внешности
вакансии
хочу к вам
faq
правила
кого спросить?
вктелеграм
лучший пост:
хью бэнкса
Всё было не зря. Твои старания и кровь пролитая. Твои надежды, его улыбкой... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 33°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » sadness bloats inside me


sadness bloats inside me

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://imgur.com/mSP49Pd.gif

https://imgur.com/oAHIftY.gif

Rebecca Moreau

&

Amelia O'Dwyer

ноябрь 2020. Сакраменто, Калифорния.

каждый нуждается порой в дружеском плече, которое не даст упасть.
особенно когда вместо безымянного трупа на месте преступления обнаруживаешь своего брата.

+1

2

пасмурно, хоть в темноте это не так бросается глаза, однако звезд не видно: небо заволакивает тучами, точно калифорния таки решилась выполнить свою квоту на осадки в ноябре. наверное, можно считать, что даже холодно, особенно когда стоишь на улице в окружении полицейских, которые стараются двигаться, чтобы не мерзнуть, вот только бекка едва ли осознает происходящее в полной мере. все такое же, как множество раз до этого: лампы, освещающие труп; заградительные ленты, одну из которых перед ней весьма галантно приподнимает патрульный, когда видит пропуск; криминалисты, уже приступившие к фотографированию места и всего, что может считаться уликами; дежурные полицейские, от которых пахнет табаком, кофе и усталостью, что-то обыденно обсуждающие между собой — ничего нового, обычный рутинный вызов на место, каких было множество в ее карьере и каких будет еще больше в будущем. из-за кисты возобновляются проблемы со сном, и звонок с просьбой выехать по сказанному адресу не вызывает особого дискомфорта: по крайней мере на работе получится отвлечься от грустных, гнетущих мыслей, от осознания того, что брата снова нет дома, а это значит, что он может быть по кайфом прямо сейчас, пусть и неделю назад, как только вернулся из очередной лечебницы, смотрел в ее глаза преданным псом, обещая никогда больше не повторять своих ошибок, чтобы после, естественно, повторить. бекка соврет, если скажет, что у нее все в порядке. нет, не в порядке, и можно постараться не врать хотя бы самой себе — это попахивает дурным тоном, когда речь идет о женщине ее возраста /к четвертому десятку, пожалуй, можно уже и научиться быть честной, когда смотришь в зеркало/.
она чертовски устала, и усталость сочится из будто выцветших светло-голубых глаз, как слезы, которые бывает так сложно из себя исторгнуть. она устает от своей болезни, которая становится нежеланным родственником, с присутствием которого приходится мириться, но которого никак не получается выгнать, впрочем, последнее происходит и не без ее вины: слишком боится соглашаться на операцию, предпочитая рисковать умереть от разрыва кисты, затягивая все до каких-то неимоверных сроков. она устает от попыток спасти брата, потому что с каждым новым срывом, с каждым новым врачом, с каждой новой клиникой становится все четче понятно, что айзека нельзя спасти, потому что он этого не хочет, потому не прикладывает никаких усилий, которые никто не сможет приложить, кроме него самого. она устает от того, что снова влюбляется в совершенно неподходящего мужчину, будто смысл ее личной жизни состоит в том, чтобы страдать от невозможности реализации собственных романтических чувств. этот год, пусть еще и не закончен, но дается ей тяжело, и это  видно в походке, в том, как кивает знакомым коллегам, когда пробирается ближе к телу, с легким удовлетворением замечая на месте детектива о'двайер: та тоже вытягивает короткую соломинку, а потому толпится в каком-то переулке, где кто-то анонимный находит труп /не хватает смелости остаться и дождаться приезда полиции, но хватает гражданской сознательности на то, чтобы набрать 911 из ближайшего уличного телефона — наверняка был какой-нибудь наркоман, испугавшийся последствий, но еще не снюхавший остатки совести, или просто умерший был его другом? это придется выяснить, хотя, судя по отсутствию ажиотажа среди следственной группы, в деле нет ничего необычного или хотя бы интересного — в сакраменто активно развит наркобизнес, уносящий множество человеческих жизней, часть из которых проходят через руки моро/.
— есть что-то интересное? — спрашивает у амелии и кивает в сторону тела, надевая защитный белый костюм, чтобы нигде не оставить своих биологических следов: протокол всегда одинаков, даже если с виду нет никакой необходимости следовать ему. в конце концов все всегда может оказаться сложнее, чем кажется на первый взгляд, а однозначные выводы можно будет сделать только по завершении всех необходимых судебно-медицинских экспертиз. род ее профессии требует сохранять существенную долю скептицизма и паранойи в случае любой смерти. — судя по всем остальным, лучше бы подождали с обнаружением трупа до утра, после пересменки, — уголок губы дергается в усмешке, потому что никто не любит ковыряться с трупами на ночь глядя, хоть им и приходится этим заниматься: несмотря на любое ворчание, сложно продержаться на подобной работе без веры в то, что занимаешься своим делом, а это значит, что все присутствующие здесь так или иначе сами выбрали подобную участь. остальное решил случай, который направил их именно в это время и место. кто они такие, чтобы спорить со случаем?
бекка знает: тело не опознано, на первый взгляд не нашли на виду никаких документов, а плотнее рыться не стали, чтобы не повредить возможные улики, так что труп лежит практически не тронутый на животе, ожидающий сначала внешнего и беглого осмотра на месте, а потом более детального и тщательного уже в морге, и нет никаких причин так со всем затягивать. криминалисты дают ей пространство, и моро садится на корточки рядом с телом, внимательно всматриваясь в задравшуюся на пояснице черную толстовку, в темные, беспорядочно растрепанные волосы, в кончик носа и скулы, уже тронутые синеватой бледностью смерти. и все внутри холодеет от трагического осознания. мир вокруг разлетается на части, и она замирает, продолжая просто смотреть, как будто не может заставить себя отвернуться /дотронуться не дает профессионал, все еще бодрствующий внутри нее/.
айзеку четыре. он убегает от нее, задорно хохоча, считая, что ему совершенно не нужны штаны, чтобы чувствовать себя счастливым и свободным, потому что, серьезно, кто вообще додумался, что нужно носить штаны? у ребекки гипс, и одной рукой крайне сложно управляться с активным и непоседливым ребенком, но когда брат кладет на ее щеку ладошку и пытаясь тщательно выговаривать каждое слово из фразы "я тебя люблю", становится не так мерзко от осознания, что смогла выжить после нападения тех ублюдков пару месяцев назад, пусть теперь и приходилось сражаться с собственным телом в период тяжелой и длительной реабилитации.
айзеку восемь. он тихо плачет, прижимая к груди звездно-полосатый флаг, который ему отдают сослуживицы отца, погибшего при исполнении своего воинского долга. это слишком жестокая правда о реальности для столь маленького ребенка, чья мать слишком уходит в заботы об организации похорон, как обычно пытаясь активной деятельностью заглушить свою боль, чтобы заботиться о страданиях сына, и ребекка понимает всю ситуацию, как никто, когда-то прошедшее через все это последний смерти отца, а потому просто заставляет себя быть сильной, хоть и сама испытывает скорбь: ее отчим был хорошим человеком, любящим свою семью, и ей жаль, что все происходит именно так. 
айзеку шестнадцать. он плачет, когда звонит ей, рассказывая о том, как признался матери в своей ориентации, как холодно это информацию восприняли, как мама решила, что сыну надо поговорить со священником, потому что гомосексуальность совершенно точно идет от лукавого, как она поначалу так многозначительно и жестоко молчал, что захотелось умереть. в тот момент ребекка понимает, что не может оставить его жить с их матерью и дальше, когда сама столь малодушно сбежала от нее, едва представилась возможность, начиная процесс долгих препирательств и споров на тему того, почему ему лучше поступать в университет в сакраменто, чтобы смог жить вместе с сестрой под ее присмотром.
в ее жизни было так много моментов, связанных с братом, и они проносятся в мыслях каким-то немыслимым калейдоскопом, хаотичным, где мешается горькое с веселым, а грустное с милым, и сознание просто отказывается принимать, что ничего больше не повторится. ни их вечерние семейные просмотры мелодрам с поп-корном, когда так удобно можно положить друг на друга ноги, закутаться в один плед и шутить над нелепыми моментами. она никогда не приготовит ему блинчики с его любимым кленовым сиропом, который находится в доме только из-за него и для него, потому что для неё он смертельно опасен из-за обширной аллергической реакции по типу отека квинке. не будет уже ничего, и это слово рассыпается не слоги и буквы, которые бьются птицей в клетке внутри черепной коробки. смерть неколебима, незыблема — кому, как не ей, знать об этом, работающей с этим никого не щадящим созданием несколько лет, разгадывающей ее тайны, чтобы делиться ими с другими. может это и есть ее плата за знание? является ли смерть брата ее кармой? ее карой? очередной насмешкой от вселенной? простой закономерностью, к которой все так уверенно шло весь последний год, пока предпринимались бесплодные попытки лечения того, кто совсем к этому не стремился? разве его можно было спасти? разве она не должна была его спасти, не щадя сил, времени и денег? так почему сейчас перед ней лежит именно он, а не какой-то безымянный другой незнакомый человек — один из множества трупов, которыми занимается изо дня в дне, как будто работает на конвейерном производстве? почему все это происходит именно с ней? с ним? что теперь она должна делать — невинная и распятая перед горем, как и любой другой человек, теряющий близкого. можно сколько угодно с ледяным спокойствием подавать салфетки на опознании, чтобы рыдающие родственники могли вытереть слезы, но все меняется, когда дело касается лично тебя.
моро пытается встать, но ее тянет назад. упирается ладонями в холодный, влажный, шероховатый асфальт, отталкиваясь от него и поднимаясь на ноги. отступает на несколько шагов назад, пока не врезается в кого-то спиной. срывает с рук латексные перчатки так, словно они ее персональный враг. чувствует себя пьяной, будто реальность вокруг распадается на части, будто плывет в пустоте, оторванная от мира. в ушах продолжает шуметь, а от лица отливает кровь, отчего оно становится бледным. перед глазами темнеет, но бекка лишь сглатывает, понимая, что все вокруг смотрят на нее, не понимая причин столь странного поведения.
— вам нужно вызвать другого эксперта, — голос сухой и глухой, и каждое слово царапает глотку наждачной бумагой, потому что дальше нужно будет сказать самое страшное. то, после чего уже не будет пути назад. делает вдох. воздух влажный и прохладный. выпаливает на выдохе. — это мой брат.

+1

3

на улице холодно. ледяные ветряные пальцы проникают под куртку, обнимают за плечи и заставляют нетерпеливо ёжиться. взгляд скользит по тёмному проулку, ограниченному грязными кирпичными стенами. запах разлитого и почти выветрившегося алкоголя, крови, мокрой грязи и чего-то до омерзения жирного. в свете фонарей блестит лужа, оставшаяся после вчерашнего дождя. сонные и уставшие полицейские без особого энтузиазма проделывают привычные, забитые в подкорку вещи и избегают смотреть на труп молодого человека, как будто скукожившегося от холода. на подобные вызова они выезжают практически каждый день, смерть в сакраменто снимает богатый урожай в последнее время. наркобизнес процветает, а вместе с ним растет и количество умерших. от передоза, от удара ножа под рёбра в попытках отобрать у строптивого наркоторговца желанную дозу, от пулевого ранения, означающего, что две преступные группировки снова не поделили районы внутри районов. сакраменто – не бостон девяностых годов, но с каждым годом здесь становится всё менее безопасно. уровень преступности обсуждается на каждом совещании, но совершенно не падает, не смотря на приложенные усилия.

амелия сует замершие руки в карманы курки и отходит чуть в сторону, пропуская криминалистов. кривой переулок совсем немного защищает от ветра и позволяет дышать спокойно, не прячась за высоким воротником. полицейские переговариваются в пол голоса, словно боятся кого-то потревожить. парня, который уже никогда не проснётся – не войдет в знакомые комнаты, не кивнёт родным в знак приветствия и не повесит на крючок ключи с разноцветным брелком; или саму смерть, всё ещё незримо присутствующую здесь. она остаётся среди них, её запах – сладковатый, удушливый - витает в холодном воздухе, пропитавшемся неприятными запахами. если бы можно было всё исправить… но смерть не терпит сослагательного наклонения, и всё, что им остаётся – это совершать привычные действия, стараясь не акцентироваться на происходящем.

телефон коротко пищит, разрывая сгустившуюся тишину. амелия, даже не глядя на экран, знает, что это доминика. в последнее время они научились держать друг друга в курсе событий и не трепать нервы по пустякам. освещая экраном мрак проулка, она отвечает на сообщение, обещая вернуться домой, как только расправится с вызовом. работа, как всегда, внесла свои коррективы в планы на этот вечер и эту ночь. и не то чтобы у них были какие-то планы. амелия уже слишком давно перестала что-то планировать. её жизнь не терпит планов, она, как будто специально подкидывает события, вклинивающиеся в привычный ход вещей. сегодня работа и чужая смерть, пришедшая слишком рано. завтра – что-то ещё, оставляющее липкий отпечаток на, казалось бы, обычном спокойном дне.

амелия кивает ребекке, появившейся на месте чужой драмы – ведь наверняка этот парень был чьим-то сыном, братом, парнем, другом. кто-то будет ждать его дома, кто-то будет оплакивать его под сводчатыми потолками похоронного бюро, кто-то будет носить увядающие букеты на кладбище и вспоминать те дни, когда всё – хотя бы призрачно – было хорошо. когда все были живы, и жизнь не напоминала плохое кино, наполненное тенями вместо людей. – да нет, всё весьма прозаично, - устало пожимает плечами и щёлкает в кармане крышечкой зажигалки. ребекку пропускают к месту работы, уступая ей пространство. ещё каких-то пару часов, и они все вернутся в тепло жилых помещений. амелии хочется поскорее оказаться в уюте дома, где нет неприятных запахов, где нет готового вот-вот начаться дождя. редкие капли уже сейчас падают и разбиваются о равнодушный асфальт, подобно самоубийцам, ежедневного прыгающим с эстакады.

- если уж и выходить на улицу в такую погоду и в такое время, то хотя бы на что-то интересное, - а не на банальный вызов, теряющийся в череде таких же. безликих, похожих один на другой. амелия провожает бекку взглядом, всё ещё оставаясь в тени кирпичной стены. когда-то она и сама могла оказаться на месте этого щупленького парнишки с торчащими в разные стороны волосами. когда-то она и сама была очень близко к черте, перейти которую было так легко. один шаг до точки не возврата. холод пробирает до костей, а вместе с ним пробирает и осознание, что подобный конец скорее закономерность, нежели случайность. случайность – это когда тебе удаётся оставить в прошлом узкие улочки криминального района и наркотики, тянущие на самое дно /хотя куда ещё ниже – дальше некуда/. бывшими наркоманами не бывают, но сейчас, стоя у съежившегося тела, хочется верить, что бывают.

отталкивает от себя мутные флешбеки, усилием воли заставляя себя вернуться в мрачный проулок. сейчас в её жизни всё относительно хорошо и незачем возвращаться в дни, когда ожидание завтра выгрызало внутренности, сплевывая их нелепой кашей к самым ногам. каждый из сейчас думает о своем, у каждого за плечами своя история, связанная с подобным проулком и подобной страшной смертью, всегда приходящей не вовремя и слишком рано. впрочем, смерть никогда не бывает вовремя, она всегда приходит в то время, которое ей самой кажется наиболее подходящим. амелия наблюдает за ребеккой, ожидая от неё каких-то слов и отмашки. может быть, первый взгляд их подвёл, может быть, всё совсем не так, может быть, паренька на самом деле убили. и убили – наркотики и те, кто когда-то в первый раз дал ему их попробовать.

- всё нормально? – вопрос тонет в густой и вязкой тишине и остаётся без ответа. в воздухе что-то ощутимо меняется. мрачное предчувствие чего-то дурного – холодом по позвоночнику. такие вещи учишься распознавать быстро и реагировать на них почти мгновенно. амелия осторожно касается спины бекки, случайно сталкиваясь с ней. слова «всё хорошо» прозвучат сейчас скорее всего издевательством. мрачное предчувствие не подвело. снова. амелия подзывает к себе одного из коллег: - вызови, пожалуйста, другого эксперта. и другого детектива, ей бы сейчас не оставаться одной, - она кивает на ребекку, вытаскивает из карманов замерзшие и побледневшие руки и в считанные секунды пытается собраться с мыслями. кто-то должен быть сильным, когда у кого-то рядом рушится привычный мир. – ребекка? пойдем со мной, - она приобнимает её за плечи, стиснутые пальто, и уверенно ведёт к своей машине. – я могу кому-нибудь позвонить? – может, хотя бы доминике? они вроде как дружат, хотя амелия не слишком хорошо ориентируется в друзьях человека, с которым вот уже несколько месяцев делит дом и кровать.

усаживает ребекку в машину – настойчиво, словно берёт в свои руки ответственность за неё. бекка кажется ей сейчас такой потерянной и одинокой. маленькая, хрупкая, готовая вот-вот распасться на атомы. амелия вытаскивает термос с горячим чаем и подает его бекке. – просто чай, но он горячий, - поможет согреться, пусть согреться душе не поможет уже ничего. там, где когда-то был брат – сейчас зияющая пустота. амелии это знакомо. она столько раз теряла близких. людей, которые много значили, без которых она себя практически не представляла. она не слишком хорошо знала ребекку, никогда не лезла ей в душу и не пыталась выпытывать подробности личной жизни. они просто были коллегами, были пациентками одного врача и часто встречались в коридорах больницы, освещенных ярким светом. они просто были… существовали рядом и молчаливо поддерживали друг друга в войне с самим собой.

- мы поедем, я буду на связи, - офицер, маячивший рядом, кивает и уходит к коллегам, оставляя их одних. в машине тепло, но холод, пробравшийся внутрь, не хочет покидать их обеих. амелия не лезет с разговорами, даёт ребекке время осознать произошедшее. для принятия понадобится время, много времени… они сидят в закрытой и освещенной машине, за окном начинает идти дождь. крупные капли падают на лобовое стекло: кап-кап-кап-кап. капли растекаются некрасивыми кляксами. даже погода сочувствует чужому горю. амелия – не слишком хорошо понимающая людей – сейчас показывает чудеса понимания. она боится разрушить хрупкую тишину. чужая боль сейчас оказывается как никогда близкой. глупые фразы остаются невысказанными. они рядом. ребекка не одна. амелия раздумывает, куда поехать и, в конечном итоге, выбирает свою квартиру, пустующую, одинокую. в участке будет слишком много людей и каждый из них начнёт задавать надоедливые вопросы, лезть в душу и допытываться, что случилось. лучше отодвинуть встречу с другими людьми как можно дальше. уберечь от чужого любопытства и желания поколупаться в свежей ране.

машина медленно отъезжает. они всё ещё молчат, амелия боится говорить первой – она ждёт, когда пройдет первый шок. бекка всё ещё сжимает в руках термос – ровно так, как она сама заставила его взять. чужое горе трудно понять, как бы близко тебе оно ни было. чужое горе всегда оказывается далёким, призрачным и ненастоящим. может быть, всё-таки стоило позвонить доминике? вытащить её из кровати, позвать на помощь? или… или им не нужны лишние люди, даже друзья. амелия на автомате, всё ещё бросая взгляды на бекку, подъезжает к своей квартире. высотка погружена в темноту, светится буквально пара окон. амелия первая выходит из машины, обходит её и открывает дверцу со стороны ребекки. – давай, пойдем, - как заботливый родитель, они вытаскивает у неё из рук термос – кажется, в какой-то момент чай выплеснулся и оставил пятно на пальто моро. она закрывает термос крышкой и оставляет его в машине – позже. поднимает бекку на ноги и не отпускает далеко от себя. одной рукой захлопывает дверцу и закрывает машину. они медленно двигаются в сторону подъезда, а потом лифта и квартиры, расположенной на втором этаже.

- ты совсем замёрзла, - но зато они не успели промокнуть. амелия помогает ей снять пальто и проводит на ярко освещенную кухню. свет кажется чем-то нереальным в эту странную ночь. она запоздало вспоминает, что сама осталась во влажной куртке, впитавшейся в себя, кажется, запахи того проулка. глупо спрашивать, в порядке ли бекка – понятно, что не в порядке. они, как будто, застряли в странном сне, который вот-вот закончится. окликни – и они обе проснуться. и всё наладится, и всё будет хорошо. и не будет никакого мёртвого юноши в грязной подворотне – месте, где слишком часто люди заканчивают свой путь. тишина пустой квартиры обволакивает, подобно пуховому одеялу. кухня отражается в мёртвой тёмной пустоте окон. амелия не уходит, остаётся рядом – только расстёгивает куртку, чтобы не было так жарко. завтра полиция захочет поговорить с ребеккой, они будут ворошить её жизнь и жизнь её брата, будут копаться в том, что они не хотели делать достоянием всех вокруг. необходимо-неприятная процедура допроса, после которого особенно сильно ощущение, будто тебя изваляли в грязи. амелия вдруг решается – прижимает ребекку к себе, обнимая и укутывая в своё тепло. первая ночь – самая тяжелая, всегда самая тяжелая. со временем станет легче, но боль до конца не затихнет никогда. время не лечит. время лишь накладывает повязки и позволяет не сойти с ума.

+1

4

тяжесть признания жестокости реальности оседает на основании языка и застревает где-то в глотке, отчего становится просто невозможно дышать. эта тяжесть образует комок, разрастающийся и будто перекрывающие дыхательные пути начисто, вот только никак не получается его проглотить. сейчас бы засунуть руку себе в глотку по самый локоть и вытащить его к чертовой матери, но бекка лишь стоит потерянной фигурой, точно стремится превратиться в собственную тень, и смотрит отрешенно на тело, продолжающее безжизненно лежать на холодном асфальте. ей даже нельзя прикоснуться к нему сейчас, поправить непослушные темные  вихры волос, чтобы не выглядел настолько растрепанным — маленький птенец, вывалившийся из гнезда до того, как научился летать. почему ее не было рядом, чтобы подхватить? в какой момент она перестала бороться яростно, превратив эту борьбу в какое-то подобие рутины? они столько месяцев жили по заведенному единому порядку: месяц в лечебнице, несколько дней дома, срыв и снова лечебница. в какой момент эта система дала окончательный сбой, отчего айзек теперь мертв, а скоро будет выпотрошен, словно мертвая рыба, которую собираются готовить на ужин. кто-то из коллег займется его вскрытием, а ей останется только после его окончания пройти через официальную процедуру опознания, словно мало того, что видит его здесь совершенно не подготовленная. ха. будто к такому можно подготовиться.
тошно и как-то зябко, но моро не может отвернуться и оторвать взгляд от кажущегося такими хрупким и беззащитным тела в этом грязном, убогом переулке. с ним кто-то был. кто-то вызвал службу спасения, но не стал дожидаться, а когда те приехали, было уже слишком поздно. кто-то был с ее братом, но даже не остался, чтобы удостовериться, что ему помогут. кто-то был, но оставил его умирать одного. ее маленького, любимого брата оставили умирать в одиночестве, и это так ужасно и несправедливо. она должна была быть рядом. должна была. ее начинает мелко трясти, и образ лежащего на асфальте айзека никогда не сотрется из памяти: это аксиома, которую принимает с покорностью и смирением, но все равно продолжает смотреть.
кто-то аккуратно берет ее за плечи и уводит. амелия. бекка смотрит на нее вскользь, но пытается вслушаться в то, что там говорит, пусть в ушах шумит белый шум, от которого нет никакого спасения. реальность вокруг распадается на куски, как карточный домик, случайно задетый рукой, и вот все разрушается и падает в хаотичности составных частей. — никого нет, — тихим, не слушающимся голосом заставляет себя ответить и не узнает сама себя: она звучит так, словно ее уже не существует, хотя, признаться, часть ее хочет перестать существовать в этот момент. потому что к чему это все? — никого нет, — снова повторяет, чтобы убедить себя: айзека больше нет. он был, позволяя ей не быть одной, а теперь его нет, и она одна. ребекка гулко сглатывает, но ком продолжает расти. ребекка делает глубокий вдох, но выдыхает рвано и с присвистом. ей в руки дают термос, и она автоматически хватается за него, сжимая так, что белеют костяшки пальцев. у нее сильные, натренированные пальцы, но они не смогли удержать брата на краю бездны, и тот сорвался вниз, собрав на дне пропасти все острые предметы. это ее вина. термос теплый, практически горячий, и моро продолжает держаться за него, словно это единственная часть реальности, которую еще получается хоть как-то осязать, потому что остальное просто-напросто ускользает сквозь пальцы: начинающийся дождь, попадающий на ее обувь; порыв ветра, треплющий волосы; амелия, которая, кажется, что-то ей говорит, а может и не говорит — просто молчит. это больше не имеет значение.
ее усаживают на заднее сидение — бекка продолжает держать термос.
ее куда-то везут — бекка продолжает держать термос.
от него исходит тепло и какая-то неловкая бессмысленная надежда на то, что однажды ее продрогшее изнутри тело тоже сможет прогреться, но не делает ни глотка. просто смотрит в окно, где мелькают огни уличных фонарей и редкие освещенные окна домов. там живут люди, они радуются и печалятся, они смотрят фильмы и ведут долгие разговоры, но им всем нет дела до того, что у кого-то в этот самый момент рушится жизнь. сколько их таких сейчас по всему миру? с потерянным взглядом и покорностью овечки, ведомой на закланье, когда кто-то пытается увести подальше от места трагедии, точно это поможет. не поможет. ребекка закрывает глаза и видит ту же самую картину: хрупкая фигурка на асфальте в переулке, темные растрепанные волосы, бледная кожа, тронутая синевой смерти. тяжело вздыхает, но продолжает молчать. покорно выходит из машины, когда та останавливается, и следует за амелией, даже если та собирается привести ее на электрический стул — все равно не станет сопротивляться.
у нее отбирают термос — бекка его отдает с покорностью и безотказностью и даже не пытается толком осмотреться, куда именно ее приводят. дает снять с себя пальто, дает взгляду расфокусировано блуждать по окружающему пространству, но даже не пытается анализировать увиденное: скромность обстановки, тишина и пустота — внутри нее сейчас происходит то же самое. зябко ведет плечами, поджимая их к шее. на улице дождливо и промозгло и без пальто оказывается как-то контрастно прохладно. или все дело в том, что ее брата сейчас фотографируют со всех сторон, прежде чем другой эксперт приступит к осмотру?
она хочет уже обхватить себя руками, когда вместо нее это делает амелия. обнимает порывисто и с какой-то отчаянной решимостью, прижимает к себе крепко, словно таким образом хочет поделиться хоть какой-то толикой собственной силы и способности выстоять перед лицом любой трудности, что ребекка сначала от неожиданности опешивает: они никогда не были особенно близки — больше коллеги, хранящие секрет друг друга, заключающийся в посещении одного и того ж психиатра, но их разговорами всегда было молчание с того момента, как во время первого совместного дела застряли в лесу вместе с вооруженным психом. их разговорами никогда не было что-то глубокое и значительное, позволяющее считаться кем-то большими, чем работающими по одну сторону закона людьми, но сейчас о`двайер обнимает ее столь заботливо, что плотина из попыток сдержать эмоции и боль прорывается с грохотом и треском, когда моро прижимается к ней в ответ. царапает пальцами по спине, по влажной коже куртки и тычется носом в плечо. — он мертв, он мертв, он мертв, — шепчет хаотически, словно в каком-то немом приступе боли, но от того, что произносит это вслух, легче не становится — наоборот кажется, будто решает полить открытую рану спиртом, а после поджечь. тихо всхлипывает, но глаза практически сухие — только воспалено и влажно жмурятся до радужных кругов, и ее всю снова мелко колотит нервной дрожью, пока пальцы пытаются хоть как-то зацепиться за чужую куртку — в конце концов это получается, и они стоят какое-то время вместе: моро теряет осознание времени, но острота приступа скорби и боли немного отпускает, и она отстраняется. получается немного неловко. руки некуда деть, так что обхватывает себя ими, обнимая и пытаясь хоть немного взять себя в руки — уже фигурально. шмыгает носом. — спасибо, я... — слова благодарности не формулируются, так что она просто пытается улыбнуться, но выходит разбито. выглядит так наверняка и вовсе жалко. — можно попросить у тебя чая? и правда холодно.

Отредактировано Rebecca Moreau (2021-04-17 21:07:40)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » sadness bloats inside me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно