.
Делаю еще несколько глотков спиртного, чувствую как жар расходится от горла к солнечному сплетению, затем к желудку. Вжимаюсь к Джонатана сильнее, словно хочу забраться к нему под кожу, забраться к нему в голову, наконец-то понять что им движет.
- Это нормально, что тебе сейчас тяжело. Нормально, что ты переживаешь это горе не так, как другие. Потому что никто, ни единый человек в этом мире, не страдает абсолютно одинаково, мы все мучаемся по разному. Ты всегда будешь помнить отца, всегда будешь по нему скучать, он навсегда останется призраком у тебя за спиной. С этим ничего не поделать, остается только смириться тем, что реальность теперь такова. Но я тебя не бросаю, видишь? Я рядом с тобой, я пытаюсь тебе помочь. Давай поможем друг другу? Ты мне в том, чтоб понимать тебя, я тебе в том, чтоб понимаю меня. Если мы вдвоем, значит уже не одиноки.

+1

8

Монотонные действия успокаивают. Позволяют сконцентрироваться на механике движений, как движутся мышцы, напрягаясь и расслабляясь, пока вытирает с пола кровь, пока замачивает пятна на одежде, отчего вода будто становится немного алой. Дышит ровно, ритм сердца не сбивается — иногда стоит быть роботом, чтобы не позволять разуму уноситься куда-то вдаль. Он не знает, как можно все это пережить, но знает, как нужно выжимать тряпку, а после протирать раковину от грязи и крови. Долго мылит руки, смотря в то, что осталось от зеркала: кривобокие осколки, застрявшие в раме, откуда снова как-то пугающе подмигивает зеленый глаз. Мылит снова и снова, когда кажется, что не до конца отмыл кровь, когда кажется, что на пальце виднеется кольцо отца. Наверное, он бы хотел его забрать себе, как память, но сейчас оно в качестве улики хранится в отделении полиции, а после миссис МакКинли скорее даст отрезать себе руку, чем отдаст ему хоть что-то, принадлежащее отцу. Еще одна неприятная правда, с которой приходится смириться. Сколько жутких вещей нужно принять в себе, чтобы быть понятым? Чтобы быть принятым? Возможна ли для него подобная участь? Чувствовала ли его мать себя настолько же не подходящей этому миру, когда легла в ванну и вскрыла вены?
Порезанный палец начинает кровить, и кровь на вкус соленая, когда он слизывает каплю. Чувствуется во рту ржавчиной и чем-то бракованным, неправильным, как и он сам. Джонатан был с детства таким: странный, никуда не вписывающийся мальчишка, вынужденный молиться ночами, чтобы получить прощение Господа за то, каким монстром является. Был ли он и правда монстром? Стал ли он монстром под воздействием обстоятельств? Медленно вытаскивает из рамы осколки, отправляя их в мусорное ведро вслед за остальными, и они с тихим пронзительным звоном стукаются друг о друга. На него больше никто не смотрит из зеркала — нет нужды думать о том, почему никак не получается определить свое лицо в отражении. Надевает черный пуловер, не потому что холодно, а потому что неприлично ходить в таком виде. Зачем Рут хотела, чтобы он спустился? Чтобы сказать, что оставляет его? Чтобы сказать, что он слишком не правильный и действует не так, как нормальные люди, и это нельзя выносить? Сожалеет об отсутствии боли, режет себе руки, чувствуя лишь сосущую черную пустоту под ребрами. Таких нельзя понять, нельзя любить, нельзя надо них попытаться жить вместо того, чтобы умирать в дешевой съемной квартире в Сан-Франциско. Возможно, мать-настоятельница была права? Но была ли она той, кто укажет ему верный путь? Был ли таким человеком отец? Является ли таким человеком Рут? Существует ли такой человек и существует ли такой путь для него? Натягивает рукав на забинтованную руку почти до самых фаланг, чтобы не было видно бинта, чтобы не было видно последствий его в корне неверных решений. Джонатан — плохой мальчик: заставляет других злиться, кричать и разочаровываться. Разве можно оставаться рядом с ним? Кто останется у него, если и она уйдет? Книги и коллекция охотничьего ружья, пожалуй.
На первом этаже темно, и только отсвет от огня в камине играется тенями на стенах и ее лице. Рут красива, когда поворачивается к нему, застывшему на лестнице, чтобы запомнить на всякий случай ее в этот момент. Линия позвоночника, острые крылья лопаток, короткие волосы, оголяющие лебединую шею. Она вся будто соткана из острых углов, но при этом в ней чувствуется мягкость. Зачем ей нужен он? Джонатан отнимает у нее достаточно, чтобы желать ему смерти, чтобы желать убить его отца, чтобы сейчас сидеть и наслаждаться тем, как с запястий несколько десятков минут назад капала кровь. Хотела бы она, чтобы он мучился, прежде чем умереть? Это был бы весьма изощренный план — играет на его привязанности. И весьма действенный. Был ли это план? Пытается ли она понять его по-настоящему? Нужен ли он ей все еще? Смотрит на нее со смиренной тоской, молча подходя ближе, как того просят, будто не видит для себя иного исхода. Даже если будет знать точно, что это закончится плохо, все равно бы подошел.
Ее кожа холодная, когда прижимается ближе, ныряет в его объятия, кои распахивает для нее так привычно, практически обыденно. Джонатан думает: почему не стала укрываться? Плед совсем рядом. Это кажется странным. Рассеянно смотрит на танцующий огонь, на поднимающийся от горящих поленьев вверх по дымоходу едва заметный дым, пока слушает ее голос, пока позволяет гладить свои пальцы. Глупый мальчишка. Всегда лишь глупый мальчишка. Не способен донести свои мысли так, чтобы быть понятым. Не способен почувствовать горе так, чтобы считаться живым. Правда ли там под ребрами бьется сердце, а не мотор? Может ему будет лучше оказаться в сумасшедшем доме в конце концов? Может там кто-то сможет понять, можно ли хоть что-то? Или этом поможет в будущем починить что-то в ком-то похожем на него?
— Я не хотел умирать, — отвечает тихо и спокойно, подтягивая к ним плед и накрывая им ее оголенные плечи. Ему не хочется, чтобы она замерзла и заболела, пока находится рядом с ним. С нее и без того достаточно жертв во имя него. Есть ли во имя чего ей жертвовать? — Я просто хотел понять, насколько это может быть больно. У меня высокий болевой порог и мне кажется, что я просто схожу с ума от того, что не могу выразить что-то внутри ни словами, ни ощущениями, ни даже ранами. Будто реальность прекращает иметь хоть какое-то значение. Может быть так и есть: она никогда не была важна, я всегда был исключен из нее. Что я теряю в таком случае? Кроме тебя, — пожимает плечами, продолжая смотреть на пламя, несмотря на то, что глазам дискомфортно от яркости. Смотрит вниз на нее, проводя костяшками пальцев по щеке, убирая с лица несколько непослушных прядей. Улыбается чуть грустно. — И я не представляю себе лучшей смерти, чем рядом с тобой. Если бы захотел убить себя, думаю, помощь бы не успела в любом случае: мне хватит способностей рассчитать то, как стоит наиболее эффективно убить себя. Но только тебе решать, когда мне умирать, помнишь? — ведет пальцами по ее старым шрамам на запястьях — напоминания о том, что и ей когда-то было настолько печально и одиноко, что решила умереть. Ему нравится, что Рут не хочет уходить от него, пусть он всего лишь дурной мальчишка, постоянно расстраивающий ее. Словно он и правда важен, чтобы дать ему еще один шанс. Обхватывает ее крепче, прижимая к себе, утыкаясь носом в пахнущую облепихой макушку и продолжая.
— Я подумал, что ты сейчас уйдешь. Никто не должен терпеть такого, как я.  Наверное, это то, чего я боюсь: однажды ты устанешь пытаться понять меня, однажды тебе станет неинтересно, что происходит в моей голове, и я останусь один, как в детстве, пока меня не нашел отец. И даже не смогу тебя винить; я ведь не тот, за кого стоит держаться, — аккуратно берет ее за подбородок, заставляя посмотреть на себя, касается лбом лба в каком-то патологическом стремлении к единению с ней. Это все равно давно стало одной из его базовых потребностей наряду с необходимостью дышать и употреблять пищу. — Для меня очень много стоит, что ты остаешься со мной. Даже если я не могу выразить это так, как тебе кажется правильным и привычным, я просто хочу, чтобы ты об этом знала.
Ее губы горчат от алкоголя и, быть может, какой-то застарелой болью, когда он целует ее. Джонатану хочется стереть этот привкус, когда целует чуть напористее, сильнее вжимаясь губами в губы. Кажется, будто если она и может жалеть о чем-то, так это о его присутствии в своей жизни. О дочери, которую не смогла спасти. Кажется, будто весь мир за пределами этого домика перестает существовать: превращается в бездушный вакуум, куда не хочется возвращаться /куда может быть возвращаться губительно для них обоих/. Здесь они делят все на двоих, создавая иллюзию, что в этом мире все же есть хоть кто-то, кому не наплевать на тебя. Хочется продлить это мгновение. Запечатать в смоле, будто муху. — Мы же можем остаться здесь на несколько дней, да? — тихо спрашивает, отрываясь от ее губ, чтобы сделать вдох, и гладит ладонями по лицу, как если бы испытывал сильный тактильный голод по прикосновениям к ней.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

+1

9

Нечего терять, кроме меня. Интересно как много девушек хотят услышать нечто подобное от мужчины? Бредят этим, читают идиотские стихи о той высокой нереальной любви, когда всё прочее не просто на втором плане, когда всё прочее попросту стирается. Что же, стоит тогда им брать в расчет еще и то, что подобный расклад, конечно же, возможен, но в том только случае, если каждый из вас двоих будет на всю голову больной. В первую очередь он, ведь здоровый человек априори думает вначале о себе и своём жизненном комфорте, а потом уже о ком-то там еще. И конечно же больна должна быть ты сама, ведь в здравом уме сложно представить себя с кем-то пребывающим не слишком в норме. Вернее было бы сказать совершенно не в норме. Если бы мои чувства к Джонатану попали на стол к психотерапевту, он придумал бы уйму интересных диагнозов, обозвав по итогу любовь всего лишь Стокгольмским синдромом. Но вместо того, чтоб разбирать рыбу на хребты и косточки, я предпочитаю не думать, предпочитаю греться в том тепле, которое он безгранично отдает мне. Словно забрала в свои руки чужую жизнь, обернув её в пламя, чтоб грела меня тогда, когда я сама не в состоянии этого сделать. И его любовь всегда будет отличной от любви кого-либо еще, потому что для него я являюсь наибольшей ценностью, особенно после того, как он лишился отца. С какой то стороны я поступаю крайне эгоистично, ведь играю этой властью, словно перебираю четки. Я не обрезаю ниточки, которые тянутся от меня к нему, даже если не дергаю за них. Я околачиваюсь около Джо, греюсь об его руки и вряд ли делаю этим лучше...хоть кому то из нас. Наша пара слишком идёт в разрез любым моральным догмам, никто не сможет нас понять /разве что принять скрипя зубами/.
- Зачем ты говоришь о своей смерти? - тихо спрашиваю на его фразу о том, что раз уж умирать, то только рядом со мной, - Я не должна решать когда тебе умереть. Никто не должен решать...даже ты сам. Это произойдет тогда, когда песок в часах твоего времени окончательно с одной чаши упадёт в другую. И случится это еще совсем-совсем нескоро. Какой там средний возраст умирающего мужчины в США? Уверенна, что знаешь. Так вот ты проживешь дольше этого.
Его поцелуи, его нежности, его желание быть рядом со мной.Больше всего подкупает то, что в нем нет потребности хоть как-то меня менять или подстраивать под себя. Ему достаточно меня любой, любой ненормальной какой бы я только не была.
- Можем, мы для этого и приехали. Душу нужно лечить ощущениями, - разными, приятными. С теми людьми, которые необходимы, с которыми хорошо и уютно, которые не несут никакой опасности. Я всё же, не смотря на всю паскудность и эгоистичность моего поведения в отношении него, опасности ему не несу. Как минимум он физически сильнее меня, он хорошо стреляет и умеет отслеживать добычу. Я слишком легкая мишень для опытного охотника.
- Почему на тебе так много одежды всё еще? - спуска каких-то минут двадцать задаю ему вопрос, пока руки раздевают мужчину.
Мы действительно остались в домике на несколько дней. Джо периодических уходил в себя, как бы я не старалась удерживать его на плаву. Человек полноценно ощущает свою бесправность тогда, когда не может помочь не безразличному для него существу. Я старалась изо всех сил быть сильной, сильнее обстоятельств и сильнее его раненных чувств. В один из дней Джонатан ушел на охоту, Ганди с собой не брал, вполне логично обосновав, что не дрессированная собака будет только мешать. Я не стала настаивать, мне нужна была компания хотя бы четвероногого друга в отсутствии мужчины. По его возвращению выяснила насколько на самом деле могу быть впечатлительной, сколько близко находится моё сердце. Убитая тушка молодой оленихи разместилась у порога домика, а у меня на глазах тут же слезы. Когда я ела приготовленное ранее мясо, я не представляла труп перед глазами, мясо - просто теплое, сытное, вкусное блюдо, кусок чего-то съедобного. А сейчас передо мной невозможно красивое животное, которое хотело жить. Она хотела жить и жила бы дальше, если бы не пуля выпущенная в неё.
- Ох... - бормочу, присаживаясь около трупа на корточки, я глажу олениху по её мягкой короткой шерстке, пусть для неё уже этот жесть окажется никак не признанным, - Я не смогу её есть. Мне её так сильно жаль!
Осознаю, что в этот момент скорее всего Джонатан не слишком понимает моих душевных терзаний. Для него это логично и естественно - человек охотится, потому что он хищник, а все хищники убивают для того, чтоб получить кусок мяса к своему столу. К тому же я до этого ела оленину и мне нравилось.
- Теперь, когда я буду смотреть на кусок оленины на тарелке, я буду видеть в первую очередь её труп. Думать о ней, о том, что мы зря отобрали её жизни, могли бы обойтись.
Ганди крутиться вокруг нас, обнюхивает свежину, изучает что-то большое, новое, непонятное.

+1

10

Джонатану нравится охота. Несмотря на то, что после нее остаешься грязным, что кровь убитых животных бывает крайне сложно с одежды, что после разделки туши даже при должном умении и старании нужно много убираться. Ему нравится сидеть в засаде, чувствуя себя тем, кто контролирует ситуацию: где-то рядом бродит ничего не подозревающий олень, чьи последние минуты уже отсчитывает беззвучный метроном, стучащим исключительно внутри его головы. Охотиться на более крупных животных интереснее, чем на птиц, с коих, впрочем, начинал под чутким руководством отца. Они могут представлять из себя более серьезного противника с сильными и быстрыми ногами, а иногда и крупными рогами. В дикой лесной природе острее чувствуется влияние незыблемого закона эволюции: выживает сильнейший. Джонатан — сильнейший хищник в этих лесах в настоящий момент. С ровно бьющимся сердцем. С терпением, позволяющим выжидать долгие часы в засаде, крепко, но без чрезмерности, свидетельствующей о неуверенности и неопытности, сжимая охотничью винтовку. С чуткими инстинктами, сконцентрированными на выполнении поставленной задачи. Наверное, из него бы получился отличный снайпер: достаточно хладнокровия для того, чтобы стрелять метко и как положено — между ударами сердца. Из него ведь получается отличный убийца, в конце концов.
Олень в перекрестии прицела выглядит мирно, когда выходит из чащи на небольшую поляну. Самка, молодая. Статная, с длинными изящными ногами, чуткими ушами. Она осматривается, и в ее умных карих глазах отражается солнце, пробивающееся сквозь кроны деревьев. Хватает одного выстрела, шум от которого вызывает переполох среди птиц, кои резко взлетают вверх, чувствуя опасность. Олениха падает на землю, но еще дергается, будто пытаясь встать, когда он подходит к ней и садится рядом на корточки. Гладит практически нежно еще теплую, шумно дышащую морду, смотря в полные агонии глаза животного. Наверное, ему стоит испытывать жалость: живое существо рядом с ним мучительно умирает после того, как он выстрелил в него экспансивной охотничьей пулей. Джонатан не чувствует ничего, но, тем не менее, всаживает охотничий нож на всю глубину лезвия оленихе в шею — чтобы не мучилась. Не потому, что все же становится жалко. Потому что удовольствия от чужих страданий тоже не испытывает.
Олениха, которую тащит с помощью ремней, обратно к домику. Кровавый след, остающийся по пути их следования. Терпкий запах пороховых газов, будто застрявший в носу. Все эти действия и ощущения — способ почтить память отца, привившего ему любовь к охоте. Способ выразить деструктивные желания через социально приемлемое действие. Жаль, что причинение боли животному едва ли помогает избавиться от чего-то по-прежнему неописуемого, что беснуется внутри, как не помогало причинение боли самому себе. Джонатан не успевает убрать тушу оленихи: как раз отходит, оставляя труп возле входа в домик, чтобы открыть вход в подвал с улицы, представляющий из себя закрытые на висячий замок добротно сколоченные распашные двери, которыми пользуется, чтобы не пачкать пол и лестницу в доме кровью и грязью, когда Рут решает выйти наружу вместе с Ганди. И если пес выглядит заинтересованным и любопытным, то на ее лице отражается печаль и жалость, когда гладит мертвое животное, присаживаясь рядом с ним.
— Тогда я не стану готовить оленину. В холодильнике достаточно мяса тех животных, чьих трупов ты не видела, — равнодушно пожимает плечами, вытирая окровавленные руки о грязную куртку. — Или можно сегодня обойтись вегетарианским меню, — челка падает на глаза, лишенная укладочных средств, и он аккуратно заводит ее за ухо, стараясь не испачкать лицо. Для него нет ничего странного в том, чтобы есть мясо животных, убиваемых им собственноручно: мясо всегда будет плотью какого-то живого существа. Зачем поддаваться лишней сентиментальности? Но для нее это важно, как, наверное, важно для многих других людей, пусть и кажется чем-то отчасти лицемерным: если так жалко животных, зачем в принципе употреблять мясо? Вегетарианство ведь появилось не просто так. Впрочем, оставляет эти размышления при себе: ему не хочется, чтобы на него снова кричали из-за неверных выводов о том, что может считаться верным в человеческом социуме. Люди все-таки устроены гораздо сложнее в своей эмоциональности, чем у него получается просчитать с помощью логики.
— Тебе не стоило выходить сейчас, — старается смягчить тон голоса, чтобы тот не слишком сильно походил на роботизированную запись. Наклоняется и щелкает пса по носу, когда тот едва не залазит им в кровавую рану на шее: в Ганди явно говорят охотничьи инстинкты, но Рут вряд ли понравится, если ее собака будет вовлечена в процесс, который ей не по душе. Отчасти поэтому отказывается от компании собаки, но в основном из необходимости побыть в одиночестве. Никогда не боялся последнего: именно оно всегда принимало его с распростертыми объятиями, что бы ни случилось. — Я уберу тушу, а ты пока возвращайся в дом, хорошо? Это моя вина, что я оставил ее здесь так просто, позволяя тебе увидеть и расстроиться, — ему однозначно надо было оттащить олениху сразу ко входу в подвал, что за углом дома, но совсем забыл, что находится здесь не один и не с отцом. Что не всем приходится по нраву вид убитых животных. Что не все такие же неправильные, как он. — Я вернусь к тебе, как только закончу, а ты пока подумай, что больше хочется на ужин. Кроме оленины, само собой, — улыбается, потому что считает, что сейчас самая подходящая ситуация для улыбки. Вот только совсем не уверен в сделанных выводах: в последние дни испытывает сложности с пониманием того, как должен себя вести — черная дыра под ребрами никак не желает затягиваться.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

+1

11

Он не ощущает того, что ощущаю я, не понимает той грусти и жалости, которая кроется в мягком прикосновении ладони к короткой оленьей шерсти. Но тем не менее старается не приносить мне негатив от сложившейся ситуации. Мы просто не будем есть оленину, всё очень просто. Наверное, я больше никогда не смогу её есть. Точно так же, как и не смогу погрузиться в рождественскую атмосферу.
- Всё нормально, это всего лишь мой взгляд на вещи...с точки зрения природы человека нет ничего ужасного в том, чтоб убивать и есть. Я и сама прекрасно справлялась с этой задачей, пока не увидела её, - хватаю непослушного щенка на руки. Он не сопротивляется мне, по-собачему предан, любит своего человека при любых обстоятельствах, что бы этот человек не делал. Некоторые люди такие же, как собаки, только по обычаю подобных не любят, не ценят и не дорожат ими. Идиотская привычка людей гнаться за чем-то другим, обязательно отличным от того, что имеешь.
- Давай приготовим рагу, там есть овощи, пока ты будешь занят я помою, зачищу и порежу, буду твоим подсобным помощником, - и совершенно не боясь, что могу испачкаться делаю шаг к нему на встречу для того, чтоб мягко поцеловать в губы. Теперь уже улыбаюсь ему в ответ. Приучила его к тому, что хотеть касаться какого-то конкретного человека - нормально и обычно, и иногда стоит потакать своим подобным желаниям. Если дело конечно же не касается силы применяемой в попытке изнасиловать. Целовать того, кто не прочь целовать тебя - одно, и совершенно иное насильно впиваться поцелуем, если человек напротив абсолютно того не желает.
Прикрываю за собой дверь и, когда вхожу в дом, отпускаю Ганди путаться под ногами, сама же направляюсь к раковине. Мою кабачки, баклажаны, сладкий перец, томаты и картошку, затем принимаюсь чистить последнюю из перечисленного. Полоска за полоской кожура сходит на нет. Успеваю даже порезать практически одинаковыми кубиками и залить водой до того времени, пока Джо не появляется около меня.
- Или я слишком медленно вожусь здесь со всем или ты слишком шустрый. Посмотри-посмотри, - показываю проделанную работу, - Всё сама-сама. Правда всё основное колдовство лежит на тебе. Я плохо готовлю.
Стоит ли говорить о том, что в молочной каше постоянно попадаются комочки, а макароны с сыром я могу умудриться сделать одновременно сырыми и сжечь. Но это не так уж и страшно во время всемогущественной доставки и ресторанчика на ресторанчике. Потому передаю нож в руки мужчине, а сама кручусь около него примерно так же, как Ганди крутится около меня.
- У меня есть небольшое предложение. Я пойму, если ты откажешься, но всё же я думаю, что смена обстановки в более глобальном смысле пойдет тебе на пользу, - нужно быть слепым, глухим и глупым для того, чтоб не понимать, что эти стены и эта обстановка давит на Джонатана во всех сторон грузом воспоминаний и мыслей об отце. В каждом углу, в каждой деревянной балке, в каждой пылинке здесь хранится множество воспоминаний о важном и невозвратном. С другой стороны теперь мы с ним в какой-то степени на равных, ведь каждый из нас потерял что-то дорогое, катиться теперь, подобно сухой листве туда, куда подует ветер.
- Поехали в Данию. Тебе понравится климат, а ещё там красиво. И там мой сын, и брат, и отец в делах должен туда поехать. К тому же в марте я должна подписать контракт, а центральный офис располагается в Копенгагене...о! А ещё, если ты не хочешь возвращаться в политику, можно взять тебя на какую-то должность в Хансен джеверли. Ты ведь умеешь анализировать и всё такое, твои навыки найдут применение, - я пытаюсь описать эту затею как можно более привлекательно, - Но из этого всего конечно же сильнее всего я скучаю по Шейну, а он скучает по мне. У него был день рождения, а меня не было рядом, потому что я тосковала по тому, чего больше нет. Шейн не заслужил такого отношения к нему. Я его обижаю отсутствием.
И убираю волосы со лба Грина, которые так непослушно падают без укладки. Мне нравится какой он в обычной среде. Нравится как увлеченно готовит, насколько сильно занят процессом. И нравится как он смотрит на меня. Такое не может не нравится.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-10-07 23:29:49)

+1

12

Джонатан не думает, что выглядит как тот, кого можно хотеть поцеловать. Под ее ногами лежит убитый олень, по которому только что вполне по-настоящему скорбела, а вот уже подходит к нему, касаясь губами губ. Разве это правильно? Подает ей навстречу, потому что вряд ли у него есть хоть какой-то иной вариант / рядом с ней у него нет иных вариантов, впрочем, даже не пытается их обнаружить. Это излишне. Между ними непослушно ворочающийся на ее руках Ганди, все еще любопытно выворачивающий голову в сторону убитого животного: охотничьи инстинкты дают о себе знать. Джонатану интересно: у него тоже всегда были инстинкты, призывающие убивать с легкостью, или даже если он является психопатом, едва ли к нему можно применить понятие "инстинкт", как и к любому другому человеку? Хочется коснуться ее лица, провести пальцами по щеке, поглаживая нежную кожу, но его руки в крови, — на этот раз вполне себе реальной — так что просто кивает в ответ на ее предложение, наблюдая за тем, как Рут скрывается в доме, как за ней закрывается дверь. В этом есть что-то смутно правильное, но пока сложно понять, что именно. Возвращается к убитому оленю, чтобы, наконец, затащить его в подвал.
Вопреки всем возможным ожиданиям подвал представляет собой светлое помещение с яркими лампами с белым светом, будто одна большая операционная. Удобный стол для разделки, несколько рулонов полиэтилена в шкафу, который расстилает на полу прежде, чем уложить туда тушу, система вентиляции, чтобы не дышать исключительно смертью. Охотничьи ножи, ножи для мяса, громоздкий и глубокий холодильник, занимающий половину стены, в котором достаточно мяса, чтобы можно было не нуждаться в нем, проживая в этом месте целый постоянно, а то и больше. Возможно кто-то нормальный мог бы решить, что в месте, подобном этому, можно с легкостью разделывать не только животных, но и людей, если, например, оборудовать в углу подстилку и систему крепления цепи к стене. Только в чем смысл похищать и пытать людей? Убивать людей в месте, которое юридически принадлежит ему? Слишком нелогично и опасно. И грязно.
Джонатану не нравится кровь: она плохо отстирывается, забивается под ногти, неприятно пахнет, особенно когда кровь застарелая. В этом месте каждый раз после разделки туши тщательно убирается, вычищая каждый угол, чтобы пахло лишь средствами для уборки, а после также тщательно моется. Олень помещается в центре подвала на полиэтилене, как влитой, и Грин вспарывает ему брюхо, наблюдая за тем, как остатки крови вытекают наружу, направляясь в угол со стоком, специально спроектированным под уклоном. Нужно некоторое время, чтобы все вытекло, прежде чем можно будет засесть в этом месте на несколько долгих часов, кромсая плоть, избавляясь от внутренностей и костей, упаковывая мясо в вакуумные пакеты, которым суждено осесть в холодильнике до лучших. Например, этим можно будет заняться ночью, пока Рут спит: в этом месте благодаря освещению нет никакой разницы, какое время суток в реальном мире. Да, однозначно так и сделает, наблюдая некоторое время за тем, как кровь заполняет пол, напоминая об алых лужах на белом кафеле, когда его мать умерла. В небольшой раковине у входа тщательно моет руки, оставляя испачканную куртку тут же, снимая охотничьи ботинки со следами грязи и крови, прежде чем поднимается наверх, практически не хранящий на себе намеков на то, чем занимался сегодня. Разве что неуловимо пахнет кровью.
— Ты все замечательно сделала, спасибо, — улыбается ей мягко, непроизвольно ощущая потребность сцепить руки за своей спиной, как если бы на них все еще были видны следы крови. Крови нет даже под ногтями, вот только все равно кажется, что полностью перепачкан ею. Неприятное ощущение. Виду не подает. Смотрит на нее пристально, внимательно, забирая из ее рук нож и продолжая приготовление рагу. Движения автоматические и отточенные, пока слушает ее предложение, и в голове снова начинают вращаться бесчисленные шестеренки, отражаясь вдумчивым анализированием в глубине зрачков. Какое решение будет абсолютно верным? Есть ли такое вообще, или раз дело касается Рут, по умолчанию абсолютно верного решения не существует?
— Ты уверена, что это хорошая идея? Везти меня к своей семье, — осторожно уточняет, думая о том, кто из них захочет убить его первым. Весьма логичное желание, на самом-то деле, выполнению которого едва ли имеет хоть какое-то право сопротивляться. — Вряд ли они оценят, кого именно ты приведешь к ним в дом. Не хочу повторения ситуации, когда кто-то станет упрекать тебя в том, что тебе не противно находиться рядом со мной, — язык тела и голос привычно не выражают ничего: спокойный тон, механические четкие движения, которыми начинает выкладывать овощи на раскаленную сковороду и помешивать их деревянной лопаткой. Станут ли они желать ему отомстить? И что они смогут отнять у него ради мести? Джонатан не имеет ничего, кроме своей жизни, свободы и Рут. Вряд ли они станут убивать Рут — это слишком хладнокровный вариант, и он сомневается, что ее семья из таких. Останется либо убить его, либо отправить в психиатрическую лечебницу. Смерть все еще предпочтительнее. Бросает беглый взгляд на вешалку возле входной двери, на которой все еще висит отцовская охотничья куртка. Нельзя было позволять ему расплачиваться за грехи сына. Все должно быть ровно наоборот.
— Но если ты считаешь, что это будет приемлемо, я не стану отказываться поехать с тобой. Тем более для тебя важно быть рядом с сыном: не мне тебе мешать сделать это, — поворачивается к ней и улыбается: разве он имеет право отказывать ей? Отговаривать ее от поездки не имеет права так же: она скучает по своему сыну, а ему слишком хорошо знакомо, что бывает, когда мать не хочет находиться рядом со своим ребенком. Джонатан не может позволить себе стать причиной, по которой Рут вынуждена будет отказаться от сына. Это неправильно. Если его мать отказалась от него, это не значит, что он должен портить семьи других. Хотя уже ведь испортил, когда запачкался кровью ее дочери, за что до сих пор не ищет прощения. Но она все равно зовет его с собой, оставляя выбор. Либо останется гнить здесь в одиночестве, либо получит возможность быть рядом с ней. Второй вариант нравится больше. Даже если в итоге приведет к его смерти: это его не страшит в любом случае. — Только я сомневаюсь, что будет правильно говорить о работе в компании твоего отца с тобой. Я не уверен, что это в принципе хорошая идея, если учитывать все обстоятельства. Меня все еще никто не увольнял: я просто нахожусь в бессрочном отпуске и думал принять решение насчет своей дальнейшей деятельности позже, — едва ли может представить, чем хочет заниматься, кроме политики. И хотел ли сам по себе заниматься политикой? Джонатан всегда хотел быть рядом с отцом, помогать ему — этих целей помогло добиться образование в области политологии. Но сейчас, когда отец однозначно мертв, пусть даже это еще не подтверждено официально, совершенно не понимает, кем хочет быть. Хочет ли быть вообще? Хотя кое-что все же желает. — Сейчас я знаю лишь то, что просто хочу быть рядом с тобой. Даже если ради этого нужно будет поехать в Данию, где есть вероятность того, что твоя семья не захочет видеть меня в своем доме.
[LZ1]ДЖОНАТАН ГРИН, 29 y.o.
profession: личный помощник Питера МакКинли
irrational: Ruth Oscar Hansen[/LZ1][NIC]Jonathan Greene[/NIC][STA]please, don`t scream[/STA][AVA]https://imgur.com/AhKq4LY.png[/AVA][SGN]твой бог обитает в
д е т а л я х
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2020-10-10 10:57:41)

+1

13

- А почему мне не думать, что это хорошая идея? - пожимаю плечами. В конце концов кто из моих близких знает кем является Джо во всей этой истории. Отец не общается с Гвидо для того, чтоб расспрашивать, к тому же самому Гвидо вряд ли была хоть какая-то нужда рассказывать о своих планах и взглядах на месть. Ко всему прочему, сейчас у Регнера высокая занятость, связанная с новым сезоном. Бизнес не ждёт и требует внимания к себе. Почему бы в таком случае не воспользоваться ситуацией себе на руку? Я ведь знаю, что мои близкие не станут пускаться в оскорбления, не станут устраивать скандала. Мы другие. Другой темперамент, другие взгляды, другие нравы, другой способ себя подать. И способ выразить неудовлетворение чем либо тоже иной. По крайней мере, я точно знаю, что никто не станет швырять, будто грязную тряпку, оскорбления или ножи в того, кого я привела в дом... или же в меня саму. Тем более в меня.

- У меня дома не будет такого, как было с Монтанелии, моя семья не сомневается в моей полноценность и здравости мысли, - вспоминается сразу же фраза про таблетки. Раздражает, будто бы навязчивая муха никак не уймется. Насекомое ощущает приближение холодов, тихие шаги наступающей смерти и хочет укусить больнее - всё, что остается. Действия отточены до автоматизма. Проснулся - выбил пилюли, пошел в душ, затем повторить еще дважды в день по заученному графику и никто не может мне предъявить халатного отношения  этому аспекту моей жизни. Слишком опасно вновь погружаться за занавес. Вдруг не вернусь?

- А я хочу быть рядом с тобой, Джо, - обвиваю руками его торс, отвлекая от процесса готовки. Столь ли это важно, даже если сгорит? Не обращать внимания на какие-то бытовые мелкие проблемы для меня естественно. Я та женщина, которая не станет поднимать крик из-за разбитой вроде как любимой чашки, не будет ворчать от испорченного ковра, или одежды. Неужели это может оказаться настолько важно, чтоб с надрывом кричать или возмущаться? Да, можно было бы списать это на то, что у меня есть возможности заменить, но стоит так же помнить и то, что я длительное время жила не имея ничего, кроме собственной шкуры. Ни дома, ни имущества, ни друзей, ничего, никого, нигде. И чашки моей у меня тоже не было. Дело не в возможностях, дело в восприятии и распределении ценностей.

- Именно потому я сейчас рядом. И потому была рядом, когда меня пытались ткнуть носом в то, что это неверно. Хотя черт знает, что в этом мире вообще может быть верно. Всё слишком относительно, интуитивно, я бы сказала, - отвлекаюсь от темы, забираясь в какие-то далеко уходящие размышления, если не остановится вовремя, - Моя семья такие же, как и я. Или же, такая, как они. Смотря с какой точки зрения смотреть на нас. Нас не станут там обижать.
Заглядываю в глаза, пальцами расчесываю ему волосы, убирая челку назад. Он на Рождество и он сейчас, словно два совершенно разных человека. Там на кадрах воспоминаний жесткий, расчетливый, не имеющий ни единого сомнений в своих намерениях. Четко уверен в том, что он должен сделать и во имя чего. Всё, что видела в тот вечер в нём - непростительную жестокость. Но сейчас в этом человеке напротив так много человечного, не смотря на все его особенности. Никто просто не старался заглянуть дальше, глубже, искренне поинтересоваться.

- Я покажу тебе Копенгаген. Когда жила там, то часто бродила в одиночку по улицам, без карты или гида, без компании. Просто шла куда ведут ноги - самый лучший вариант из тех, которые возможны для того, чтоб изучить местность. Замки, архитектура, всё такое сказочное и красивое. И даже воздух пахнет совершенно по другому. Я безумно влюблена в этот город. Я бы хотела, чтоб ты смог посмотреть на него теми же глазами, которыми смотрю я.
Ведь с теми, кто дорог сердцу хочется делиться восприятием мира, если оно прекрасно, если оно приносит наслаждение. Хочется показать всю красоту мира, дать самый вкусный кусок торта, разделить последнюю конфету. Хочется показывать любимого человека близким, быть постоянно рядом. Хочется сделать его жизнь чуточку лучше, оградить от тяжелых мыслей, облегчить душевные терзания. Хочется отдать легкость и улыбку. И это всё выглядит таким естественным, что кажется, что так было всегда. И что он был всегда.

Так странно устроен человеческий мозг. От чего-то каждый раз, даже после самых жестоких ударов судьбы, когда кажется, что никогда в жизни, ни за что, ни при каких обстоятельствах не полезешь в это болото, появляется человек. И человек этот так или иначе переворачивает внутри тебя всё вверх дном, снова влюбляешься, отрываешься от земли, забываешь прошлые обиды. Они кажутся такими невесомыми, такими незначительными, уходящими в вечность под тонной временной пыли.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » в этой комнате ты – за пределами всё губительно


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно