внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от тео марино Псих. Наверное, я действительно псих, раз решился на такое. Наверное, я действительно выжил из ума, если поддался похоти и решил, что лучшей местью бывшей жене будет переспать с её матерью... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 30°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » не дай мне уйти'


не дай мне уйти'

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

https://i.imgur.com/p6MOPMq.png

amelia & dominica
august 2020, sacramento

+1

2

теперь у меня ничего – кроме выскобленного сердца,
но от рваных и вязких флешбэков всё равно никуда не деться.
я себя распускаю клубочком и хватаю прозрачную нить:
как мне выбраться, покажи…
и как после этого жить?

мир ощутимо сужается. болью в узкой грудной клетке. страхом в расширенных тёмных зрачках. темнота окутывает, завлекает. воздуха – мало. знакомые картинки пёстрым калейдоскоп. рваные куски прошлого на обратной стороне век. реальность смазывается, исчезает. паника впивается острыми коготками, разрывает на части. невозможность вырваться. приторная сладость ночного кошмара оседает на языке, ласково проникает под кожу, не оставляя следов. острота пережитого не касается реальности, но отчетливо возвращается особенно темной ночью.

амелия просыпается, жадно хватает воздух. оборачивается на тихо спящую доминику. несуществующая боль в грудной клетке, замерший на губах то ли стон, то ли крик. горькая сладость момента – не помнить, убедить себя забыть. поверхностное частое дыхание, страх, замерший в глазах. вязкая темнота комнаты медленно успокаивает. с трудом узнает очертания знакомой мебели. прислушивается. пытается дышать медленно и почти бесшумно. главное, не разбудить. на часах – четверть четвертого. как обычно.

она просыпается в одно и то же время вот уже две недели. вырывается из ночного кошмара, не ориентируясь в происходящем. подсознанию всё равно, что прошлое давно умерло. подсознание упорно подкидывает картинки, воспоминания, полузабытый животный страх. тянется к стакану с водой, случайно проливает несколько капель на запястье. говорят, если поставить у кровати воду, кошмары не будут сниться. говорят, если повесить над кроватью ловец снов, кошмары уйдут. неправда. всё это глупо, нелепо-смешно и совершенно не помогает. кошмарам всё равно на твои попытки от них отбиться. кошмары заползают в податливый мозг и транслируют знакомые эпизоды. детство. юность. поступки. ошибки. игнорируемые страхи.

поднимается на ноги, ещё раз оглядываясь на спящую доминику. уснуть больше не получится. ночные кошмары привели за собой бессонницу. чёрный провал бесконечной ночи. сидит до утра на диване, листая страницы в интернете или читая книгу. проблема не решается сама собой, но она ждёт и ждёт, не решаясь принять хоть какое-то, но решение. под глазами появляются фиолетово-синие тени. улыбка – вялая, неживая. чуть больше трёх часов сна едва ли способствуют нормальному самочувствию. не заговаривает с доминикой, каждое утро послушно возвращаясь в кровать до её пробуждения. всё нормально. всё хорошо. просто почему-то плохо спала. не спала почти совсем.

позже – становится ещё хуже. ночные кошмары приходят раньше. вырывают из сна через два часа. мутный взгляд с трудом сосредоточивается на часах. стрелки вяло ползут, отсчитывая_отмеряя. она не знает, что делать, судорожность паники сжимает в тиски. абсурд ситуации. затаённое, забитое глубоко внутрь возвращается примерно раз в два года. в самое неподходящее время. губы – искусанные, перепачканные в крови. постель – смята, пижама – влажная. доминика спит ночами спокойно, лишь изредка поворачиваясь на другой бок. она смотрит на неё бесконечные полчаса, пока паника не уходит окончательно, оставляя лишь послевкусие особенно извращенного кошмара.

ей снятся кошмары с семи лет. она знает каждый избитый сценарий. выросла, но они не изменились. к излюбленным добавились новые, наиболее болезненные. то, что почти сломало, вывернуло и выскоблило. страх – иррационален, особенно, когда приходит ночами, оседающими на ресницах желанием проснуться от яркого солнечного луча. страх – подсознательное, тщательно оберегаемое. и наверняка опытный психоаналитик смог бы их разобрать. но она не обращается к психоаналитику. не хочет, чтобы кто-то копался в её мозгах. выискивал признаки болезни и слабости. того, что давно перекрыла лейкопластырем и толстым слоем бинта. душевные раны редко затягиваются окончательно. её – не зажили, до сих пор кровоточат, до сих пор вызывают отчаяние и нежелание подпускать кого-либо близко к себе.

в конце концов, записывается к психиатру. только не говорит доминике. стоило поделиться, стоило рассказать. не хочет. видеть в любимых глазах стремление помочь, спасти от самой себя. справится и сама. но не без помощи психиатра и химических соединений, поддерживающих покореженную психику в относительно нормальном состоянии. приходит на приём вечером, зная, что с доминикой не столкнётся. нельзя жить с кем-то и не знать его расписание. – только бессонница? – она наблюдается у него вот уже почти пять лет. и столько же отказывается пойти к психотерапевту. вопрос недоверия и нежелание раскрывать перед кем-то тайны прошлого. даже ей не сказала. а здесь чужой человек.

- ещё кошмары, - безразлично, отстраненно. словно не с ней. она знает, что он сейчас скажет. он всегда говорит одно и то же, а потом выписывает рецепт, сдаваясь. по крайней мере, она вообще приходит. на что-то жалуется. а когда-то просто молчала во время обязательного приёма. молча сидела на неудобном стуле и на все вопросы отвечала безразличным пожатием плеч. – значит, кошмары. всё те же? – кивает в ответ. будто есть возможность изменить избитые сценарии, стереть в памяти плохие воспоминания. – может быть, всё-таки к психотерапевту? терапия помогает лучше таблеток, уже пора это признать, мы пять лет пытаемся бороться с кошмарами безрезультатно, - он устало вытаскивает рецептурные бланки. может быть, ему когда-то удастся уговорить.
- терапия тоже не всесильна. и она мне никогда не помогала, - вытаскивали со дна таблетки. белые кругляшки, с педантичной аккуратностью уложенные в бледно-фиолетовую таблетницу.

- пять лет пытаюсь бороться с упрямостью, - тоже безрезультатно. прямо, как с борьбой с ночными кошмарами. она берёт из его рук три рецепта. антидепрессанты, анксиолитики и снотворное, если уснуть всё-таки не получиться. она обещает прийти через три недели. и подумать над терапией – она всегда говорит одно и то же, но так и не звонит психоаналитику, номер которого есть в записной книжке. психотерапевты – это что-то из книжек и для тех, кто способен доверить собственные страхи незнакомому человеку.

она не разговаривает с доминикой об этом. успешно избегает болезненной темы. доминика бы поняла. но привычка решать проблемы самостоятельно сильнее всего остального. психиатр спрашивает: «в жизни что-то резко изменилось? были какие-то психотравмирующие ситуации?». не было. просто иногда кошмары возвращаются в жизнь просто так. внезапно. на ровном месте. сон медленно кружит вокруг и ускользает. и только таблетки возвращают к хрупкому подобию равновесия. с таблетками она спит, хотя после них в голове поселяется тупая боль. но всё имеет свою цену. нормальный сон ночью – тупая головная боль утром.

доминика, наверное, замечает. таблетки, всё ещё держащиеся тени под глазами. наверное, она ждёт, что расскажет, но амелия не может переступить через себя. она молчит, понимая, что делает. осторожное доверие возникающее между ними трещит по швам. стоило сказать. но не получается. как будто что-то удерживается. за признанием о бессоннице, о ночных кошмарах нужно будет рассказать ещё и ещё. о прошлом. о причинах тех шрамов, что бледнеют на тонких запястьях. о том ужасе, поднимающемся в душе, когда из дальнего тёмного угла подсознание вытаскивает события восемнадцатилетней давности. она знает, что доминика не потребует каких-то подробностей. и знает, что нужно будет рассказать, наступая на собственное решение оставить всё там, где есть.

доминика – близко. настолько, что на коже ощущается её тёплое дыхание. рука в руке. лёгкость прикосновений. хрупкость отношений, помноженная на секреты, готовые вот-вот выпасть скелетами из высокого платяного шкафа. мелочи, привычки, вызывающие восхищение. желание следить за каждым плавным движением, за глазами, темнеющими, теряющими фокусировку. желание слушать тихий спокойный голос, не нарушающий общую тишину. и болезненная потребность молчать о важных вещах, о людях, проникших под тонкую кожу, о событиях, оставивших отпечаток. не вяжется, сталкивается с противоречивостью натуры. ожидание растягивается, становится всё более вязким. неуверенно – по острой кромке тонкости доверия. настоящей душевной близости.

таблетки действительно помогают. но разделяют, отталкивают ещё дальше. шаг вперёд – три шага назад. закономерность их отношений. облизывать губы, коротко задевая острую кромку зубов. – может, мы… - поговорим? взгляд глаза в глаза. предложение тонет, наталкиваясь на множащиеся вопросы. осторожно, медленно. ледяное спокойствие доминики заставляет настороженно замереть, подобно дикому животному, заметившему опасность. от некоторых разговоров всё равно не уйти, как ни пытайся. некоторые разговоры должны быть пройдены, даже если всеми силами хочется оставить их, повисшими в лёгкости воздуха. – что-то не так? – всё не так. напряженность струной, задень – зазвучит или же сразу лопнет. доверие, привычный образ мира ломается, опадает мелким крошевом. в воздухе  - запах апельсиновой цедры, чая с травами и первой, надвигающейся крупной ссоры. доминика кажется слишком спокойной. словно застывшей. внешнее? осторожно положить на стол книгу – пятьсот тонких страниц качественного детектива. за секунду до. самодостаточность каждой и вопросы обманутого доверия. всё было хорошо, а потом жизнь снова дала оборот.
помнишь, я всегда тебе говорила, что мы будем ссориться?
если не избежать столкновения, лучше совершить его как можно раньше.
сейчас.
[AVA]https://i.imgur.com/TrxD2rP.jpg[/AVA]

+1

3

засыпать с ней рядом – теперь имеет на это право. обнимать одной рукой и притягивать к себе, чувствуя, ровное дыхание. ей нравится жить с ней, встречаясь между сменами. и даже присутствие пса, который чудом не грызет ее туфли, тоже. шарп даже изредка сама гуляет с собакой ранним утром, когда есть время, желание. ей нравится приходить домой и приносить цветы, чтобы было красиво, потому что доминика – эстет от мозгла и костей. ей нравится созерцать все и улыбку на лице леи особенно. она любит целовать ее куда-то в висок и рассказывать о том, как прошел день, а потом готовить вместе на кухне. кажется, у нее стало получатся лучше и из категории «стряпня», доми уже переходит к блюдам. по крайней мере, соус для фрикаделек уже вкусный. не такой, как у мамы амелии, но все равно – есть лишний повод для гордости.

она все равно с каким-то необъяснимым трепетом смотрит на амелию и обещает себе не думать о том, как было бы лучше. а просто делает, что может заботиться о ней, но старательно не переусердствует. ей не хочется окружать ее со всех сторон и более того обременять лишним контролем. просто требует хотя бы короткое смс каждый раз, как задерживается. сообщение о том. что жива и не попала в больницу, в особенности в ее смену. собственно, доминика подумывает о том, чтобы передать ее другому врачу. конечно, прекрасно разделает личное и рабочее, но все же не этично это – жить и спать со своей пациенткой. все-таки, если что-то пойдет не так. рука может дрогнуть. но едва ли думает об этом. ее не мучают кошмары темными ночами, хотя последние пару дней просыпается от того, что леи нет рядом. с наступлением осени в комнате все же становится холоднее и ей отчаянно нужен кто-то под боком. и просто знать, что все хорошо.

доми усвоила четко – хорошо никогда не бывает. все, что кажется идеальным может разлететься на осколки за всего один вечер, стоит только событиям случайным образом стать в нужном порядке или звездам сойтись. вечер слишком спокойный и она решает пролистать и так знакомую медкарту. они еще не говорили о смене доктора, хотя обе понимали необходимость такого шага. и шарп хочет убедится, что прописала все ясно и четко, поставила все печати и прикрепила все рецепты туда же. последняя запись сделана несколько дней – не ее рукой. а, конечно же, психиатра. кто бы мог подумать – таблетки, довольно сильные, которые выписывают только по рецепту и о которых есть неприятные побочные эффекты, если пить алкоголь или мешать с чем-то еще. но самое неприятное не это – амелия не сообщила об этом визите ей, не поставила в известность. хотя знала, что рано или поздно тайное становится явным.

она идет домой в абсолютно расстроенных чувствах, от чего-то ощущая себя чужой и преданной. она ведь видела, что что-то не так, даже спросила несколько раз, но лея переводила тему, а шарп не привыкла лезть в душу. обещала ведь ей, что не будет давить, не будет задавать лишние вопросы. но ведь если детектив пошла к врачу, то дело куда более серьезное, чем казалось. доми списывала все на усталость и даже предложила общий отпуск – главное не в поход по горам с палатками, с улыбкой, с явностью в глазах. она не давила, может следовало надавить? задать несколько вопросов, хотя помнит, что амелия любит решать проблемы сама и редко подпускает к себе чужих людей. но разве она чужая? разве не заслужила знать о том, что происходит?

устало в лифте – почти на последний этаж. терпеливым и четким выстукиванием каблуков по полу, медленно повернуть в замочной скважине ключи, трепетно. и все, как обычно, потому что лея сегодня дома. как могла не заметить? того, что между ними слишком много поменялось, того, что в воздухе недосказанным? того, что в соседнем шкафу все больше и больше скелетов с тревогами, умноженными на какую-то самостоятельность. доми привычно целует ее в красные губы, исполняя ритуал, обращая внимание на синяки под глазами. ведь два дня назад предложила сходить куда-то выпить – та отказала, ссылаясь не на таблетки, что как-то незаметно умудряется пить перед сном.

во рту - кровь металлическим привкусом, что заставляет чувствовать голод. и тошноту. в ванную украдкой, чтобы умыться. попытаться смыть с себя маску спокойствия, нормальности, равнодушия. разве можно молчать, если в воздухе электричеством? разве можно скрыть то, что сейчас ощущает в себе -  полную пустоту вперемешку с зияющим одиночеством, - может мы… - одного лишь взгляда достаточно, чтобы стало ясно – этот корабль рушится. удивительно, лея не доверяет ей, но эти двое могут понимать друг друга с полуслова, осознавать, что еще немного и титаник натолкнется на айсберг. у шарп титаническое терпение, железная выдержка. но иногда титаны падают под весом того, что на плечах и доми чувствует, что все обрывается, давая волю той ледяной сущности, которая может легко и быстро превратится в пламя, стоит только пожелать.

- я думала, ты мне скажешь, -хочется отвести взгляд, обойти барную стойку и достать бокал для вина. к ее удивлению налить туда воду и объяснить тем, что «тебе ведь нельзя», - просто мне казалось, что я заслужила от тебя не только минимального доверия, - а в последнее время она отдаляется, углубляется в себя и в книги. отворачивается почти каждый раз, когда ложатся спать поздно ночью. без поцелуя, без тепла дыхания, разделенного на двоих. без улыбок и таких важных дурацкий абсурдных фраз, именуемых романтикой, - я ведь никогда не давила на тебя, - поэтому не может понять, что сделала не так и когда настал тот момент, когда недосказанное вылилось в это – в разговор, без которого точно – тупик и скандал, которых она не потерпит. никаких больше вечей брошенных в стену, никакого смеха до истерик, лишь сухая прямолинейность, отреченность, за которой боль и чертово чувство обесценивания. болью в груди, кинжалом куда-то по самолюбию, по чувствам. полосой и трещину по тому, что долго пыталась возвести, - но мне казалось, что если ты записываешься на прием к психиатру, то твоя девушка должна об этом знать, - и что она принимает лекарства - тоже. не подводит, не готовит к тому хаосу, который происходит сейчас в голове. и самое страшное в этом всем, пожалуй, собственная отреченность, внешняя оболочка спокойствия, хотя о том, что полыхает внутри лучше молчат. она не дерзит, не хамит, просто рубит правду-матку, потому что накопилось, перелилось через край, - мне казалось, что если у тебя проблемы и что-то не так, я имею право об этом знать. потому что, возможно, я бы смогла как-то тебе помочь, - обнять, лечь рядом. прогнать ее ночные кошмары, чтобы больше не вернулись. стать опорой и поддержкой, которой хочет быть, - знаешь, люди в отношениях так делают. делятся, если кому-то плохо, - чувствует, что еще совсем немного, несколько капель и перейдет черту. но вся эта ситуация слишком болезненна, слишком выбивает из колеи, отталкивая дальше и дальше от запланированного маршрута, - неужели ты настолько мне не доверяешь? – не упреком, сомнением. в пустоту, в комнату в нее. разрывая все то хорошее, что было. доми готова поклясться, что слышит звук того, как кто-то дырявит бумажный ватман, рвет его на части каждым словом все больше и больше. тоже самое происходит сейчас. но пугает не это – пугает спокойствие, лед в голосе и в глазах, которые несомненно ее взбесят, потому что нельзя так – полностью без эмоций. потому что не на работе. но шарп не может иначе, знает, что если сорвется, то может ее потерять. а это все еще страшно, хотя, может и к лучшему? может ей просто нужен мужчина, который сильнее, за которым как за каменной стеной и не приходится тоже быть сильной? возможно все это – ошибка. и лея с ней просто из жалости. ожидания и надежды разбиваются об скалистый берег характерным дребезгом, но все еще дышит ровно, все еще держится, смотря на нее, в голубые глаза. на этот раз не тонет, отчаянно врезается в прозрачное стекло, как глупая бабочка, что видит за ним яркий свет, желая прикоснуться и, может, сгореть. став пылью, принеся себя в жертву призрачной мечте. и праву на счастье. на счастье ли? если сейчас ощущает себя преданной, никем в ее жизни. а это удар – звонкая пощёчина, которую не ожидаешь получить от близкого человека – от нее.

она ведь ни разу не говорила, что любит.
тогда чего ты, черт возьми, ожидала?

- как много я еще не знаю о тебе? мне кажется, просто пугающе многого.

Отредактировано Dominica Sharp (2020-09-22 18:51:46)

+1

4

застыть, подобно изваянию. замереть, ожидая от неё продолжения. взгляд голубых глаз вверх по знакомой фигурке, цепко замечая напряжение и холод, идущий от каждой клеточки. намертво вцепляется в подлокотник, как будто он – единственное, что сейчас может спасти. костяшки белеют от напряжения. повернуть бы время вспять и переиграть всё, но, увы, никто ещё не изобрёл машину времени и не научился перематывать назад. неприятность разговора – заранее горечью на языке. в комнате всё словно останавливается, и только слышно, как тикают часы. тик-так, тик-так – прямо в центр тупой головной боли, сосредоточившейся в висках. она не отворачивается, не отбивается, не уходит. хотя желание закрыться всё ещё как никогда сильное. но доминика заслужила… хотя бы одного честного разговора. даже если уже слишком поздно. доминика заслужила, но амелия не уверена, что этого честного разговора заслужила она сама.

у неё много тайн, много недосказанностей за холодом голубых глаз. и проблема не в том, что доминике она не доверяет… проблема в другом. в ней. она не хочет делиться, не хочет вспоминать то, что когда-то оказалось слишком болезненным. не хочет срывать повязки и расколупывать старые раны. доминика заслужила правду о каждом моменте в её жизни, но … всегда есть какое-то «но», останавливающее её на границе. каждый раз, решая поделиться, она вдруг тормозит. балансирует на краю и всё-таки не делает шаг вперёд. отступает, боясь нарушить хрупкое равновесие их отношений, и, одновременно, совершает по нему удар.

спокойствие доминики пугает. амелия привыкла к эмоциональным людям рядом с собой. привыкла к крикам, скандалам и взаимным упрёкам. она сама слишком нестабильна, чтобы говорить спокойно. в ней всегда бурлит слишком много. эмоции плещутся и, в конце концов, выплёскиваются на того, кто рядом. сейчас амелия держится изо всех сил, чтобы не выплеснуть на доминику то, чего та не заслуживает. глупого раздражения от неприятности разговора, неосознанной злости – в основном на саму себя – и тихо тлеющей агрессии. она опускает взгляд, внимательно изучает полы, слушая спокойные слова доминики. от них – лёд в груди. не знает, что ей ответить, поэтому просто молчит. доминика действительно никогда не давила. всегда мягкая, всегда осторожная. не окружала теплом, от которого хочется вырваться, но укутывала заботой – лёгкой, едва ощутимой. амелия сама не знает, почему предпочла ничего ей не говорить. почему решила, что должна справляться со всем самостоятельно… в конце концов, они живут вместе, делят одну постель.

- дело не… в недоверии, - дёргает плечом неосознанно – ещё одна привычка, выдающая раздражение. – просто… - что просто она не знает. осекается. – это мои проблемы, и я в состоянии решить их самостоятельно. если бы мне нужна была помощь, я бы попросила, - не попросила. как не просила никогда. попросту не умела, никто так и не научил. всегда предоставленная самой себе, амелия научилась быть взрослой и независимой ещё в семь. отсутствие родителей и заинтересованных взрослых очень быстро взращивает привычку не нуждаться ни в ком. но вся проблема была в том, что в ней она нуждалась. и больше всего на свете боялась её потерять. увидеть жалость и сожаление в её глазах, осознать, что любовь – вторична. она всегда хотела… чтобы её просто любили. не за что-то. просто так. держали за руку, смотрели и не видели болезненного прошлого, старых шрамов, исполосовавших руки. она хотела, чтобы в ней замечали её, а не то, что сделало её такой: покореженной, разбитой. но всё-таки не поломанной. и сейчас доминика видела лишь её. не её жизнь, не её прошлое. а её саму, и амелия чертовски сильно не хотела, чтобы это изменилось.

- ты очень многого обо мне не знаешь, доминика. чертовски многого, - она вдруг поднимается на ноги. но держится на расстоянии. не пытается подойти, обнять, замять этот разговор. рано или поздно, они всё равно столкнутся. лбами. характерами. упёртостью, граничащей с упрямостью. – в моей жизни много вещей, о которых я не хочу говорить. я не думаю, что из-за того, что я тебе скажу, ты станешь относиться ко мне хуже. не станешь, но наши отношения изменятся. ты будешь смотреть на меня и видеть то, что я тебе рассказала, а не меня саму, - и это основная причина, почему она молчит. почему закусывает губу, когда хочется кричать. почему разворачивается и уходит, когда больше всего на свете хочется сорваться. сейчас все эти десятки шрамов – всего лишь белые полоски, не несущие за собой ничего. никакой истории, никакой тайны. пус-то-та. но чем дальше, тем больше, и амелия это понимает. всё её существо сопротивляется откровенному разговору и заставляет нервно стиснуть собственные плечи.

- я не хочу, чтобы ты это всё знала. сказал а, говори б – это так работает. я не могу сказать тебе одно и умолчать о другом, - хотя у каждого должно быть право на тайну. цепная реакция, порождённая одним разговором, не силах будет остановиться. защищая саму себя / только от чего? никто ведь не нападает /, амелия упорно не видит боль доминики. она ощутимо начинает злиться – одна из защитных реакций. привычных. по сути, другой у неё и нет. только злость. в ответ на раздражение, боль, страх. в ответ на всё. её, как будто, не научили реагировать по-другому, реагировать правильно. так, как реагируют все. изначально поломанный механизм: заводная игрушка, в которой не работает завод. кукла-марионетка с обрезанными верёвочками. то, что уже давно отбросили за ненадобностью: сломанные механизмы крайне редко пользуются спросом.

- и почему я должна отчитываться о том, к каким врачам я хожу? ты же мне о таком не рассказываешь, - упрёком неожиданно для самой себя. – я наблюдаюсь у психиатра с восемнадцати лет и пью таблетки с восемнадцати лет. и то, на что я жалуюсь своему врачу, не касается никого, кроме меня самой. тебя, кстати, тоже, - она ведь явно читала карту. а могла бы просто закрыть. – не обязательно читать мою мед.карту, особенно ту её часть, которая не имеет никакого отношения к травматологии, - почему-то факт того, что доминика читала – сидела в своем аккуратном кабинете и листала потрепанные листочки старой карты, вызывает раздражение. в этой карте многого нет, амелия не захотела запрашивать карту из бостона, предпочла завести новую. но от некоторых вещей не избавишься никогда, как бы тебе этого ни хотелось. на корочке карты красным маркером нанесены диагнозы, несущие угрозу здоровью и жизни, а внутри – на тонкой бумаге чёрными чернилами всё то, что пыталась скрыть. доминика читала. молодец.

внутренний голос подсказывает, что читала доминика не от хорошей жизни, что она, может быть, и вовсе не хотела заглядывать, идти в обход, но амелия сама не дала ей другого выбора. не захотела спокойно поговорить. можно было сесть рядом на диване и поделиться. просто так, легко и свободно, как всегда делилась с лучшим другом, которого, наверное, уже стоит убить, как человека, который слишком много знает. но замкнулась в себе, предпочла решать свои проблемы самостоятельно. доминика могла бы помочь. прогнать ночные кошмары лёгким дыханием и тёплыми объятиями, убаюкать, как маленькую, и сказать, что все проблемы – временные. говорят, близкие люди нужны для того, чтобы не быть в одиночестве, чтобы рядом с тобой боролся кто-то ещё – с тобой и за тебя. только всё ещё острое нежелание признавать в том, что нуждается. в ком-то близком. в доминике.

где-то в самом центре грудной клетки поселяется неясное чувство вины, и это злит амелию ещё сильнее. она не знает, что делать с этим дурацким чувством. оно настолько ей инородное, настолько непривычное, как будто интегрированное случайно, по чьей-то странной ошибке. её взгляд скользит по мебели, по коричневому с золотистым рисунком коврику, по шкафчикам и даже пейзажу за окном. в этой комнате и за её пределами она избегает лишь одного: хрупкой фигурки доминики. разговор стремительно набирает обороты, только всё ещё не понятно, чем он в итоге закончится. что-то подсказывает: ничем хорошим. потому что амелия не хочет слышать и слушать, а доминика не хочет мириться со сложившимся порядком их совместной жизни.

- я не из тех, кто делится каждым чихом в своей жизни, и это не изменится, - допустим, начавшиеся снова проблемы со здоровьем – не каждый чих, но амелии сейчас не до подбора подходящего сравнения. она пытается не топать раздраженно и в целом вести себя, как взрослая, только получается всё равно плохо. и если не топать у неё выходит, то со взрослостью какие-то трудности. складывает на груди руки в защитном жесте – от кого защищается, в самом деле, от доминики? разговор обречен на провал, если срочно не предпринять что-то – например, сдаться и рассказать хоть что-то. но вместо этого: - чего ты от меня хочешь, доминика? чтобы я стала кем-то другим? – человеком, который каждый вечер раскрывает свою душу? звонит каждый, мать его, час? амелия пошла на уступки, научилась звонить и предупреждать, научилась держать телефон при себе и не беситься так явно, если ей что-то не нравится. она научилась делить с ней одну территорию, мириться с её привычками и… наверное, доминика научилась тому же самому, а, может быть, ей и не пришлось этому учиться. доминика совсем на неё не похожа, и это заставляет амелию с интересом разглядывать её и изучать каждую её маленькую привычку, каждую в ней крохотную деталь. даже сейчас, стоят в отдалении от неё, словно готовясь к битве.

давно стоило усвоить: если всё хорошо, то тебе это явно показалось.
[AVA]https://i.imgur.com/TrxD2rP.jpg[/AVA]

+1

5

доминика чувствует, как внутри раскалывается огромная глыба льда, которая своей силой сейчас сметет все на своем пути. ощущает, как все внутри вот-вот взорвется, пропадет и погрязнет в этой [не]войне. но ничего не делает. позволяет себе оставаться титанически холодной, зная, что этим наверняка выводит ее из себя. видит, как лея готовится, вытягивается в струну и сжимает подлокотник кресла. шарп не возражает, она привыкла говорить в открытую, нападать так же, хотя, едва ли это можно назвать нападением. просто каким-то образом попала в цель, просто смогла задеть всего парой слов, предложений. а что дальше?
как далеко они смогут зайти?

просто дает ей высказать все. выставить все оборонительные щиты, перейти в небольшое нападение. доми знает, что она права и что у нее гораздо больше выдержки - неслыханное преимущество в этой битве. которой совсем не хочет. вкус крови во рту усиливается, как голод и тошнота - и все это ощущает разом. противно. от всего того, что сейчас происходит между ними, - лея, если ты идешь к доктору, значит тебе нужна помощь. потому что ты не из тех, кто любит больницы, - разве не права? разве именно детектив не просила выписать себя пораньше. чтобы поскорее сбежать и сделать ноги? а здесь она записывается на прием и идет к мозгоправу, который выписывает таблетки, - знаешь, когда люди живут вместе, их проблемы могут становится общими? - все так же спокойно и сдержано. никакого надрыва, никаких лишний эмоций и срывов. будто бы заледеневшая статуя - стандартная защитная реакция, почти что без эмоциональная оболочка. несомненно свой отпечаток тут наложила работа, которая заставляла держать себя в руках в любой ситуации. но знает, ее спокойствие сейчас - спусковой крючок для женщины напротив. она привыкла к эмоциональности, к тому, что эмоции через край. а здесь - доминика, которая не будет кричать и даже повышать голос. а просто задавать вопросы - нужные и правильные.

- я знаю, - она не имеет понятия, что снится ей по ночам и снится ли вообще, хотя хочет знать, - и понимаю, что сама на это подписалась, - на то, что амелия пока не может дать ей все то, что может дать она. знает, что здесь не будет любви - большой великой и цветущей, о которой пишут книги. скорее им просто хорошо, лее хорошо. они просто радовались жизни, смотрели вместе фильмы, чесали за ухом келпи и такой расклад жизни устраивал обеих, пока между ними не выросла чертова стена, которую амелия почему-то начала строить, а доми... она просто во время не заметила красный кирпич, неаккуратно выставленный в ряд, - но разве я когда-то на тебя давила? просила рассказать мне почему ты пыталась покончить с собой или как ты потеряла ребенка? нет и не буду этого делать, пока ты сама не захочешь рассказать, если захочешь, - потому что есть вещи во вселенной, которые иногда совсем не стоит знать. есть то, что не поддается объяснений, как неведомые руки-помощники из сказки о бабе яге. есть то, что людям свойственно превращать в тайны, закрывая в шкафу. и, кажется, лея не понимает, что закрывает там слишком много скелетов. и рано или поздно места не хватит, потому что этот шкаф - как и его собратья, увы, деревянный, а не резиновый. его нельзя растянуть, чтобы вместить больше. рано или поздно все обрушится и посыплется. это неизбежно. и вот то, что доми не готова делать - держать эту дамбу еще и своими силами. пусть хоть раз ее прорвет - полезно. и может прочистит наконец мозги.

ее обвинения звучат странно. будто бы пытается защититься в суде, но не знает как. надо же, почти что весомы аргументы, на которые есть вполне простые объяснения, - знаешь, последний раз я была у врача, когда мне разрешили работать после сотрясения, о чем ты знала. и если бы у меня были бы любые проблемы, я бы поставила тебя в известность, потому что ты имеешь право знать, что не так со мой и моим организмом. потому что это касается и тебя, - ведет плечами, отпивая чуть воды из чашки. может хоть немного успокоится, - ты ведь сама была не в восторге, когда я не позвонила тебе после сотрясения. но у меня украли телефон, а я не помнила последние две цифры твоего номера. а теперь ты удивляешься, что недовольна уже я, - какие двойные стандарты. впрочем, так ведь всегда, в первую очередь свои проблемы и тараканы в голове, затем другие. доми вообще не собиралась оправдываться за то, что взяла ее карту, но раз уж пошло такое дело, может после ее объяснения станет легче, - вообще нам нельзя встречаться с пациентами, знаешь. я хотела все подписать, чтобы передать тебя другому доктору. и последней записью в твоей карточке была не моя. все просто, - отпивает еще и бросает взгляд на амелию. такой же леденящий и спокойный. доми не боится - смотреть ей в глаза и говорить. боится лишь, что может сорваться, не сдержать себя, вывести все в какой-то укор. и отчитывать, как ребенка. потому что перед ней - личность и взрослая женщина, которая совсем не признает свою ошибку, - не мое дело о чем ты разговариваешь с психиатром, если ты доносишь это только врачу. мое дело знать, что что-то не так от тебя. а не строить догадки и фантомы у себя в голове, переживая, - снова взглядом - все тем же. странно, но совсем не хочет кричать и бросаться вещами, как это делала ранее. научена - так нельзя. ведь сделает только хуже. ей и себе, к чему это? шарп действительно за нее переживает. до безумия, до какого-то трепета внутри. и ей как-то больно и нехорошо от того, что человек, с которым она сейчас не чувствует того же. знала, что придется отдавать больше, чем сможет получить. но чтобы настолько. нет, об этом даже не думала, будучи уверенной, что все рассосется и образумится. только вот ничего не становится лучше. в последнее время они делают больше шагов назад, чем вперед и это чертовски ее пугает.

- я не просила тебя делиться каждым шагом твоей жизни со мной. но с тобой, что-то не так. на мои вопросы ты отмахиваешься. что мне делать? сидеть и ждать еще два года, пока ты наконец расскажешь мне, что случилось? - вопросительно, с искренностью и каким-то надломом в голосе. потому что действительно верила, что все хорошо, а теперь ничего не хорошо. потому что она, а что она? неужели не понимает, что не поступают так с близкими? доми уверена, что права. хотя, безусловно ищет в голове для нее оправдания, нужные слова. но не приходят. ураган внутри только усиливается, отдавая бурей в легкие. она опирается об кухонный остров спиной, складывает руки на груди - неспешно, - я не хочу, чтобы ты ставала кем-то другим. я хочу, чтобы ты доверяла мне и могла рассказать о том, что тебе плохо, черт возьми, - слегка повысив интонацию, самую малость. скорее, чтобы не выглядеть отреченной и без причастной. хочется убежать в другую комнату и там закрыться, чтобы поговорить, когда одна остынет, а вторая оттает, но в комнате слишком быстро сменяются температуры и никак не хотят приходить к какому-то балансу.

- и я не стану относится к тебе хуже, даже если ты убила человека и что-то натворила. любят не потому, что ты что-то сделала или же не сделала. и не потому, есть у тебя проблемы со здоровьем или нет. я люблю тебя с восемнадцатого года и честно, я не буду смотреть на тебя иначе. мой бывший занимался незаконными делами, но я никогда не относилась к нему иначе из-за этого факта, - она просто спрашивала, надо ли чем-то помочь. ей было достаточно того, что ей можно было сказать. она не требовала с реджи подробностей, кто кого и зачем. да, он так зарабатывает на жизнь. у каждого же свои недостатки. ей почему-то все равно на то, откуда у него были деньги на ее крутую машину. которую мог забрать, но оставил ей после расставания. доминика не лезла туда, куда лезть не стоит. всегда знала черту и границы дозволенного. а тут ей нельзя даже приблизится к этой черте, потому что лея не хочет никого подпускать. туда, куда нужно бы было допустить, - я все равно в тебе буду видеть тебя. и еще раз. я не требую того, чтобы ты рассказала мне всю подноготную. мне это не нужно. но мне важно знать, если что-то не та, если ты не в порядке. потому что так было бы просто объяснить твою отстраненность, а не строить догадки, почему на самом деле ты отказываешься сходить в бар. а тебе бы не пришлось прятать от меня таблетки и пить их до того, как я приду с работы. жизнь была бы гораздо проще.

выдохнуть и еще раз взглянуть на нее. кажется, сказала почти все, что хотела. и надеется, что амелия ее поняла. потому что повторять по нескольку раз и талдычить одно и тоже желание нет. она не требует от него всего, в том числе слов о любви и вот этой вот книжной кино любви. ничего не требует. но сейчас чувство, как будто бы ее предали, утаили что-то важное для обеих. она может понять ее недоверчивость, может понять отстранённость. но иногда, как и сейчас, вся эта недосказанность создает слишком много проблем. тех самых, о которых они предпочитают каждый раз не говорить. доминика не любят тыкать носом людей в их же ошибки, чтобы вспомнили, как болезненно наступать на грабли. но она не имеет понятия, куда их дальше заведет этот идиотский диалог, который больше похож на какую-то схватку, не смотря на то, что никто не психует и не кидается друг в друга посудой.

- ты - не девочка, чтобы тебя отчитывали. а я не строгий родитель, чтобы стоять и контролировать каждый твой шаг. но я не знаю, как до тебя еще донести то, что ты не одна. и это нормально, если часть своих проблем ты переложишь на меня, нормально, если начнешь ими делиться. мне приятно, что ты отписываешь мне, когда ты задерживаешься с работы, правда, - потому что сама всегда делает так же - предупреждает, - и спасибо тебе за это. но это нормально, когда близкий человек знает, что у тебя есть любая проблема. я может и не должна знать, что у тебя было в прошлых отношениях. но это не они. я хочу, чтобы между нами было хоть минимальное доверие. и если у тебя проблемы с почками, психикой, с чем угодно, я должна хотя бы знать, что что-то не так. потому что нас двое. и ты больше не одна. я знаю, что ты пытаешься выживать, как делала это всегда и ты так привыкла. но у тебя есть я и заслуживаю знать, если ты ранена и не можешь двигаться вперед.

Отредактировано Dominica Sharp (2020-09-26 15:51:53)

+1

6

- но я не хочу, чтобы они были общими! – сопротивляется изо всех своих сил. доминика говорит чертовски правильные вещи, но амелии на это всё равно. в груди привычно поселяется фантомная боль, и желание уйти, сжаться в комок становится всё сильнее и сильнее. проблема наваливается, подобно снежному кому, и давит, давит, давит. амелия не может завершить этот неприятный для обоих разговор, не может отмотать назад. она может лишь продолжить. может лишь позволить этому разговору состояться и разрушить ту хрупкую нить доверия, которую они так долго создавали. амелия не смотрит доминике в глаза, но и не кричит: первый раз не кричит. понижает голос, пряча за тишиной боль и страх. а раньше прятала в крике. скандал позволял не слышать собственной паники, собственного желания сдаться и опустить руки в самом начале борьбы.

амелия упорно стоит на своём, цепляясь за это, как за спасительную соломинку. к проблемам со здоровьем добавляется ещё и это: мучительная ссора. они не ссорятся по-настоящему, они не повышают голоса, они не плюются ядом. они словно пытаются заморозить друг друга ледяным спокойствием, не имеющим ничего общего с равнодушием. амелия видит, что доминике не всё равно, что происходит с ней и с её жизнью, но не может пересилить себя. но может притормозить или вовсе остановиться и поделиться хоть чем-нибудь, хотя бы тем, что происходит сейчас. не обязательно рассказывать о предпосылках, не обязательно возвращаться туда, в холодные приютские стены, выкрашенные дешевой бледно-зелёной краской, когда рядом был лишь один друг. человек, которому доставалось ещё больше, у которого жизнь была ещё меньше похоже на сказку, чем у неё самой. не обязательно возвращаться в ту залитую водой и кровью душевую, где от стен отражался собственный крик и плач, где под ногти забивалась грязь и где в груди на всю жизнь поселилась скребущая боль. не обязательно возвращаться в многочисленные больницы – бледные стены и жёлтая пижама, на руках – бинты и вязки. не обязательно ничего, но она возвращается уже сейчас и чувствует подступающую истерику. со слезами, которые невозможно остановить, с диким страхом, успокоить который невозможно ничем. она возвращается туда одним только разговором, не затрагивающим напрямую.

картинки – калейдоскопом, пока доминика говорит, убеждая, увещевая. она глотает комок, поселившийся в горле, и не отвечает. доминика действительно никогда не спрашивала, а амелия делала вид, что всё в порядке. они обе делали вид, что всё в порядке, и вот к чему это всё привело. недосказанность, тайны всегда приводят к такому: развалу на месте бывшего строительства. и ей хочется махнуть рукой, закрыть уши руками, как в раннем детстве, и просто забыть обо всем. чтобы ничего не слышать, не видеть, не чувствовать. – я не попала в больницу, со мной всё нормально. я каждый вечер возвращаюсь домой и не избегаю тебя. это совсем не то же самое, что не позвонить мне, когда на тебя напали. на меня никто не нападал. моей жизни ничего не угрожало и не угрожает, - разве только она сама. амелия понимает, что всё это – нелогично, что претензии доминики вполне обоснованы, но разве сейчас ей хочется всё это слушать и слышать? сейчас она слишком далеко от человека, с которым живёт уже несколько месяцев. так далеко, как не была никогда. между ними словно выросла стена бетона – выросла её стараниями. и сквозь эту стену никак не пробиться. глухо. и только звук от ударов.

- всё так, - упрямо, поджимая губы так сильно, что выступает кровь. они стоят на расстоянии, не подходя друг к другу. складывает руки на груди, отгораживаясь ещё сильнее. не хочет признавать правоту. не хочет и не будет, прекрасно осознавая, что её желание стоять на своём может и окончательно испортит то, что они так старательно строили. как будто потребность: ломать всё хорошее, отталкивать от себя людей, которым не всё равно. поэтому всегда было так спокойно с джеком: ему всегда было достаточно плевать на неё. а сейчас – сейчас ей хочется кричать и тем громче, чем спокойнее говорит доминика. спокойствие – напускное, вымученное, выстраданное, заученное. и амелию оно бесит. лучше бы доминика ругалась, чем пыталась заморозить словами.

- я бы рассказала, - не рассказала. так бы и умолчала, ведь это привычка. молчать. она и родителям, самым близким людям в этой жизни, никогда ничего не рассказывала. не хотела волновать, не хотела нагружать. а потом они сидели у больничной койки и поддерживали, пытаясь дать то, что ей не нужно. забота, волнение – мёртвым грузом, который тянет её на дно. как и жалость, которую неосознанно чувствует. даже завуалированную, даже скрытую. если бы… если бы она позволила им тогда, восемнадцать лет назад, заиграться в поддержку и внимание, амелия бы просто не выжила. сломалась и не подлежала бы восстановлению. как ломается сейчас – неосознанно, случайно. – я тебе доверяю… насколько могу, - тихо, как будто в ответ на её чуть повышенный голос. она, наконец-то, смотрит ей в лицо, улавливая в светлых глаза боль и обиду.

чувство вины поднимается тошнотой, она выхватывает стакан с водой, захлебывается, ненавидя всю эту ситуацию. абсурд. почему всегда всё нужно доводить до абсурда? почему нельзя было сказать «знаешь, у меня ночные кошмары», «знаешь, я не сплю, я просыпаюсь каждую ночь»? почему? она и сама не знает. в комнате – запах ссоры, такое быстро учишься чувствовать и распознавать. это должен был быть спокойный вечер с кино, вкусным ужином и неторопливыми поцелуями, получившими продолжение. но получилось так, как получилось, и амелия сжимает руки в кулаки, ногти впиваются в податливую мякоть ладони. после – остаются ровные полукружья от аккуратно и коротко обстриженных ногтей. несколько полукружий кровоточат – крупные капли крови выступают, размазываются. запах крови смешивается с запахом ссоры и лишь усиливает тошноту. доминика говорит, говорит и толкает её в прошлое, в давно прожитые, но не забытые дни. она говорит об убийстве, не понимая и не зная, насколько попала в цель. амелия ведь действительно убила человека. того, кто не захотел слышать слово «нет». того, кто пытался вернуть её в залитую водой и кровью душевую – на тот момент шестнадцатилетней давности.

- я не прятала от тебя таблетки. они стоят все в аптечке, а моя таблетница лежит на тумбочке у кровати. несправедливо обвинять меня ещё и в том, что я пыталась от тебя это всё скрыть. не пыталась, - с обидой в голосе. потому что действительно не пыталась. не хотела только говорить, но прятать – не хотела. с удивлением смотрит на ладошки, по которым размазаны капли крови, отталкивает подальше стакан с водой – на прозрачной поверхности остаются розовые разводы. – но сейчас ты именно это и делаешь: отчитываешь меня, как строгий родитель, - и так сильно сейчас похожа на её мать. хотя внешне: ничего общего. это, наверное, смешно, но родителям она тоже ничего не сказала. как будто надеялась, что проблема испариться сама собой. она и к врачу-то пошла, потому что поняла: сама уже не справится. отсутствие нормального сна стало сказываться на работе, на обычной жизни. к ночным кошмарам присоединились панические атаки и сильная головная боль. амелия уже проходила это и не была готова к тому, чтобы довести всё до психиатрического стационара. а именно к этому бы и пришло, затяни она ещё.

- я знаю, чего ты заслуживаешь. и я стараюсь. я делаю всё, что в моих силах, доминика. прости, что у меня их не так уж и много, - она снова отворачивается, скользит взглядом по стенам, по мебели. истерика ощутимо становится ещё ближе, но амелии не хочется, чтобы доминика её видела. чтобы она смотрела на её слёзы и слышала такой чужой и не сочетающейся с ней плач. покореженная психика трещит по швам, напряжение последних недель сказывается на всём. и даже таблетки сейчас оказываются бессильны сдержать то, что копилось последнее время. – вся та грязь, что была в моей жизни – зачем она тебе? и… я боюсь сломаться. сейчас меня держит на плаву только сила воли, если я позволю себе хоть на секунду ослабить контроль – я сломаюсь. а никому рядом не нужен сломанный человек. и тебе не нужен, - но эти отношения – первые, в которых она не оттолкнула сразу. в которых с самого начала не было непонятного отчуждения и ссор до хрипа и слёз.

она замолкает. застывает в нерешительности. если перестать контролировать, сломается просто всё. но, может быть, позволить всему сломаться? рухнуть с грохотом, похоронив их обеих под осколками, замуровать в бетонной пыли и грязи. – мне снятся кошмары. они снятся мне с семи лет, иногда таблетки помогают, иногда нет. мой психиатр настаивает на терапии, но я не хочу ходить на психотерапию. впрочем, для тебя это, наверное, не новость, - она пожимает плечами, отходя к окну. проще говорить, глядя в пустоту оконного проема, глядя на безликие растения, покачивающиеся на ветру. – в основном кошмары не доставляют мне особых проблем. я успокаиваюсь и засыпаю. сейчас к кошмарам присоединилась бессонница и панические атаки. такое уже было. и тогда мне помогли таблетки, - таблетки и время. больше всего, конечно, время, хотя оно и не лечит. время просто накладывает повязки на старые раны, позволяя им покрыться защитной корочкой.

- мне было семнадцать лет, когда меня изнасиловали. я осталась одна в душевых и сначала даже не испугалась. я знала их, знала их имена, знала, на что они способны, и я их не боялась. поэтому позволила им подойти ко мне так близко. я кричала, но меня никто не услышал, а одна я была не в состоянии отбиться от трёх мужчин больше меня в два раза. если бы я не сопротивлялась, у меня бы не было столько травм. но я сопротивлялась. я смогла встать только через час после того, как они ушли. всё было в моей крови, - и она помнит, как кровь заливала ноги, как кровь заливала лицо. и дышать было трудно: сломанные рёбра отзывались сильной болью. слёз не было. и истерики тоже не было. была только кровь, много крови. алой и тёмно-вишневой. слёзы пришли позже, гораздо позже, уже в больнице, в отделении реанимации. и слёзы она не помнит, они утонули в мутной пелене лекарств, которые ей кололи, чтобы успокоить. – я пролежала в больнице три недели. а потом вернулась домой. и все были очень милые, очень добрые. и мне хотелось кричать от того, насколько все обо мне заботились, - ей и сейчас хочется от этого кричать. – забота меня убивала. ещё через месяц, когда у меня не восстановился цикл, оказалось, что я беременна. и тот кошмар вернулся снова. моя жизнь превратилась в один большой кошмар, конца которому я не видела. я осознанно пошла на аборт, который прошёл с осложнениями, но это сейчас не важно. это был ребёнок. живой ребёнок. мой, - она вцепляется в подоконник, прогоняя разноцветный калейдоскоп воспоминаний. больно. страшно. и она надеется, что доминика сейчас её не остановит, потому что если остановит – она никогда не сможет продолжить и рассказать до конца. она практически никому не рассказывала об этом. даже под наркотиками и алкоголем. наболевшее, нарывающее и скрытое.

- я долго не могла прийти в себя, проблемы со здоровьем, суд… у меня началась депрессия. и вот так появились шрамы на моих руках. я дважды пыталась покончить собой, но каждый раз родители успевали не дать мне перейти черту. первый раз я перерезала вены. второй - наглоталась таблеток. моему упорству можно было только позавидовать, - она зло ухмыляется и оборачивается к доминике. – я больше полугода пролежала в психиатрической больнице. но мне не смогли там помочь. мне понадобилось около двух лет, чтобы вернуться к нормальной жизни. только… теперь мне всё это снится. я каждую ночь снова оказываюсь в той душевой, залитой водой и моей кровью. крови было много. и мне страшно так же, как будто и не прошло чертовых восемнадцать лет.
[AVA]https://i.imgur.com/TrxD2rP.jpg[/AVA]

+1

7

доми привыкла к одному - доверию в отношениях. как бы она не ругалась со своими бывшими между ними всегда был мостик, что связывал. доминика делилась наболевшим и ждала этого взамен. но когда один человек замыкается, а второй открывается со всех сторон  может произойти крах и распад всего. и сейчас она чувствует, что все построенное может разрушится, разлететься всего в один момент. ее терпение не резиновое, не железное и никогда таким не будет. но и кричать на лею, бросаться в кого либо здесь предмтами - не выход. и никогда им не будет. они сейчас зашли в тупик и шарп отчаянно пытается найти выход, но знает, не справится сама, просто не сможет отыскать нужную дверь. и ей впервые почему-то становится страшно. что амелия просто уйдет, сбежит в никуда, растает. что будет, как тогда, только она не вернется.

- а я хочу, чтобы ты не скрывала от меня то важное, что происходит в твоей жизни. и свои проблемы с решением который я могу тебе помочь, - потому что так ведь проще и так ведь делают - помогают друг другу. и в радости, и в горе. совсем как в свадебной клятве. хорошо, что замуж она не хочет и свадебного платья тоже не желает. пора бы уже сказать родителям об ориентации и о том, что рожать не собирается. хотя бы потому, что отчаянно боится это делать. перед глазами все еще картинка из воображения, подпитанная описаниями в учебниках. ее маленькая сестричка, задушенная пуповиной при рождении. доми не хочет - ни родов, ни кесарево сечения. ничего из этого не хочет. и даже продолжение самой себя ее пугает. в каком-то смысле. но сейчас все мысли вокруг нее - девушки напротив. вокруг бледной кожи, вокруг уставшего вида.

шарп переживает. за чувства человека рядом, за то, что с ней будет. за круги под глазами, что давно уже расплылись так, что не спрячешь косметикой. и за то. что на каждый ее вопрос слышала в ответ почти что пресловутое "нормально". если бы знала, что все так серьезно, не дала бы как всегда осторожно ускользнуть от ответа. настояла бы на том, чтобы получить его \почему настойчивость на работе и настойчивость в отношениях проявляются по разному?\. но ведь доми обещала не давить. и ни разу не давила, ни разу не давала повода усомниться в себе, в своих обещаниях ей. она не знает, что у леи в голове, какие демоны там живут и с чем ей приходится бороться. не имеет понятия, что ее тревожит и почему она не спит по ночам, обивая все пороги в доме. но отчаянно хочет узнать, все еще стучит в дверь, но знает еще немного и разобьет окно, чтобы туда войти, чтобы самой открыть завесу тайны, хотя осознает, что может ее потреять. внутри - полный хаос и каламбур, что никак не может прийти в порядок. разве все остальные отношения не заканчивались из-за этого? не может бес честности, прямолинейности, без выплеска чувств. но не позволяет себе вылить на нее хоть каплю того, что внутри. не делает лишних шагов и движений, не позволяет свой самости оскалиться - ждет. надеется, что все уляжется, что через несколько секунд сможет правильно подобрать слова и не звучать.

- мы обе знаем, что это не так, - молчала бы, как рыба, держа доми в почти что счастливом неведенье. разве это честно? умалчивать, таить в себе? рано или поздно все становится явным. у каждой женщины ведь есть тайна, которую она держит глубоко в себе. то самое, что не дает по ночам уснуть, что режет в районе солнечного сплетения без ножа. отдавая в сердце. шарп это понимает, как и то, что тайны рано или поздно дают о себе знать - не только словами. жестами, движениями, сжатыми руками на подлокотнике, губами, что почти что мертвенно застыли на лице. истина во взгляде голубых глаз, что пытается скрыть. в каждом движении - напряженном, почти хаотическом, но все же имеющим тонкий смысл - доми читает между строк каждое. неужели лея не осознает этого? когда-то весь этот груз рухнет на нее. и шарп страшно, что не сможет быть рядом и помочь нести эту ношу. даже если амелия этого не хочет, - я знаю, лея. я знаю. но ты ведь сама знаешь, что в данном случае этого мало. ты ведь даже не пришла и не сказала, что тебе плохо, - продолжала обманывать каждый день, сама того не осознавая до конца, считая, что это во имя спасения. но когда спасаешь одного, часто тонешь сам. как в "титанике", когда места на плоту достаточно для двоих, но ты решаешься возложить свою душу на алтарь. сознательно делаешь этот выбор, зная заведомо, что можешь не выдержать испытаний.

лея буквально выхватывает из рук стакан с водой. жадно, будто бы без него может умереть. короткое прикосновение. пальцами к пальцам - статическим электричеством. холодным настолько, что хочется забыть этот момент, вычеркнуть из памяти, как и упустить сегодняшний разговор. но ведь уже начали. и не прервешься ведь на половине, как бы не хотелось. и выше головы тоже не прыгнешь. доминика ощущает, как боль скапливается где-то в теле, заставляя ее обмякать, почти что сползая по острову. такая сильная в операционной, когда спасает жизни и такая слабая сейчас перед ней - словно распята на кресте ее не доверия, смешанного с обидой, - но я ведь не проверяю твои таблетки, лея. я бы никогда не стала этого делать, - вроде она пила что-то курсом для свертываемости крови и еще несколько - чисто в профилактических целях, потому что доми на это настояла, как ее врач. вот наглядный пример того, почему нельзя жить вместе  с пациентом, влюбляться в пациента. но одно дело просто влюбленность. другое, когда с этим человеком делишь постель, - я не контролирую тебя, я не родитель и никогда им не буду. я твоя девушка, черт подери, а не робот, который с тобой живет, - не повышая голоса, как можно мягче. чувствует, что в глазах стоят слезы, как на душе все скребет. словно бы то омертвевшее в ней внезапно получило чувства, будто бы нервные окончания наконец туда добрались. и вот сейчас все самое плохое так и норовит вырваться. как и маленькая девочка, что желает расплакаться. прижаться к кому-то, кто сильнее. а сильной сейчас надо быть именно ей. и где взять их? эти самые силы, в каких недрах откопать, если их больше нет? как и запаса терпения, что исчерпалось пару реплик назад?

- разреши себе наконец быть слабой, - шаг к ней. едва ли слышно, едва ощутимо, - ты не сломаешься, потому что теперь ты не одна. у тебя есть я. ты не сможешь держать все под контролем. это невозможно. - еще два шага - босыми ногами по деревянному темному полу. а затем ступить на ковер, ощутить мягкий обволакивающий ворс, прилив второго дыхания, что внезапно наполняя легкие, - пойми наконец, что я люблю тебя. и мне больно видеть это все и не знать причину. я не прошу рассказывать мне все, не прошу тебя быть предельно откровенной. я прошу тебя наконец впустить кого-то в свою душу. и перестать добровольно приносить себя в жертву себя себе же, - потому что не должна. потому что это глупо и неправильно. потому что каждому человеку нужен человек. как бы не привык к одиночеству, у каждого волка все равно есть стая - старая, новая, клан израненных. неважно. но рано или поздно одиночка сталкивается с проблемой, которую не решишь без других. и иногда стае достаточно знать о ней, чтобы помочь, окружить теплом в самых холодный зимний вечер.

она отворачивается. начинает говорить и признается в бессоннице и кошмарах. панических атаках, которые доми не видела. чувство вины пронзает будто бы иглой. насколько же невнимательной надо быть, чтобы не заметить, не понять. или это все - просто маскировка и не более того? не решается задать вопрос, подвисает в каком-то странном состоянии. хочет выдержать паузы, но слышит ее голос. снова. ей было семнадцать лет. цветок, совсем уж ребенок. она знала, что лея была в армии и что задержалась там ненадолго. не понимала, как. в свои то годы доми встречалась с друзьями, поступала в медицинский. и осознавала, что ей нравятся девушки. но ничего из того, что сейчас слышит в ее жизни не было. хорошая девочка из уважаемой семьи, почти что круглая отличница, любимица почти всех и вся, если исключить из уравнения характер. никаких ран, почти что ни одного боевого шрама или же крещения. на лее их сотни, если не сотни. она знает, что ее душа изувечена. чувствует с какой болью дается каждое слово и не  решается подойти ближе, остановить ее. лишь смотрит, как вцепляется подоконник, чувствуя, как собственные кончики пальцев становятся холодными.

надеется, что те, кто причинил ей вред, сидят. или уже давно мертвы. потому что это слишком жестоко. решится на такое, сделать с девушкой такое - хрупкой и красивой, только познающей жизнь. разве это жизнь? еще и беременность, которую пришлось прервать. ведь не смогла бы просто так смотреть на собственного ребенка. не смогла бы знать, что где-то в чужой семье растет копия ублюдка. даже если дитя не будет является копией его и чудом окажется с крыльями ангела за спиной - это больно. отдать своего ребенка так же больно. ведь смотреть каждый день в его глаза и вспоминать весь кошмар - слишком жестоко. но все же, женщина становится матерью тогда, когда беременеет. когда в ней зарождается жизнь.
лея оборачивается к ней и доми не может понять, что чувствует. жалость? нет. шок, да, но не к ней. теперь она просто понимает. почему не хотела говорить, почему скрывала все и вся. подходит ближе с какой-то решительностью. совершенно не бывалой, заглядывает в глаза. и не знает, можно ли ее касаться.

- извини, - за то, что заставила и вынудила все это рассказать, за то, что вернула ее в ту боль, которая итак с новой силой в каждую ночь. все же касается ее щеки, мягко и ласково, - но для меня ничего не поменялось. ты все тот же человек, которого я безумно люблю, - осторожно заключает в своим объятья, чувствуя, что это желание взаимно. шарп ее не оставит, никогда не оставит и защит от чего может, даже если это ночные кошмары, - я не буду опекать тебя больше или как-то иначе к тебе относиться, - почти что шепотом, пока прижимает к себе, проводя руками по мягким и шелковистым волосам. пальцами осторожно и спокойно. надеется, что ей станет легче, как и на другое, - я надеюсь, что их посадили, - всех до единого. и какой бы негуманной не была смертная казнь, она бы убила каждого из тех, кто ее обидел. хочет сказать, что формально этот эмбрион не был ребенком, но едва ли уместно об этом говорить, - мы с этим справимся. вдвоем. ты не сама, у тебя есть я. и я понимаю, почему ты не хочешь ходить на психотерапию, - потому что такое не рассказывают. об этом молчат всю жизнь, грызут себя почти что каждый день. и потом все это начинает мучить и так каждый день - знает по себе, - я брала три ночные смены на этой неделе, так что у меня будет четыре выходных. ты можешь взять отпуск? или можешь попросить больничный. уедем куда-то - в горы, к морю, не важно. смена обстановки помогает при таких вещах, - выдыхает, понимая, что никуда ее от себя не отпустит. ей ведь тоже снятся кошмары. о том, что ошиблась и из-за этого погиб человек, - я знаю по себе. только сначала остановим кровь, - взглядом на подоконник с красным пятном. а потом чуть отстраниться, - так что? море, лес, горы? но никакого похода! - и даже улыбнуться. потому что пациентов жалеть не привыкла и ее не будет. к тому же, амелия вряд ли этого хочет. жалость не то, что сейчас может помочь.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » не дай мне уйти'


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно