полезные ссылки
лучший пост от сиенны роудс
Томас близко, в груди что-то горит. Дыхание перехватывает от замирающих напротив губ, правая рука настойчиво просит большего, то сжимая, то отпуская плоть... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 17°C
jack /

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron /

[telegram: wtf_deer]
billie /

[telegram: kellzyaba]
mary /

[лс]
tadeusz /

[telegram: silt_strider]
amelia /

[telegram: potos_flavus]
jaden /

[лс]
darcy /

[telegram: semilunaris]
edo /

[telegram: katrinelist]
eva /

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » mon péché


mon péché

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

https://i.imgur.com/Whnq4tV.gif«notre-dame de paris», modern-au
paris, 03/05/2020
esmeralda & claude frollo

[NIC]Claude Frollo[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/tTrSNEr.gif[/AVA]
[STA]***[/STA]
[LZ1]КЛОД ФРОЛЛО, 36 y.o.
profession: архидьякон Собора Парижской Богоматери;[/LZ1]
[SGN][/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

2

Она не пришла.
Ты ждал с самого утра, едва заставив себя проспать хотя бы два часа, и только серый рассвет коснулся крыш, как ты весь превратился в ожидание.
На силу затолкал в себя скудный завтрак, залил кофе - и ждал. Ждал, проклиная каждую секунду, каждое слово, сказанное в адрес девчонки. Уж лучше бы выгнал ее, как всегда, уж лучше бы никуда не звал, ни на что не соглашался. Но время отказывалось повернуться вспять - и ты ждал. 
Пешком добрался до собора - и ждал.
Участвовал в службе, смиренно исполнял свои обязанности - и ждал.
Каждую секунду взгляд соскальзывал по пыльным балкам и строительным лесам в сторону входа - ты ждал. Но никого так и не увидел. Тебе потребовалось все твое самообладание, чтобы не броситься к тяжелым дверям сразу после конца службы; вместо этого ты спокойно сменил облачение, поднялся на галерею, как делал всегда, чтобы не вызывать подозрений - но цепкий взгляд не смог найти на площади знакомую фигуру в цветастой одежде.
Она не пришла.
Ты позвал ее - но она не посчитала нужным явиться.

В груди клокочущей волной поднялась обида, настолько крепкая и яркая, что на глазах едва не выступили слезы. Все от ветра, конечно, просто от ветра, свободно гулявшего между тонких колонн. Она не пришла, когда ты так ждал ее. Она не пришла, когда все твое сердце изнывало от тоски; тебе бы только увидеть ее силуэт, только бы услышать голос, только бы ощутить проклятый запах, заметить, как мелькнет пестрая юбка, как упругие кудри хлестнут воздух, словно плети…

Она не пришла - ты почувствовал облегчение. В тебе достаточно силы и выдержки, гораздо больше, чем у любого из твоих братьев во Христе, но чтобы сдерживать себя рядом с девчонкой требуется еще больше. Требуется слишком многое.

Она не пришла - ты ступил в неф с непроницаемым выражением лица и даже согласился выслушать исповедь какого-то министранта, который сразу же об этом пожалел. И ведь бедняге не объяснишь, что твоя пышущая праведным гневом строгость направлена вовсе не на него. И даже не на уличную плясунью, чье имя ты боишься произносить вслух, как будто, коснувшись языка, оно поразит его чирьями.
Вся эта строгость и злость предназначалась тебе самому.

Она не пришла.
Ты почувствовал, как внутри что-то едва слышно надломилось.


Навязчивая вибрация проклятого телефона выдергивает тебя из размышлений в девятом часу майского вечера, разрушает звенящую тишину небольшой квартиры, в которой книг больше, чем мебели. Недовольно переводишь взгляд на аппарат, ползающий по поверхности стола - уже слишком поздно для звонков. Даже епископ не стал бы звонить в такое время, а если бы ты был ему действительно нужен - прислал бы кого-то. А ты бываешь незаменим. Гордыня распускается ядовитым цветком где-то на стыке головы и шеи, тебе нравится это чувство; ты действительно значимая фигура, у тебя большое будущее не только во Франции, но и далеко за ее пределами. Католическая церковь способна дать все, что необходимо - знания, власть, прекрасную карьеру; тебе тридцать шесть, ты из тех, кто уже не просто подает большие надежды, а упрямо карабкается на самый верх, и, скорее всего, доберется. Пост епископа - вопрос времени. Кардинальская мантия - вопрос сноровки и хитрости.

Но телефон продолжает жужжать, отвлекая от ровных строчек жизнеописания святого Франциска. Стоит только взять аппарат в руку, как морщины между бровей становятся еще глубже, а взгляд делается тяжелее. Жеан редко звонит тебе по вечерам, предпочитая просто заваливаться куда-либо без приглашения, но на экране упрямо высвечивается именно его номер. Значит…
- Что случилось? - вместо приветствий и прочих положенных по этикету вежливых расшаркиваний, они не имеют никакого смысла. Ни конкретно сейчас, ни между вами в принципе.
- Клоооод! - брат пьян, судя по голосу, настолько, что вряд ли способен стоять на ногах. Или хотя бы сидеть - интонации все еще отдают остатками веселья, но все равно звучат жалобно, почти тоскливо. - Клоооод, что-то мне… нехорошо….
- Где ты? Что ты принял? - отчитать его успеешь утром, и сам Жеан прекрасно это понимает. Раз уж звонит, значит, все действительно идет совсем не по тому сценарию, который он запланирован. Если у этого охламона, конечно, есть хоть какой-то сценарий действий.
- У Марселя, помнишь, где он живет? Тут вечеринка, и кажется… те таблетки были… не витаминками, - Жеан глупо хихикает, тут же стонет и, кажется, выворачивает содержимое своего желудка прямо на пол. - Клод, забери меня…
- Сейчас буду, - бросаешь холодно и коротко, нажимаешь на сброс, одеваешься за пару минут и ловишь такси прямо возле дома. Было бы неплохо научиться вызывать через приложение, но тогда придется купить другой телефон, а ты… В общем, слишком далек от этой стороны технического прогресса.

Добираешься до нужного дома чуть меньше, чем за две четверти часа, ориентируешься по памяти - и по музыке, грохочущей на весь район. Поднимаешься по лестнице, стараясь ничего и никого не касаться, хотя какие-то нимфетки тянут к тебе руки и томно стреляют глазами из-под длинных ресниц. Хочется оттолкнуть и послать к черту, но упадут ведь, еще сломают себе что-нибудь; хочется разнести всю квартиру до основания - что-то подобное, наверное, чувствовал Иисус, выгоняя торгующих из храма, но здесь у тебя нет власти. Все, что ты можешь - смотреть из-под бровей так, чтобы ни у кого не возникало желания переходить тебе дорогу, и рыскать по комнатам мрачным вороном, открывая одну дверь за другой. И все, что ты видишь внутри, не добавляет благодушия. Возможно, этого балбеса все-таки стоило пороть, и тогда бы вы оба не оказывались в подобных ситуациях. Раз за разом. Перешагиваешь чье-то пьяное тело, переворачиваешь носком ботинка - не Жеан.

Кого ты обманываешь - ты бы не смог поднять на него руку, даже если бы это велел сделать ангел Господень.
[NIC]Claude Frollo[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/tTrSNEr.gif[/AVA]
[STA]***[/STA]
[LZ1]КЛОД ФРОЛЛО, 36 y.o.
profession: архидьякон Собора Парижской Богоматери;[/LZ1]
[SGN][/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+5

3

Он снится тебе на следующую ночь, ты просыпаешься с тихим вскриком и бешено колотящимся сердцем, долго лежишь в темноте, успокаивая дыхание и нервно кусая губы.

Он снится тебе - во сне на нём всё та же чёрная как смоль сутана, во сне он всё так же строг и спокоен. Во сне вокруг вас калейдоскопом проявляется собор, меняется с каждым шагом, приближающим его к тебе - витраж то вспыхивает на дневном солнце, то снова тускнеет в свете луны, статуи святых покрываются копотью чтобы через мгновение уже сиять ослепительной белизной камня. Во сне ты не чувствуешь времени, стоишь, не в силах пошевелиться, тебе дозволено только смотреть - шаг за шагом, секунда за секундой. По переменчивому собору эхом разносятся мерные звуки его шагов - ты вздрагиваешь, когда они стихают.

Он снова подходит к тебе так близко, медленно опускается перед тобой на колени - в этот раз на оба, преклоняется перед тобой, не отводя горящего ненавистью взгляда. Ты вся дрожишь - просыпаешься за мгновение до того, как он кладёт жёсткие ладони тебе на бёдра.

***

Ты не рассказываешь никому о том, как провела тот день, возвращаешься домой - проскальзываешь в свою комнату, скрываясь от непрошенных взглядов и вопросов - на кухне, как обычно, кто-то пьёт дешёвую водку, в гостиной шумно смотрят футбол, из спальни Клопена доносятся мерные звуки стучащей о стену кровати. Тебя никто не замечает, ты аккуратно закрываешь дверь, проворачиваешь ключ - первым делом включаешь телефон, еле спасаешься от негодующей Джали, быстро переключаешь её на обсуждение последней серии, слушаешь как она напевает какую-то мелодию, с трудом вспоминаешь, откуда она, но всё-таки вспоминаешь - Джали благосклонно мычит тебе что-то вроде спасибо. "Ты пойдёшь сегодня в клуб?" - спрашивает она, а ты медлишь с ответом.

Коленка болит, ты задумчиво закидываешь босые ноги на стену, свешиваешь голову с края кровати, подметая пол кудрявыми волосами - юбка сползает, пластырь выделяется на тёмной коже.

"Не знаю, Джали, - говоришь ты, - я немного устала".
"Завтра зайду за тобой в восемь", - отвечает она.

Была среда, пятнадцатое апреля, годовщина пожара.

***

В четверг ты просыпаешься совсем разбитой, плохо помнишь свои сны, но чувствуешь, что что-то случилось. Занимаешь ванную на полчаса, не обращаешь внимания на удары в дверь, стоишь под душем - от горячей воды пластырь размякает и отклеивается, ты долго смотришь на него, лежащего возле слива. Потом всё-таки убираешь, выбрасываешь, стремясь избавиться от неприятно-влажной, размокшей подложки. Коленка выглядит уже лучше, подсохшая корочка крови стягивает кожу. Ты смотришь на часы - близится полдень, ты встряхиваешь влажными волосами, прячешься опять в своей комнате - зачем-то поливаешь цветы, которые поливала только вчера, включаешь барахлящий телевизор на полную громкость, затыкаешь уши наушниками, громче делаешь музыку, смахиваешь сообщения в директе, но записываешь несколько сториз.

Музыка ненадолго приводит тебя в чувство, по телевизору идут новости, диктор открывает рот под рокочущее "Лето" в наушниках - ты танцуешь, с трудом попадая в ритм, но ты стараешься. Вивальди сменяют ирландские напевы, танец становится ярче, привычнее, ты кружишься по комнате, на ходу собираешься - звенящие браслеты, гроздь ожерелий на шее.

Красишься перед большим зеркалом, сушишь волосы, на секунду думаешь о том, чтобы завязать их, но оставляешь распущенными. Ещё слишком рано, до прихода Джали минимум шесть часов и ты заваливаешься на кровать в одном белье и украшениях, стареньким пультом переключаешь каналы пока не натыкаешься на какой-то чёрно-белый немой фильм - не выключаешь музыку, с интересом наблюдаешь за происходящим на экране под Эда Ширана, хихикаешь, когда актёры начинают двигаться в такт весёлой музыке. Тебя хватает на час, ты накидываешь длинную домашнюю футболку, выходишь на кухню - босые ноги липнут к грязному полу.

Клопен что-то говорит тебе, но ты не слышишь, наклоняешься к нему и целуешь в небритую щёку, улыбаешься, показывая на наушники - он качает головой, но не настаивает, ты гремишь посудой под radiohead, делаешь себе сэндвичи - жестами предлагаешь Клопену, он соглашается. В квартире пусто, кроме вас двоих никого нет, только из дальней комнаты даже сквозь музыку слышен чей-то храп.

Клопен наблюдает за тобой и как будто всё-таки хочет начать разговор - по его лицу видишь, что это что-то серьёзное и неловкое, поэтому прячешься обратно в комнату, надеваешь джинсовые шорты и через окно выбираешься на пожарную лестницу. Тяжёлые ботинки грохочут по металлу.

На улице прохладно, но солнце уже начало греть вовсю, ты заглядываешь в кофейню и знакомый бариста одалживает тебе толстовку. Музыка всё ещё гремит - шум парижских улиц едва-едва пробивается через неё, но Джали легко делает то, что не получилось у Клопена. Джали звонит, приходится взять трубку, она ещё в школе, но собирается сбежать - ты встречаешься с ней у её дома, она цокает языком и тащит тебя к себе.

***

В клуб вы приходите к девяти вечера, на тебе вещи Джали потому что ты так и не захотела возвращаться домой, футболку сменяет кружевной топ и тебя заставляют надеть тёмные колготки - хотя бы не в сеточку, думаешь ты. Джали тянет тебя на танцпол, ты киваешь, вы сразу оказываетесь в центре внимания - танцуете, смеётесь, она показывает тебе новые движения, ты звенишь браслетами в почти цыганском танце. Песня идёт за песней, вам быстро становится жарко, парни облизывают вас взглядами, но вы отшиваете их, проскальзываете к барной стойке. Ты пьёшь свой безалкогольный коктейль, немного покачиваясь в такт музыке, улыбаешься Джали.

Тебе нравится здесь, вас пропускает охранник из друзей Клопена и ты знаешь, что он наблюдает за тобой - не чувствуешь опасности.

***

Джали отходит в туалет, ты ждёшь её снаружи, в коридоре темно и музыка доносится совсем слабо - компанию незнакомых парней ты замечаешь сразу, они громко смеются и от них пахнет алкоголем. Ты не напрягаешься, клуб пусть и на самой границе одиннадцатого округа, но всё равно принадлежит Клопену - парни, видимо, об этом не знают, как не знают и тебя. Они обступают тебя кругом, подходят ближе, ты испуганно, неверяще смотришь на них, отталкиваешь грубые руки, жмёшься к стене - не кричишь, тянешься в карман за ножом. Руку перехватывают, заводят за спину - ты наконец-то начинаешь вырываться, пинаешь их тяжёлыми ботинками, бьёшь острыми локтями.

Тебе страшно и кажется будто это длится целую вечность, хотя Джали ещё даже не успела вернуться и песня вдалеке играет всё та же, ты вскрикиваешь тише, чем нужно - тебя слышат.

Какой-то парень - высокий и статный, красивый - врывается в толпу, дёргает тебя к себе, вспугивает их, как шакалов может вспугнуть лев. Незнакомцы бросаются врассыпную, ты жмёшься к своему нечаянному спасителю, поднимаешь на него взгляд и совсем пропадаешь в его глазах.

***

Феб учится на юридическом, ему уже двадцать два и он сын местного судьи, приглашает тебя за свой столик - ты оглядываешься на Джали, крутящую пальцем у виска, но всё-таки идёшь, робко представляешься, знакомишься с его друзьями, которые морщат нос, оглядывая твой наряд. Ты машинально врёшь, что тебе восемнадцать, но честно рассказываешь о себе - бросила школу, не занимаешься ничем, просто танцуешь на городских площадях и не собираешься ничего менять. Один из компании Феба кажется тебе смутно знакомым, но он уходит к бару раньше, чем ты успеваешь вспомнить, где ты могла его видеть - впрочем, ты не всматриваешься.

Ты смотришь только на Феба - Феб улыбается, ласково гладит тебя по щеке, ты улыбаешься ему глупо и влюблённо.

***

Про человека в сутане, поход на Пер-Лашез и несчастного Квазимодо ты больше не вспоминаешь. Следующие две недели ты проводишь в постоянной переписке с Фебом, он подписывается на тебя в инстаграме, правда, с аккаунта друга - вскользь говорит, что потерял пароль от своего и никак не может добиться от поддержки чего-то внятного, но хочет видеть тебя постоянно, несмотря ни на что. Больше вы не встречаетесь с его друзьями и он с неохотой попадает на фотографии, иногда даже просит удалить, говорит, что плохо получается на снимках, но он держит тебя за руку, когда вы гуляете по укромным паркам, но он так горячо целует тебя в переулках - и тебе плевать.

Он говорит, что любит тебя, что совсем потерял от тебя голову, ты заглядываешь ему в глаза и видишь мягкий, согревающий огонь камина. Ты влюблена - первый раз в своей жизни ты влюблена и от этой любви тебе хочется летать, ты мечтательно улыбаешься, когда его нет рядом, вспоминая все ваши моменты, ты даже заводишь какой-то нелепый разговор с Клопеном, от которого почти сразу заливаешься краской и сбегаешь в свою комнату.

Феб приглашает тебя на день рождения друга и ты радостно соглашаешься, тебе самую малость неловко и Джали упрямо говорит, что он тебя почему-то прячет - больше у неё не останется аргументов, ты наконец-то снова встретишься с его друзьями и он представит им тебя как свою девушку. В квартире друга Феба вполне достаточно комнат и Феб говорит, что ты могла бы остаться на ночь - чтобы не добираться домой обратно через весь город, побыть с ним как можно дольше; ты соглашаешься.

***

В квартире слишком громко и пьяно, но Феб почти сразу утаскивает тебя в дальнюю комнату, закрывает дверь, тянется к тебе с поцелуями - ты с готовностью обнимаешь его за шею, немного дрожишь, закрывая глаза. Тебе так нравится с ним целоваться, тебе так приятно, когда он тебя обнимает; в комнате полумрак и кажется это чья-то спальня - Феб роняет тебя на большую кровать, нависает сверху, целует глубже, опускается поцелуями по шее, стягивает лямку майки, тянет ниже, почти обнажая грудь. Его руки скользят по твоему телу, задирают яркую юбку - тебе становится страшно, ты упираешься ладонями ему в плечи, непроизвольно пытаешься оттолкнуть.

Он заглядывает тебе в глаза, он говорит - ты больше не любишь меня, Эсмеральда? Ты не хочешь сделать нам хорошо? Эсмеральда?

Ты сдаёшься почти сразу, зажмуриваешься, позволяешь ему снова поцеловать тебя, сбивчиво дышишь, такая маленькая, накрытая его телом - вы немного бестолково возитесь, он кладёт ладони на твои бёдра, лезет под юбку, почти стягивает бельё. Ты закусываешь нижнюю губу, вся напряжённая, не можешь расслабиться - вздрагиваешь всем телом, когда кто-то распахивает дверь и пропускает в комнату яркий свет и грохочущую музыку.

[NIC]Esmeralda Trouillefou[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/kf5H3T7.gif[/AVA]
[STA]innocence[/STA]
[LZ1]ЭСМЕРАЛЬДА ТРУЙЛЬФУ, 16 y.o.
profession: танцовщица на городской площади[/LZ1]
[SGN]досье[/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+4

4

Музыка грохочет со всех сторон, прошивает виски крученой пулей - навылет; ты так любишь и ценишь тишину, особенно по вечерам, но вместо этого оказываешься в самой гуще событий, среди которых не хотел быть никогда. Музыка грохочет, пытаясь заглушить мысли, крики и людской гомон вторят ей, накатывают душной волной пьяной, бессмысленной юности. Хочется брезгливо сделать пару шагов назад, чтобы она не запачкала носки твоих ботинок. Сегодня, как и десять, как и пятнадцать лет назад, ты чувствуешь себя человеком из другого мира, и не собираешься присоединяться к этому. Слишком глупому, слишком никчемному, слишком бесцельному; в воздухе пахнет крепким, сладким и кислым - алкоголем, духами и блевотой, лица мелькают, руки сплетаются, тела двигаются в рваном ритме какой-то, наверное, невероятно популярной мелодии. Прямо над ухом звучит чей-то заливистый смех, какая-то девушка тянет тебя за рукав пиджака, говорит с ярким южным акцентом, приглашает присоединиться - в ужасе отшатывается, стоит тебе обернуться и просто посмотреть.

Твое лицо не уродиливо, но во взгляде полыхает преисподняя; гнев и гордыня - пороки, от которых непросто избавиться, и прямо сейчас они служат хорошую службу. Люди расступаются, если видят, что ты направляешься в их сторону, люди смотрят и тут же опускают глаза к полу, люди перешептываются и, кажется, даже музыка становится тише. Проходишь через комнаты быстрым шагом - прокатываешься, словно чума по шумному карнавалу. Веселью требуется время, чтобы снова набрать обороты, комнаты сменяют одна другую, но тебе нет дела до их содержимого. До двух парней, зажимающихся в углу, до группки подростков, склонившихся над полосками белого порошка, до чьего-то сорвавшегося орального секса, до случайно прекращенной драки. Посреди разбушевавшегося Содома не найти ни единого праведника, но тебе нужно всего лишь отыскать брата, поднять его на ноги и отвезти домой - очевидно, к себе, чтобы он точно проспался и ни во что не вляпался. Чтобы отчитать его с утра и, скорее всего, урезать карманные расходы; думаешь об этом с какой-то сладкой мстительностью, перешагивая через опрокинутый журнальный столик и то, что когда-то было комнатным цветком.

Впереди остается всего пара комнат, Жеан должен найтись в одной из них, и все твои мысли заняты только этим. Все твои мысли стремятся к брату (утром ты все ему выскажешь…), когда очередная дверь распахивается, гулко ударяясь ручкой о противоположную стену. За ней оказывается спальня с широкой кроватью, а на кровати…

Горло перехватывает гарротой. Тебе кажется, что все внутренности разом скручивает в чудовищном спазме, кровь приливает к голове, шумит в ушах. Приходится схватиться за косяк, чтобы просто не потерять равновесие; в комнате полумрак, но ты стоишь в луче яркого света - луч света вычерчивает на кровати полуобнаженную фигурку уличной плясуньи, изгонувшуюся под каким-то… Не все ли равно? Видишь ее и только ее. Видишь - и захлебываешься в соленой воде, выжигая глотку, легкие, пищевод.


Обида не проходит на следующий день. И через день. Обида душит, облизывает горло шершавым языком, ты весь горишь от ярости и не можешь ничего с этим сделать. Думаешь о ней, читая Ave Maria, думаешь о ней, преклоняя колени перед Спасителем, думаешь о ней, когда усталая голова касается подушки и когда почти ледяные струи утреннего душа рассыпаются по плечам.

Думаешь о ней - и ничего не можешь сделать. Кажется, что это не искушение, а наказание, посланное Всевышним, и его нужно принять с честью; ты в кровь раздираешь грудь короткими ногтями, ты молишь Бога или Дьявола забрать девчонку из твоей жизни, но не получаешь ответа. Впервые в жизни разум не может взять верх над телом.

И ты решаешь подчинить его другим способом.

Даже получаешь благословение, хотя обошелся бы и без него. Глубокая беззвездная ночь выжигает свет в окнах твоей небольшой квартиры, оставляешь только несколько свечей перед распятием на чистой белой стене, опускаешься на колени. Тело ноет, и без того измученное за последние несколько дней, но злые узлы на концах плети впиваются в твою обнаженную спину, как рой ос. Дыхание перехватывает, выдерживаешь малодушную паузу в несколько секунд и снова замахиваешься. Удар. Боль острая, внезапная, пробирающая до костей и растекающаяся жаром где-то в глубине.

Господи, помилуй меня грешного.
Удар.
Пресвятая Дева, защити и спаси.
Удар.
Удар.
Удар.

Горячие алые капли стекают по спине, пачкая край черных брюк - горячие слезы струятся по щекам.

Эсмеральда.
Удар.


Ты видишь ее - и каждый след на спине вспыхивает пламенем. Ты видишь ее - прекрасную, юную, обнаженную - ты видишь ее с другим. А чего ты ждал, Клод? На что ты собирался рассчитывать?
Как ты вообще посмел?

Выдыхаешь через ноздри, окидываешь комнату быстрым взглядом, будто все еще пытаясь отыскать Жеана, но каждый раз все равно возвращаешься к ней. И каждый раз сгораешь дотла. Хочется сказать что-нибудь - хочется отшвырнуть зарвавшегося юнца, хочется свернуть ему шею - хочется оказаться на его месте. Но все, что тебе уготовано сегодня - это бесцельные молитвы до тех пор, пока не забрезжит серый рассвет, жесткая постель на пару часов и невыносимая. Удушающая. Ревность.

Кажется, ты стоишь на пороге гораздо дольше, чем стоял прежде. Возможно, кто-то тебе что-то говорит. Наверное, это даже имеет какой-то смысл, но ты стоишь, пригвожденный к месту, как Спаситель к кресту, смотришь на нее, и каждую следующую секунду умираешь снова и снова. Проходит полтора десятка мучительных вечностей, прежде чем находишь в себе силы убраться и в коридоре совершенно случайно наткнуться на Жеана. На пьяного, едва соображающего Жеана, в чужой толстовке, залитой блевотой и прожженой в четырех местах; на Жеана, который смотрит так жалобно и так тянет к тебе руки, что в пору вспомнить его совсем маленьким и даже - всего на секунду - перестать хотеть отвесить подзатыльник.

Но ты не можешь. У тебя перед глазами все еще она: полуобнаженная, разметавшаяся по постели, смущенная, возбужденная. Неверными движениями стягиваешь с брата толстовку, не глядя бросаешь на пол, и подхватываешь балбеса, приводя в вертикальное положение. Все, что нужно сделать - это уйти отсюда, поймать такси и убраться подальше.
Все, что нужно сделать - это не оборачиваться.
[NIC]Claude Frollo[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/tTrSNEr.gif[/AVA]
[STA]***[/STA]
[LZ1]КЛОД ФРОЛЛО, 36 y.o.
profession: архидьякон Собора Парижской Богоматери;[/LZ1]
[SGN][/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

5

Вино из бумажного стаканчика липко горчило во рту - теперь у тебя немного кружится голова. Вино налил тебе смеющийся Феб всего четверть часа назад, ты взяла его с лёгкой неуверенностью, но всё-таки выпила тремя большими глотками, не желая показаться ребёнком - закашлялась, даже сладкая дешёвая дрянь показалась тебе слишком крепкой, непривычно и неприятно прокатившейся по горлу и осевшей сладкой плёнкой на губах. Феб целовал тебя - ему было всё равно, он не чувствовал разницы, сам пах чем-то крепче вина, заглядывал тебе в глаза и ты видела его расширенные зрачки.

Феб целовал тебя - Феб продолжает целовать, Феб нежно, хоть и чуть торопливо, прижимается губами к твоим ключицам, ласково гладит бёдра, приподнимается и большими ладонями накрывает твою грудь. Ты выгибаешься навстречу его прикосновениям, стыдливо жмуришься, краснеешь - на твоей коже и в полумраке чужой спальни этого почти незаметно. Ты пытаешься расслабиться, успокоиться - это же Феб, твой Феб, он любит тебя и хочет сделать тебя своей - кто, если не он, имеет на это право? Ты ждала его, наверное, всю свою жизнь, никогда и ни с кем раньше тебе не хотелось заняться любовью; ты убеждаешь себя, что с ним - хочется.

Ты убеждаешь себя, что происходящее сейчас - правильно, убеждаешь себя - так и должно быть, тебе просто немного страшно, но это ведь естественно, это ведь нормально - бояться в свой первый раз. Он больше не поднимает голову, влажно целует шею и плечо, опускается ниже, касается твоей груди губами - тебя пробивает дрожь, его движения самую малость механические, как будто он делал это уже слишком много раз раньше и пока просто скучающе повторяет усвоенное.

Твоё дыхание всё равно сбивается и тебе почти, почти удаётся успокоиться - именно этот момент выбирает какой-то человек чтобы распахнуть дверь с громким хлопком о стену. Ты моргаешь от неожиданно яркого света, испуганно пытаешься прикрыться, ещё больше смущаясь от осознания позы, в которой вас застали - но Феб ведь твой парень, верно? Это нормально, что вы собирались... Нормально же?

Ты щуришься, пытаясь разглядеть человека на пороге комнаты - тебе удаётся не сразу, свет бьёт по глазам, Феб загораживает тебе обзор, ты выглядываешь из-за него, но даже когда наконец глаза привыкают к свету, не сразу понимаешь, кого видишь.

Узнавание пробивает словно электрическим током, воспоминания наваливаются - и его тёмный, горящий взгляд, и твоё неуверенное обещание прийти, и бедный Квазимодо, так и не дождавшийся твоих цветов на своей могиле. И то, как он упорно прогонял тебя, и то, как ты сбежала сама, почувствовав враждебность изменившегося собора. И пластырь, размокший от горячей воды, и то, как он стоял перед тобой на одном колене. Феб грубовато говорит ему закрыть дверь и убираться - он как будто не слышит, застывает мрачной статуей, смотрит, смотрит на тебя.

Тебе хочется спрятаться, ты не понимаешь, почему, как он здесь оказался, что он здесь делает - белая полоска под воротом чёрной рубашки не даёт забыть о том, насколько ему должны быть чужды все развлечения вашей молодости. Что он здесь делает - на секунду у тебя в голове мелькает мысль, что он пришёл сюда за тобой, и на эту секунду тебе хочется, чтобы это было правдой, чтобы Феб всё-таки не требовал от тебя того, чего ты, кажется, пока не в силах ему дать. Всего на секунду - он отмирает, дверь снова захлопывается, комната снова погружается в полумрак.

Феб сбивчиво чертыхается сквозь зубы, жёстче впивается пальцами в твои бёдра, оставляет следы - ты пытаешься отстраниться, тебе становится больно и почему-то хочется плакать.

- Феб, я не... Не могу, - голос дрожит, ты отпихиваешь его, твои ладони кажутся совсем маленькими и ты такая слабая по сравнению с ним, - Феб... Давай не будем...

Ты как будто уговариваешь его, как будто не веришь, что он послушается, тебе так не хочется обидеть его, тебе так не хочется, чтобы он решил, что ты не любишь его или что не желаешь доказать ему свою любовь. Но это же твой Феб, он ведь примет тебя, он ведь должен понять - как понимал всё это время, слушал внимательно всё, что ты ему рассказываешь, даже совсем бестолковое, не отмахивался, переспрашивал... Сейчас он пьян - не сильно, но всё-таки; он меняется - в его взгляде и прикосновениях больше нет ни нежности, ни ласки. Он ещё пытается бормотать что-то тебе в губы - целует тебя, но ты не отвечаешь, отворачиваешь лицо.

Дверь в комнату распахивается второй раз - ты почти с надеждой поднимаешь взгляд.

***

Тебя тащат к припаркованной машине, зажимают рот - ты яростно кусаешь чью-то ладонь, вырываешься изо всех сил, в голове звенит от сильной пощёчины, перед глазами всё ещё растерянное, испуганное лицо Феба. Ты кричишь - выкрикиваешь его имя пока тебя тащат по коридору, ты умоляешь его о помощи, ты плачешь навзрыд. Вас провожают пьяные, непонимающие взгляды, люди отворачиваются, стараются не смотреть, люди не хотят вмешиваться, людям плевать - и с этим ты ещё можешь примириться. Но Феб...

Феб толкает тебя к ним сам, как только они достают оружие, Феб испуганным голосом, которого ты никогда раньше не слышала у него, говорит, что ему не нужны неприятности - неужели ты для него неприятность? Почему, почему он так поступает с тобой - он был таким храбрым тогда, в клубе, почему же сейчас... Силы покидают тебя как-то совсем уж резко - ты обмякаешь, слёзы текут по твоим щекам и ты больше не сопротивляешься, когда тебя усаживают в машину. Тебе уже всё равно - почему Феб... Почему...

[NIC]Esmeralda Trouillefou[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/kf5H3T7.gif[/AVA]
[STA]innocence[/STA]
[LZ1]ЭСМЕРАЛЬДА ТРУЙЛЬФУ, 16 y.o.
profession: танцовщица на городской площади[/LZ1]
[SGN]досье[/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

6

Музыка грохочет тебе в спину, и кажется, что это не тяжелые басы, а чей-то зловещий хохот. Да, убирайся отсюда, проваливай, церковник. Оставь ее нам, мы позабавимся с малышкой, уж мы-то знаем, как доставить ей удовольствие. О, она будет выгибаться и стонать, пока мы будем ласкать ее, она станет кричать от наслаждения, ее кожа будет блестеть от пота, а губы - алеть от поцелуев и укусов. Это произойдет совсем скоро, стоит только тебе уйти; ты всего на несколько секунд отсрочил неизбежное, всего на мгновение подглядел то, на что смотреть было запрещено. Сам виноват, проваливай - а она останется с нами.
Ты недостоин даже ее взгляда.

- Клооод, - Жеан стонет куда-то тебе в ухо, обдает кожу запахами крепкого алкоголя, марихуаны и один Бог знает, чего еще. - Господи, мне так плохо…
- Не упоминай Его имя всуе, - огрызаешься, поддерживая брата и заставляя переставлять ноги, но все равно больше тащишь его на себе по коридору.
- Поч… почему ты даже в таких… ситуациях… помнишь… все эти... Бля, меня сейчас вырвет!

И его действительно выворачивает на огромное кресло-мешок, лежащее у самой двери. Братец выплевывает, кажется, все, что успел за сегодня съесть и выпить, но никто не обращает на это никакого внимания - каждый слишком занят своим собственным грехопадением. В конце концов, тебе надоедает просто стоять и ждать: отходишь на кухню, наливаешь в чистый стакан воды из-под крана и возвращаешься к Жеану. Половину он выпивает - половину выливаешь ему на голову, не слушая возмущенного мычания. Ты не слышишь вообще ничего, ты с трудом передвигаешься, хотя и выглядишь уверенно; перед глазами до сих пор застывшая картина полуобнаженной прелестницы, лежащей на чьей-то смятой постели.
На не_твоей постели.

Дьявол выжигает изгибы ее тела на обратной стороне твоих век.
Просто уйди. Просто доберись до дома, просто не делай ничего, о чем потом пожалеешь.

Жеан виснет на твоем плече, бормочет какие-то слезливые и очень искренние оправдания пополам с извинениями. Знаешь, что им грош цена - и он тоже знает это, но странный ритуал все равно соблюдается раз за разом, как будто кому-то из вас может стать легче. Точно не тебе; с каждым шагом, отдаляющим тебя от той спальни, становится только больнее. Боль пробивает грудную клетку крюком, цепляется за проклятую дверь и тянет, тянет, выдергивая наружу внутренности.

- Проооосто отправь меня домой, ладно? На такси… Я дальше сам… сам справлюсь, - с хорошо поставленными покаянными интонациями обещает Жеан, почти проезжаясь губами по уху; брезгливо отклоняешься, прихватываешь пальцами его кудри и разворачиваешь голову вперед.
- Смотри под ноги.
- Смотрю. А под чьи?

Ты чертыхаешься сквозь зубы (запомнишь и обязательно расскажешь на следующей исповеди) и думаешь, что Господь подарил тебе очень крепкую нервную систему, потому что еще немного - и можно сойти с ума. Но пока держишься, тащишь брата к выходу, хотя все силы ада тянут тебя обратно. К той комнате. К той кровати.
К той маленькой дьяволице.

Кажется, что путь по коридору занимает вечность - еще одна вечность требуется, чтобы преодолеть несколько лестничных пролетов. Ночной воздух отвешивает тебе пощечину, Жеан тоже немного трезвеет, шарит себя по карманам в поисках сигарет, затем пытается проверить твои, но вовремя осекается и поднимает руки в примиряющем жесте. Вместо сигарет извлекает из кармана смартфон и, похоже, пытается вызвать такси - тебе бы отобрать или помочь, но в этот момент условную ночную тишину, о которой не приходится мечтать, разрушает пронзительный девичий крик.

Девчонка плачет. Девчонка кричит. Девчонка умоляет о помощи Феба - смутно догадываешься, что так зовут того юнца, который… Неважно. Ты замираешь каменным истуканом, пока ее протаскивают мимо, даже Жеан на секунду отвлекается от попыток попасть пальцем по убегающей иконке приложения - провожает компанию взглядом.

- Ниху… ничего себе, - он поправляется быстро, видимо, опорожнив желудок от большего количества выпитого и принятого, и начав хоть немного соображать. - Вот так люди и пропадают. А потом пойдут всякие… эти… листовки. Клод?

Ты не отвечаешь брату - ты знаешь этих людей, которые заталкивают едва одетую девчонку в машину и захлопывают дверь с такой силой, будто хотят, чтобы та ударила маленькую уличную плясунью по голове. Ты знаешь этих людей, потому что криминал слишком часто старается соскрести грехи со своих рук и душ всеми доступными способами. Ты знаешь этих людей - знаешь о них слишком многое.
Ты знаешь этих людей - а они знают тебя.
Они узнают тебя.

- Отец, - виновато косится один из парней, оглядываясь на запертую в машине девушку. - Это не то, о чем вы подумали.
- Мгм? - переспрашиваешь с непроницаемым лицом, жестом веля Жеану заткнуться, потому что не слышишь - чувствуешь - что он некстати начинает открывать рот.
- Это приказ босса. Серьезные дела. Повезем к нему. Отец, вы же знаете, я бы никогда… У меня дочка маленькая….
- Угу, - пульс в висках грохочет не хуже музыки, но все, что ты делаешь - это еще одним властным, четко выверенным жестом отпускаешь парня. Не благословляешь, просто отпускаешь, и через пару минут машина скрывается за поворотом.

- Клоооод? - с недоуменным, смешливым восхищением тянет брат, пытаясь заглянуть тебе в лицо. - Клод, это что было?
- Не твоего ума дела. Ты вызвал такси?
- Ага, вон она, наша машинка! - он машет рукой водителю и делает пару нетвердых шагов по тротуару.

Ты усаживаешь (запихиваешь) Жеана на пассажирское сидение, перекидываешься парой фраз с водителем и отправляешь донельзя довольного, но слегка ошарашенного брата одного. В ушах все еще звенит отчаянный крик девчонки, отходишь от дома, ловишь такси старым, привычным способом, и называешь адрес. Приходится накинуть таксисту пару лишних купюр, чтобы он вообще согласился ехать в нужное тебе место, но сейчас это не имеет никакого значения.
В ушах все еще звучит отчаянный крик - перед глазами все еще ее разукрашенное похотью тело.

Проходит всего двадцать минут - ты успеваешь миллион раз усомниться в своем решении - когда наконец оказываешься перед обшарпанной дверью. Ни один человек в здравом уме не стал бы ходить здесь в такой час, но твое горло сжимает ошейник колоратки, и она действует, как универсальный пропуск. Колоратка, лицо и фамилия; тебе открывают, тебя удивленно, но уважительно приветствуют, приглашают пройти.

- Отец Клод, - темнокожий мужчина, почти годящийся тебе в родители, целует твою руку; он держит сеть борделей по всему Парижу, недавно занялся поставками наркотиков, но исправно приходит на исповедь - ты никогда не умаляешь серьезности его грехов, отчитываешь, наказываешь. В твоих побелевших от напряжения пальцах сосредоточена странная власть - и такие секреты, за которые жандармерия была бы готова на многое. Но тайна исповеди священна, Зейд знает это и доверяет безоговорочно.

Но вы знакомы слишком долго. Он все равно должен тебе пару-тройку услуг.
[NIC]Claude Frollo[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/tTrSNEr.gif[/AVA]
[STA]***[/STA]
[LZ1]КЛОД ФРОЛЛО, 36 y.o.
profession: архидьякон Собора Парижской Богоматери;[/LZ1]
[SGN][/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

7

Всё как будто в одном из старых немых кинофильмов, всё как будто происходит не с тобой, кто-то выкручивает звук на минимум, ты не слышишь своих криков, не слышишь грубых приказов, отключаешься от реальности. Апатия наваливается на тебя душным одеялом, в голове - густой сумрачный туман, вокруг - подобия людей, актёры с плохой игрой, готовые вот-вот выйти из роли и разбрестись по домам к семьям, детям и идущим полосами телевизорам. Ты покорно садишься в машину, не чувствуешь влажных рук, шарящих по твоему телу в поисках телефона - отбирающих и его, и складной нож, и скромное количество наличных денег.

Ты закрываешься ото всех, прячешься внутрь себя, блуждаешь в тумане - из тумана проступает исказившееся от страха лицо твоего Феба, из тумана доносится его слова, сказанные словно бы на другом языке.

Кожа щеки всё ещё горит от пощёчины, ноет разбитая скула и кажется ты сорвала голос, но это всё неважно, тебе не завязывают глаза, но ты и так не видишь ничего, не запоминаешь дорогу, не понимаешь и не хочешь понимать, куда тебя везут по тёмным парижским улицам. Не всё ли равно? Твой мир рухнул, когда Феб сказал "мне не нужны неприятности", твой мир рухнул, рассыпался, разбился пирамидой стеклянных бутылок из-под дешёвого пива, когда Феб сам толкнул тебя к ним в руки.

Дуло пистолета упирается куда-то тебе под рёбра, ты сидишь на заднем сидении машины, с двух сторон зажатая громилами - такая хрупкая на их фоне, такая беззащитная. Твой телефон то и дело вспыхивает звонками, ты узнаёшь мелодии - два раза долго и упорно, как и всегда, звонит Джали, один раз набирает и сразу же сбрасывает Клопен.

Тебе, кажется, что-то говорят, кажется, угрожают, дают понять, что с тобой случится, если ты решишь снова начать вырываться - ты смотришь на них совершенно слепыми глазами, меланхолично киваешь в ответ на все их слова, соглашаешься с чем угодно, соглашаешься на что угодно. Если бы ты сейчас хоть что-то соображала, ты бы, наверное, сумела понять, что всё происходящее как-то связано с твоим приёмным отцом - с кем же ещё? Ты почти ничего не знаешь о его делах, тебя не посвящают в это и, разумеется, правильно делают. Шестнадцатилетней девушке ни к чему знать о дележе территорий и наркотрафике одиннадцатого округа, но, может быть, твои похитители думают иначе, может быть они как раз хотят узнать какие-то подробности сделок - тогда их ждёт разочарование.

Ты невидяще смотришь вперёд, упираешься взглядом в зеркало заднего вида, сосредотачиваешься на крошечных вязаных пинетках, подвешенных вместо освежителя воздуха - наблюдаешь за тем, как они колышутся в такт движению машины. Машина подскакивает на очередном лежачем полицейском - твой взгляд соскальзывает, цепляется за прикрепленную на панели небольшую икону. Ты теряешься, перед глазами всё плывёт, взгляд перестаёт фокусироваться, ты смотришь на незнакомого тебе святого и не знаешь - можешь ли ты просить его о помощи? Нужна ли тебе его помощь?

Из машины тебя выволакивают - ты почти не шевелишься, безвольной сломанной куклой повисаешь в их руках, сердце колотится где-то у горла и тебя начинает тошнить, и тебя колотит словно в лихорадке. Тебе пока даже не страшно - не можешь бояться, не понимаешь, не можешь даже представить, какая участь тебе уготована; отстранённо думаешь, что согласна на всё, что угодно.

Потому что хуже тебе уже не будет.

Феб, твой милый Феб, предал тебя, оттолкнул - куда-то пропали и его крепкие руки, и светлая, мальчишеская улыбка, и сила в развороте широких плеч. Ты смотрела на него там, в темноте комнаты - не узнавала, не верила, что это тот же самый человек, в которого ты влюбилась, не понимала - кто и зачем украл у тебя твоего Феба, кто сделал с ним это, не знала - как вернуть его обратно.

Тебя заставляют идти, ты не хочешь, но всё-таки вспоминаешь, как это делается, тебя проводят по узким грязным коридорам, подталкивают в спину пистолетом - металл больно бьёт в линию позвоночника, оставляет некрасивые синяки. Тебе кажется, что вы идёте целую вечность, поворот за поворотом, тусклые лампочки мигают неверным светом - тебя вталкивают в крошечную комнатку с одним только стулом, усаживают на него. Один из незнакомцев привязывает тебя - жёсткие верёвки впиваются в тонкую кожу запястий и ты, кажется, умудрилась потерять по дороге балетки - замечаешь только сейчас.

Чтобы привязать ноги тебе задирают длинную юбку, смеются, когда ты всё-таки находишь в себе силы смутиться - понемногу осознаёшь мир вокруг себя, понемногу начинаешь чувствовать боль не только в разбитом сердце.

Страх всё ещё не приходит - ты остаёшься одна, тебя даже не охраняют, просто запирают дверь, отрезая от слабого источника света из коридора. Ты остаёшься одна в темноте, но глаза постепенно привыкают, ты слышишь своё дыхание, остро чувствуешь холодный пол босыми ногами - от каждого движения верёвки врезаются глубже в твоё тело, стирают кожу до крови. Ты думаешь - никто тебя не спасёт, никто не придёт за тобой, ты никому не нужна - отпросилась у отца с ночёвкой к Джали, Джали сказала, что ушла с Фебом и попросила прикрыть, а Феб...

Ты сидишь в темноте может быть пять минут - может быть десять, может быть двадцать, может быть несколько часов, быстро теряешь счёт времени и себя - прежде чем наконец слышишь скрежет открывающегося замка. Дверь широко распахивается, пропуская в комнату смутно знакомого тебе человека - как будто бы ты видела его рядом с отцом, как будто бы они пили водку на вашей кухне, как будто громко ругались чтобы сразу после пьяно клясться в вечной дружбе; следом за ним в комнату проходит Клод Фролло.

[NIC]Esmeralda Trouillefou[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/kf5H3T7.gif[/AVA]
[STA]innocence[/STA]
[LZ1]ЭСМЕРАЛЬДА ТРУЙЛЬФУ, 16 y.o.
profession: танцовщица на городской площади[/LZ1]
[SGN]досье[/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

8

Перед тобой на стол, затянутый потертой, кое-где немного жирной клеенчатой скатертью, почтительно ставят чашку кофе. Вокруг - характерная разруха бедного района, обшарпанные кухонные шкафчики, посуда вперемешку с пластиковыми детскими игрушками ярких цветов, уже расфасованный по маленьким зиплокам товар, лежащий рядом с открытой пачкой кошачьего корма, и прочее, прочее, прочее… У чашки, которую ты берешь в руки, едва заметный золотой ободок по краю; чашка, наверное, твоя ровесница. Кофе дрянной на вкус, но сделать глоток - элемент вежливости, и ты делаешь, даже не скривив губы. Старое керамическое дно с готовностью прилипает к столу, стоит только поставить чашку обратно.

Почему-то преступники, поднявшиеся из самой отвратительной грязи, редко решаются оставить эту грязь позади. У Зейда достаточно денег, чтобы не только выкупить весь район, но и отремонтировать его, превратив в маленькие Елисейские поля. Но вместо этого он чтит традиции: водит дорогой автомобиль, считает деньги пачками, не смущаясь пятнами крови и белого порошка на них, но спать возвращается сюда, в разваливающееся социальное жилье, пропитанное запахом дешевой дури, жирной пищи и удушающей нищеты.

Понять это сложно - предпочитаешь просто принять, легким кивком головы поблагодарив какого-то юношу за кофе. Абсолютно омерзительный кофе, как и все здесь. Юноша целует твою руку, дожидается благословения и пулей вылетает из кухни, оставляя вас с Зейдом наедине. Где-то вдалеке плачет проснувшийся младенец.
- Чем обязан вашему визиту, отец? - час уже поздний, но в это время здесь спят только дети и женщины; кроме одной уличной плясуньи, которая, ты знаешь, спрятана где-то в переплетении кварталов. В каком-нибудь подвале или гараже - твои знания о преступном мире основываются на информации, полученной во время исповедей, так что, их можно назвать поверхностными. Но зато есть логика; логика ледяной спицей прошибает мозг, указывает на очевидное - указывает на ошибки, из-за которых все может пойти прахом.

Прах к праху, Клод.
Ты уже обратился в прах, тебе никогда не достичь престола Господа.
Тебе не увидеть даже отсвета Его божественной любви.

Тебе не познать даже любви земной.

- Хочу попросить тебя об услуге, - отвечаешь с каменным спокойствием; твоего спокойствия хватило бы, чтобы отстроить еще один собор, если бы этот сгорел дотла - твое спокойствие эфемерно и растает, как утренняя дымка, стоит только налететь одному порыву ветра. Но на кухне сухо и душно, твое лицо не выражает ничего, кроме обычной сдержанности. - Я видел, как твои парни притащили девочку…

Зейд издает смешок, хлопает себя по бедрам и тянется к сигаретам, но вовремя передумывает - при тебе даже он стесняется курить.
- Дочурку Клопена? Да, сказали, что вытащили из-под какого-то… хахаля, - стесняется курить, стесняется материться, потому что взгляд, еще секунду назад бывший спокойным, может рассечь воздух сталью гильотины; Зейд привык к этому, Зейд знает тебя - Зейд не подозревает, что его вредные привычки сейчас не имеют никакого значения. - Что вам до нее? Неужели малютка Жеан что-то подцепил?

Воображение вспыхивает всеми оттенками алого. Эсмеральда и Феб, впрочем, его ты почти не видишь, только ее - на этот раз полностью обнаженную, влажную от пота, трепещущую; картинка меняется и теперь девчонка уже с твоим братом, сидит сверху, а его ладони скользят по блестящей темной коже, сжимают, касаются там, где никто и никогда не должен был касаться. Ни один человек. Кроме тебя.

Кажется, что ребра трескаются, кажется, что прямо сейчас в твоей грудной клетке открывается портал в ад; хочется разодрать проклятый пиджак и рубашку, вышвырнуть белый ошейник, хочется вонзиться короткими ногтями в кожу, чтобы стало хоть немного легче… Вместо этого ты растягиваешь тонкие губы в намеке на намек на улыбку.
- Я хочу, чтобы ты отдал ее мне.
- Чего? - Зейд удивленно приподнимает брови. - Хотите, чтобы я ее отпустил? Нет, отец, так не пойдет. Мне нужно припугнуть этого су… Клопена, пусть бы мои ребята слегка ее разукрасили, может, трахнули бы разок-другой - тогда он бы уяснил, кто главный. А то ишь…

Ты не ожидал, что это будет легко. Делаешь еще глоток кофе, откидываешься на спинку безжалостно скрипящего стула.
- Нет, Зейд. Я не хочу, чтобы ты ее отпускал. Я хочу, чтобы ты отдал ее мне, - каждое слово отдает арктической стужей; это последний шаг, последняя ступень, прежде чем сорваться в бездну. Прямо сейчас еще можно отступить назад, обернуться к свету, обратиться к Богу… Но ты падаешь. - Однажды ты предлагал мне кого угодно - любую из твоих девочек, помнишь? Считай, что я выбрал. Ее.

Зейд думает, что ты шутишь. Он смотрит с той самой улыбкой, которую используют люди, которые вот-вот ожидают, что происходящее окажется розыгрышем. Затем морщины ползут гримасой удивления, близкого к шоку.
- Вы серьезно, отец?
- Ты думаешь, я бы поехал сюда в такой час, чтобы шутить? - скорее всего, ты единственный человек во всем районе, кто может позволить себе говорить с Зейдом вот так. Но у тебя действительно есть право. А он действительно должен тебе услугу. - Какая разница, кто именно… будет с ней?

Ты жалок. Ты противен сам себе. Тебе хочется в мясо разодрать лицо, каждую клеточку тела, изрезать ножом, забить под кожу иглы, вывернуть суставы наружу, позволить вспороть себе живот, а затем медленно, по миллиметру, вытаскивать внутренности. Так, чтобы ты оставался в сознании. Так, чтобы ты смотрел, чего в самом деле заслуживаешь.

Ты жалок - но ты хочешь ее. Ты хочешь ее так, что теряешь над собой контроль.

- Ну, хорошо, - в конце концов говорит Зейд, и тебе кажется, что ты провел целую вечность в аду, прежде чем тишина рассыпалась на миллиард песчинок. - Я думаю, этот вопрос вы сами решите… с Господом. Не мне вмешиваться в ваши отношения. Пойдемте.

Церковь учит, что каждый грех можно отмолить. Церковь учит, что Бог милостив. Церковь учит, что раскаявшийся грешник ценнее праведника, но что толку в твоих покаяниях? Ты знаешь, на что идешь - и все равно следуешь за Зейдом по коридору, спускаешься по шаткой лестнице, пересекаешь двор, заходишь в другое здание. Пахнет плесенью и нечистотами, но все это остается за границами восприятия. Просто идешь, механически отсчитывая шаги, пока, наконец, Зейд не открывает дверь и не заходит внутрь - ты тоже делаешь шаг и видишь.

Видишь и не слышишь больше ничего. Может быть, Зейд что-то говорит - а может, просто долго и выразительно смотрит на тебя, наблюдая с интересом исследователя. Решишься или нет. Обманываешь или действительно… Ты делаешь несколько шагов, подходишь к девушке вплотную и слишком, слишком жестко придерживаешь ее за подбородок, не позволяя опустить голову. А затем наклоняешься и целуешь; быстро, запальчиво, горячо - безответно. Однозначно. Так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, включая тебя самого.

Это - последняя капля.

- Тебя могут отпустить, - хрипло произносишь, глядя девчонке в глаза, - Прямо сейчас. Но после тебе придется пойти со мной.
[NIC]Claude Frollo[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/tTrSNEr.gif[/AVA]
[STA]***[/STA]
[LZ1]КЛОД ФРОЛЛО, 36 y.o.
profession: архидьякон Собора Парижской Богоматери;[/LZ1]
[SGN][/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

9

Тебе должно быть страшно, ты должна плакать навзрыд, умолять отпустить тебя, обещать, что никому не скажешь, что ты не видела лиц и не запомнила дорогу, пытаться доказать, что они ошиблись, что схватили не ту девушку, что ты ничего не знаешь, что твой отец заплатит сколько угодно - видела это в таком множестве фильмов, что даже не можешь вспомнить какой-нибудь конкретный; никогда не думала, что это может случиться с тобой.

В груди ноет и болит, сжимает рёбра, не даёт сделать глубокий вдох - раненное сердце рассыпается на осколки, предательство пропитывает кровь ядом, первая, самая искренняя твоя любовь сгорает дотла вместе с тобой. Феб - твой добрый, твой храбрый Феб, принц из девичьих грёз, рыцарь в сияющих доспехах, Феб - ожесточённые, злые глаза, заискивающая улыбка, Феб - отворачивающийся от тебя, не замечающий твоих слёз, не слышащий твоих криков.

Тебе должно быть страшно - не чувствуешь ничего, не хочешь чувствовать, только боль пока ещё пробивается сквозь вязкую пелену покорности судьбе. Раз за разом прокручиваешь в голове сказанные Фебом слова - почти равнодушно, отстранённо, никак не можешь поверить, никак не можешь принять. Всё это происходит не с тобой, не с тобой, не с живым человеком - с персонажем из телевизора, непродуманным, нелепым и угловатым, с плохо прописанными репликами и неправдоподобными чувствами. В тусклом полумраке комнаты от тебя остаётся только тело - ты исчезаешь, растворяешься и бесконечно, не понимая этого, оплакиваешь себя.

Оплакиваешь шестнадцатилетнюю девочку с разбитым сердцем.

Тебе, кажется, наплевать на всех бандитов, наплевать на все их возможные угрозы, наплевать на всё, что они могут с тобой сделать - слёзы катятся по лицу, но ты до сих пор не можешь испугаться. Разве могут они сделать тебе больнее, чем сделал Феб? Разве кто-нибудь в целом мире сможет? Ты думаешь - может быть происходящее правильно, ты думаешь - может быть так и должно быть, ты думаешь - может быть ты заслуживаешь (нуждаешься в) смерти, ты думаешь - заплачет ли хоть кто-нибудь по тебе, заплачет ли по тебе твой Феб...

Ты не сразу поднимаешь взгляд на вошедших в комнату - тусклый свет из коридора высвечивает потёртый линолеум и облупившуюся краску на стенах, и оборванный телефонный провод, гвоздями прибитый вдоль рассыхающегося плинтуса. Смотришь - медленно выпрямляешься, цепляешься за чью-то грязную обувь и растянутые спортивные штаны, и... Туфли и выглаженные брюки? Удивление мелькает всего на секунду вместе с глупой надеждой - ты смотришь на Клода Фролло и не понимаешь, ничего не понимаешь; мысли, до этого вертевшиеся только вокруг твоего Феба, немного сбиваются.

Что он делает здесь - может ли он тебе помочь, станет ли он тебе помогать, нужна ли тебе его помощь; что он делал в той квартире, как нашёл тебя, неужели он оказался единственным, кто хоть как-то обратил внимание на твои крики; помнит ли он тебя? Помнит ли, как ты танцевала на площади в годовщину пожара? Он так пугал тебя - когда ещё был жив Квазимодо, когда мир казался добрее, когда собор ещё не был пропитан криками и болью. Он так пугал тебя - но всё-таки была и разбитая коленка, и пластырь, и... Ты видишь его уже второй раз за сегодняшний слишком долгий вечер - второй раз он как будто заставляет тебя очнуться.

Сердце начинает стучать быстрее и вдоль позвоночника спускается липкий страх - холодной змеёй касается твоей кожи, ты вздрагиваешь всем телом, дёргаешь руками в беспомощной попытке вырваться, часто моргаешь, только сейчас понимая... С тобой могут сделать что угодно - за спиной у полузнакомого человека ты видишь ещё нескольких, чувствуешь их взгляды на себе. С тобой могут сделать что угодно - ты же смотрела телевизор, ты же видела громкие заголовки и первые полосы газет.

И заступничество Клопена тебя не спасёт - его здесь нет, есть только этот человек - его бывший друг, его нынешний враг?

Ты сжимаешь подлокотники стула, почти впиваешься ногтями в старый пластик - человек представляется Зейдом, человек начинает было красочно расписывать тебе всё то, о чём ты так часто слышала из новостных сводок, человек начинает - осекается, прерывает сам себя и выразительно смотрит на Клода Фролло.

Он не проронил ни слова с тех пор, как вошёл в эту комнату, застыл, как и прежде, ледяной статуей - на этот раз на нём нет сутаны и тени скрадывают черты его лица. Он смотрит на тебя - бесконечно долго, не обращая внимания ни на кого, кроме тебя; ты не понимаешь, что видишь в его взгляде, ты не понимаешь, что...

Он делает шаг - подходит к тебе и...

Его пальцы жёстко впиваются в твой подбородок - они сильнее, чем ты думала, теплее, чем тебе казалось, ты замираешь испуганной ланью перед ярким светом фар, почти не дышишь, с трудом сдерживаешь желание крепко зажмуриться и сделать вид, что тебя здесь нет и никогда не было. Он удерживает тебя - наклоняется и касается твоих губ своими, не позволяет отстраниться, целует - ты дрожишь. Широко распахиваешь глаза - всё ещё не понимаешь, он же не... Он же... Священник, так яростно ненавидящий тебя, постоянно прогоняющий тебя прочь из галерей собора - Квазимодо любил его, Квазимодо как мог пытался объяснить тебе...

Ты мотаешь головой, не веришь, не хочешь верить, его голос звучит слишком хрипло, его поцелуй всё ещё горит на твоих губах - тебе хочется исчезнуть, просто оказаться как можно дальше от этого места, от этих людей. Тот, кто представился Зейдом, смотрит на вас с почти сытой улыбкой, кивает, подтверждая сказанное - тебя действительно отпустят, если ты пойдёшь с ним.

- Нет! Нет... Вы не можете! Отец... Вы... - ты, кажется, больше просто не можешь плакать, слёз не остаётся и из горла вырывается только слабый всхлип. Он не может...

[NIC]Esmeralda Trouillefou[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/kf5H3T7.gif[/AVA]
[STA]innocence[/STA]
[LZ1]ЭСМЕРАЛЬДА ТРУЙЛЬФУ, 16 y.o.
profession: танцовщица на городской площади[/LZ1]
[SGN]досье[/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

10

Если бы ты мог думать, если бы хоть какая-то часть тебя в этот момент могла думать, если бы ты уподобился человеку на короткое мгновение… Ты бы ожидал чего угодно. Укуса. Попытки отстраниться. Проклятий. Угроз именем отца. Плевка в лицо - потому что только этого и заслуживаешь. Или, может быть, всего сразу; не тебе, проклятому церковнику, прогнившему насквозь вместе со своей Церковью, прикасаться к бушующему пламени юности. Не тебе, старику, даже не перешагнувшему порог сорокалетия, мечтать припасть губами к ее губам, к ее гладкой коже, к ее… Все это не тебе, все это не для тебя. Узкая, холодная постель, твердые каменные плиты под ноющими коленями, визжащие дьявольским смехом узлы на плети - ты не заслуживаешь большего. Оставь. Уйди. Не смей.

Но ты смеешь. Ты целуешь ее и почти надеешься получить в ответ проклятия, а вместо них… Лучше бы проклинала, лучше бы ненавидела, но девчонка плачет. Девчонка протестует. Девчонка зовет тебя “отец”, и одно короткое слово делает больнее, чем каждый удар, должный усмирить твою мятущуюся плоть. Чем все удары вместе взятые. Отшатываешься, словно на мгновение самое красивое создание на планете превратилось в гремучую змею, делаешь несколько шагов назад, не чувствуя ног. На лице Зейда отражается непонимание, о да, конечно, ты представляешь, как бы он справился с этим “нет, вы не можете”. Пара пощечин примирила бы девчонку с реальностью, но твоя собственная реальность ускользает из вмиг похолодевших пальцев. Мир рассыпается на уродливые осколки: в одном качается на проводах лампа, в другом виден грязный пластик стула, в третьем плесень ползет по стене, в четвертом - твое собственное, побледневшее, как у мертвеца, лицо.

- Отец? - голос Зейда звучит как через толщу воды, ты будто находишься на самой невероятной глубине, и воздуха почти не осталось. Достаточно просто сделать вдох, чтобы захлебнуться. Чтобы все это кончилось одним твоим оглушительным падением.
- Она отказалась, - и вода не льется в раскаленную глотку, только сырой подвальный воздух слегка касается связок; голос хрипит, как будто ему приходится подниматься из самой темной бездны ада по ржавым трубам. Как будто? - Она сказала “нет”. Это ее выбор.

Если не быть слишком упорным в своем грехе, его удастся обернуть вспять? Но разве не ты грезишь о маленькой уличной плясунье уже который год, вопреки не только Божьим - человеческим законам? Разве не ты приехал сюда, повинуясь зову собственного тела, а не разума? Разве не ты предложил Зейду то, о чем уже готов тысячу раз пожалеть? Разве не ты, Клод? Неужели ты думаешь, что после такого тебе будет позволено вернуться?

Ты выходишь в коридор, хотя пол качается, будто палуба корабля в шторм. Ловишь ускользающее сознание - держишься за стену, пытаешься надышаться, но воздуха с каждой секундой становится все меньше. Хочется сорвать с шеи бельмо колоратки, хочется расстегнуть ворот рубашки, хочется спастись - сам не замечаешь, как короткие, аккуратно подстриженные ногти впиваются в кожу чуть ниже ключиц. Боль должна отрезвить, но от нее сознание мутится еще больше; психика привыкает и подстраивается, ничто больше не приносит облегчения и не возвращает рассудок. Ничто больше не может тебе помочь - ты отвернулся от Бога ради плотского наслаждения, но даже не можешь сделать полноценный шаг в объятия Дьявола. Ты жалок. Ты не заслуживаешь жизни.

Лоб пылает, ты весь пылаешь, сгорая в очистительном пламени костра, который сам развел в своей душе. Кажется, температура действительно поднимается, отсекает звуки и любое движение рядом, если оно вообще есть. Проходит всего около пяти минут - по ощущениям пытка собственной беспомощностью и унижением длится вечность, но все-таки ты возвращаешься к жизни. Это не воскрешение Лазаря, это не феникс, возродившийся из пепла. Ты похож на оживший труп с лицом землистого цвета, с мелкими, омерзительными каплями пота над верхней губой, с горящими, до сих пор безумными глазами…

Трешь лицо, лохматишь идеально лежащие волосы, снова приглаживаешь их, усилием воли заставляешь себя застегнуть рубашку. И осекаешься на середине движения, вдруг услышав крик. Ее крик. Он доносится из-за двери, разрывает барабанные перепонки, проходит навылет через твой раскаленный мозг. Девчонка кричит. Девчонка…

Зовет.
Тебя.

Ты медлишь. Ты снова проводишь по груди короткими ногтями, хотя под ними уже видны полумесяцы крови, бурые в полумраке коридора. Пытаешься сдержаться. Пытаешься сделать шаг в сторону от двери. Пытаешься… но только застегиваешь рубашку дрожащими от напряжения пальцами, ощущая, как черная ткань льнет к свежим царапинам, а затем снова распахиваешь дверь. Без драматизма, но от тебя все равно шарахаются, как от черта; вздрагивает даже Зейд, смотрит долю секунды, а затем кивает. Как будто понимает.
Как будто все понимает.

- Теперь ты согласна? Пойдешь со мной? - перед глазами все плывет и двоится, тебе бы посмотреть на девчонку, но не получается как следует сфокусировать взгляд. Сердце подскакивает к гортани, колотится, как перепуганная птица, норовит выбраться наружу - ты не веришь в происходящее. Ты не веришь в то, что делаешь - но плясунья соглашается.

- Пусть приведет себя в порядок, - голос Зейда рикошетит от стен, гулко отдается в пульсирующей подступающей мигренью голове. - Отец, если вам нужно… умыться, дверь в конце коридора. Потом мои ребята довезут, куда скажете.

“И давайте уже закончим с этим” - сквозит между усталых интонаций человека, которому, должно быть, слишком тяжело наблюдать за чужим грехопадением. А может, даже такому, как Зейд, не хватает выдержки на издевательства над ребенком.

Ребенком.
Она же почти ребенок, Клод.

- Спасибо. - голос все еще хрипит, глаза все еще горят, но лицу (почти) возвращается привычная сдержанность любых мимических движений. Холодная вода, старательный взгляд мимо зеркала и несколько долгих вдохов довершают остальное. К машине ты выходишь практически привычным собой, и только мысль о том, что рядом будет сидеть она, переворачивает внутренности раскаленной кочергой.

- Доброй ночи, отец, - несмотря на все, что произошло и что еще произойдет, Зейд дожидается благословения, привычно склоняет голову. - Я приду на исповедь в субботу. Если что-то случится… - его взгляд на мгновение выстреливает в сторону машины и кажется стальным в отсвете фар. - У вас есть мой номер.
[NIC]Claude Frollo[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/tTrSNEr.gif[/AVA]
[STA]***[/STA]
[LZ1]КЛОД ФРОЛЛО, 36 y.o.
profession: архидьякон Собора Парижской Богоматери;[/LZ1]
[SGN][/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

11

Ты росла - ходила в школу, витала в облаках, после уроков сбегала в ближайший парк, слушала громкую музыку в дешёвых, хрипящих наушниках, танцевала под раскидистыми деревьями, пряталась от запрещающих ходить по траве табличек. Дружила с Джали, выпрашивала у Клопена новые ленты, беззвучно плакала во время растяжки, гордо смотрела на судей, выполняя программу. Время шло - бросила гимнастику, бросила школу, под молчаливым покровительством Клопена расправила крылья и полетела, выпорхнула на парижские площади, чувствовала себя счастливой, чувствовала себя свободной.

Клопен пытался тебя предостеречь - не раз заводил разговор, терялся под твоим взглядом так, как не терялся больше ни перед кем. Что он хотел тебе сказать? Попросить быть осторожнее, объяснить, что он не всегда сможет быть рядом и не всегда его слово сможет тебя спасти? Объяснить, что ты уже не ребёнок и с каждым твоим прожитым годом вокруг жаркими огнями расцветают новые опасности?

Клопен никогда не стремился тебя связать, позволял тебе всё, ты чувствовала себя защищённой за его спиной, чувствовала его силу - тебе уважительно кивали охранники ночных клубов, профессиональные нищие здоровались и обещали заглянуть на воскресный ужин, тени в переулках отшатывались, узнавая тебя. Одиннадцатый округ был твоим домом - остаётся домом и сейчас, зачем, зачем тебе понадобилось покидать его?

Во всём виновата только ты одна, нужно было слушать Джали, нужно было слушать Клопена, нужно было... Если бы ты не пошла с Фебом, если бы ты не соврала отцу, если бы...

Реальность происходящего ощущается поцелуем на губах и солью высохших слёз, сердце заходится в истерике и тебе становится нечем дышать - апатию сменяет паника, ты дёргаешься в своих путах, бестолково пытаешься вырваться. Стул скребёт по полу - твоих небольших сил хватит на то, чтобы доломать старый пластик, но что потом, что потом, Эсмеральда? Тебе некуда бежать, ты не можешь даже представить, что с тобой будет - Клод Фролло отшатывается как от удара.

Как будто ты причиняешь ему боль - он пугает тебя сейчас даже больше, чем в полумраке собора, он бледнеет, его лицо становится совсем мёртвым, и ты зажмуриваешься от страха. Ты ждёшь чего угодно, но только не его неверного голоса - она сказала "нет", она отказалась; ты слышишь звук его удаляющихся шагов.

Ты слышишь хриплый смех - к тебе подходят ближе, сдёргивают со стула, быстро отвязывая обветшалые верёвки, их руки жадно ползут по твоему телу. Их голоса отражаются от стен крошечной комнаты, тебя крепко удерживают за кровящие запястья, ты ещё не понимаешь - слабо дёргаешься, вздрагиваешь от их слов. Никак не можешь сфокусироваться на их лицах, не можешь даже понять, сколько их - смеются, обещают показать, что такое настоящий мужчина, под одобрение главаря дёргают твою майку, ты слышишь, как трещит ткань. Ты вскрикиваешь, когда чья-то ладонь сжимает твою грудь, начинаешь рваться - тебя хватают за волосы, больно бьют по лицу, разбивая губу.

Ночной кошмар, это всё просто ночной кошмар, этого не может происходить здесь и сейчас - тебе удаётся вырваться, ты забиваешься в угол, но это лишь короткая передышка. Кажется, их всё-таки трое или четверо, тебя снова хватают, прикладывают головой о стену - под окрики Зейда и едва слышный тебе приказ не убивать. Перед глазами всё плывёт, тебя тошнит от ощущения крови на языке.

Кричать бесполезно, ты знаешь, на крик может прийти тот, кого ты боишься ещё больше.
Кричать бесполезно - ты кричишь. Ты зовёшь.

- Отец! Отец! - от собственных криков тебе становится страшно, голова разрывается от боли, тебе так больно, тебе так плохо, ты не знаешь, что делать, если он не придёт; ты не знаешь, что делать, если он придёт. Ты согласна на всё, что угодно, лишь бы тебя вытащили отсюда, увезли подальше, лишь бы не касались грязными руками, лишь бы не... Его нет так долго, что ты успеваешь поверить, что он ушёл - но Зейд делает знак обождать и вы все замираете, ты повисаешь в их руках.

Его нет так долго - минута кажется тебе вечностью, ты крупно дрожишь и тебя встряхивают, грубо приказывают успокоиться. Майка надорвана и почти не скрывает грудь, тебе не дают прикрыться, с губы медленно капает кровь, твоя голова опускается ниже с каждой секундой, локти выкручены назад. Проходит несколько минут-вечностей - на пороге снова появляется он, ты пытаешься заглянуть ему в глаза.

- Заберите меня отсюда... - ты выдыхаешь так тихо, почти на грани слуха, но он слышит, он понимает, как понимает и Зейд. Удерживающие тебя руки сразу исчезают и ты почти падаешь, но всё-таки умудряешься удержаться на ногах, судорожно пытаешься прикрыться - на тебя больше никто не смотрит.

В ушах звенит, ты двигаешься на автомате, тебе помогают вытереть кровь и даже впихивают какую-то кофту, натягивают на плечи - ты смотришь на них почти безучастно, не веришь, что всё закончилось, не понимаешь, что всё может только начинаться. Ты автоматически кутаешься в кофту, пахнущую крепкими сигаретами, нащупываешь молнию, застёгиваешь под горло - тебя провожают до машины, поддерживают, выводят на улицу. Ты наступаешь в глубокую лужу прямо на выходе из подъезда, но никто не обращает внимания - в том числе и ты.

Машина та же, в которой тебя привезли сюда, ты узнаёшь пинетки и всё ещё незнакомую икону, забиваешься в дальний угол на заднем сидении, с тобой больше никто не садится, не подпирает плечами, не угрожает ножом - хочешь забраться на сидение с ногами, свернуться в комок, но смотришь на свои босые промокшие ступни и не можешь, всё-таки не можешь. Тебе остаётся только ждать, ты нервно комкаешь подол юбки, стараешься не смотреть на водителя, опускаешь глаза - дыхание медленно успокаивается, но ты всё равно чувствуешь себя приговорённой к казни.

Дверца машины за Клодом Фролло захлопывается со звуком упавшего лезвия гильотины.

[NIC]Esmeralda Trouillefou[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/kf5H3T7.gif[/AVA]
[STA]innocence[/STA]
[LZ1]ЭСМЕРАЛЬДА ТРУЙЛЬФУ, 16 y.o.
profession: танцовщица на городской площади[/LZ1]
[SGN]досье[/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

12

Холодная вода остается на кромке коротких волос у самого ворота рубашки, обжигает каплями, смешивается с ночным воздухом, кусает и отрезвляет, как разряд тока, пущенный под ногти. Неровными пятнами расползается по черной ткани, но этого не заметить в темноте. Ты выглядишь почти так же идеально, как выглядел до приезда в эти парижские фавелы, разве что бледнеешь сильнее обычного; разве что металл во взгляде становится раскаленным. О, как тебе хочется прижечь этим раскаленным металлом собственные ладони! Или сразу вспороть горло, но тогда смерть придет слишком быстро, а ты заслуживаешь страданий. За то, что уже сделал - за то, что собираешься сделать, едва только окажешься в своей небольшой квартире, отрезанный от всего остального мира. От всего остального мира, кроме нее. Темнокожая девчонка съеживается на заднем сидении и кажется еще меньше, чем раньше. Помедлив, занимаешь место рядом, выдерживая дистанцию и не решаясь коснуться даже взглядом. Впереди располагаются парни Зейда, оглядываются на тебя, дожидаются короткого кивка, и трогаются с места.

Пальцы, еще несколько минут назад сжимавшие ее подбородок, то и дело прошибает такая дрожь, что приходится сомкнуть их в замок. Искусанные губы кровят, кровит в мясо расцарапанная грудь, но ты бы предпочел, чтобы крови было еще больше. Пусть стрелы вонзятся в тело, пусть это будут камни, пускай, ты заслуживаешь мучительной и страшной смерти; пусть тебя растерзают львы - но Господь не снизойдет до такого милосердия. Тебе не уподобиться святым мученикам, пострадавшим за веру, ты страдаешь только от собственного греха, который сам же и выбрал. Ведь у тебя был выбор, Клод, но каждую секунду ты выбирал неправильно.

Машина летит по парижским улицам и кажется катафалком, запряженным адскими гончими - наверное, так должно выглядеть грехопадения человека, который так долго был примером для многих? Сатана должен хохотать от восторга, а хор демонов вторить ему, но вместо этого слышишь только какую-то популярную мелодию из колонок. Парень впереди слегка покачивает головой в такт, второй вполголоса ворчит на ремонтные работы, город за окном выглядит… обычно. Все вокруг выглядит обычно, только твоя собственная душа навсегда сломана. Растоптана в мелкое крошево. Смешана с грязью.

Тебе уже никогда не стать прежним, Клод.
Может быть, в какой-то другой религии грех соскользнул бы с твоих усталых плеч, смытый кровью. Христианство допускает лишь раскаяние, но что толку в покаянных молитвах и любых наказаниях, если ты знаешь, что не будешь прощен?

И если ты не будешь прощен, к чему останавливаться?

Твой самый страшный грех сжимается в комочек и старается раствориться в темноте салона. Ты даже не уверен, что девчонка позволяет себе дышать: босая, избитая, испуганная, грязная, она похожа на затравленного зверька, уже не способного даже укусить, разве что скулить. Протяни руку - и будет жаться к земле, но не сопротивляться. Больше не будет. Она сделала свой выбор, и от мысли об этом вмиг делается так тошно, что хочется велеть остановить машину, чтобы не испортить наверняка дорогие чехлы. Прикрываешь рот ладонью, делаешь пару глубоких вдохов, сглатываешь, чувствуя, как во рту раз за разом образуется горькая слюна, и из последних сил смиряешь свою плоть. Так-то у тебя получается, да, Клод? Так-то ты будто держишь себя в руках.

Вы добираетесь до нужного дома слишком быстро. Парни Зейда помогают девчонке подняться вместе с тобой на нужный этаж, хотя скорее следят, чтобы она не сбежала; ты бы предпочел, чтобы она сбежала. Твой рассудок качает, как гигантскую ладью на неспокойных водах северного моря - грех качается над головой лезвием огромного маятника. Кажется, что вся кровь отступает от лица, но не приливает ни к одному из органов, ты просто сохраняешь мертвенную бледность; держишься прямо, говоришь твердо, благословляешь привычно… Привычно запираешь дверь изнутри на оба замка и поворачиваешься к плясунье.

И замираешь.
Как несчастный, долго мучимый голодом, не решается прикоснуться к пище, потому что боится, что не сможет остановиться и упадет замертво. Как зверь, выросший в неволе, не может сделать шаг за пределы клетки, потому что не верит, что там существует жизнь. Как человек, любивший одного Бога, не способен…

Делаешь шаг - и снова останавливаешься. Лоб прорезают глубокие морщины, будто кто-то в шутку разбивает уродливую посмертную маску, воздух застревает в горле, не может добраться до горящих легких. Ты просто стоишь и смотришь на нее несколько мучительных секунд, умирая и возрождаясь каждую сотую долю мгновения. А затем устало закрываешь глаза ладонью.

- Я не трону тебя... дитя, - обращение вонзается в язык огромной иглой, пригвождая его к нёбу; тебе хочется зарыдать от собственного бессилия, но голос - голос почти не дрожит. - Ванная за этой дверью, - на то, чтобы указать направление рукой, не хватает сил, и ты просто слегка киваешь в нужную сторону. - Можешь взять вещи моего брата. Возможно, там найдется что-то по размеру. А затем… уходи.

Убирайся. Исчезни навечно. Позволь мне никогда не вспомнить, какую ошибку я (чуть не) совершил.
[NIC]Claude Frollo[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/tTrSNEr.gif[/AVA]
[STA]***[/STA]
[LZ1]КЛОД ФРОЛЛО, 36 y.o.
profession: архидьякон Собора Парижской Богоматери;[/LZ1]
[SGN][/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

13

Клод Фролло садится на заднее сидение машины - с идеально ровной спиной и дрожащими руками, застёгнутый на все пуговицы, закрытый от всего мира. Он не смотрит на тебя, не касается, не произносит ни слова, ты не можешь поймать его взгляд - боишься того, что ты можешь в нём увидеть. Пинетки покачиваются на зеркале заднего вида, водитель включает радио, машина идёт ровно и послушно, ночной Париж ещё не спит - переливается огнями фонарей, звенит долетающим смехом пьяных компаний.

Париж дышит расцветшей наконец весной и безумным маем - за окном пролетают тёмные переулки и бары, яркие вывески клубов, уснувшие витрины магазинов, перекрытые площади, мрачные парки, замершие в ожидании утра цветы.

Ты не знаешь, который час, щуришься, пытаешься разглядеть цифры, но перед глазами всё плывёт - подсветка слепит и ты зажмуриваешься, не решаешься пошевелиться, боишься сломать хрупкое безвременье. С тобой не может произойти ничего плохого - пока вы в пути, на самой границе, пока негромко играет радио и пока Клод Фролло не смотрит на тебя. Ты мечтаешь о том, чтобы эта поездка длилась вечно, ты мечтаешь о том, чтобы она закончилась как можно быстрее - путаешься в паутине неопределённости, дёргаешься, увязая ещё сильнее.

Тебя трясёт, ты съёживаешься в комок, жмёшься к дверце машины - конечно, заблокированной, но тебе даже не приходит в голову проверить. Пережитое давит на грудь, наваливается отупением, кажется таким далёким - как ты была счастлива ещё несколько часов назад, когда Феб держал тебя за руку, когда Феб улыбался тебе. Увидишь ли ты его ещё хоть раз? Захочешь ли увидеть?

Виноват ли он в том, что ты...

Ты не сразу понимаешь, что снова плачешь, не видишь ничего сквозь пелену слёз, вздрагиваешь всем телом, сдерживая рыдания, кусаешь разбитые губы. На языке остаётся вкус слёз и крови - на губах всё ещё невидимым клеймом горит его поцелуй, стирая всё хорошее, что когда-либо случалось с тобой. Стирая его помощь - как он смотрел тогда на тебя, о чём он думал, когда отрывистыми движениями касался кожи? Ты думала, что это взгляд ненависти, ты думала, что он только и мечтает чтобы ты исчезла, перестала существовать, ты думала...

Машина останавливается резко, водитель глушит мотор, выжидающе барабанит по рулю - музыка стихает, его напарник открывает дверцу и почти вытаскивает тебя наружу. Ты не сопротивляешься, у тебя просто не осталось сил - последние ты истратила на то, чтобы позвать Клода Фролло.

Во дворе его дома темно и пусто, ты в слабой, глупой надежде поднимаешь глаза, ищешь хотя бы одно горящее окно, ищешь чьё-нибудь неравнодушное лицо - под самой крышей замечаешь неверный свет, но почти сразу понимаешь, что это просто отражение уличного фонаря. Ты могла бы закричать сейчас, но из машины выходит водитель и больше не спускает с тебя глаз - тебя провожают молчаливым конвоем. Ты могла бы закричать, ты могла бы попытаться сбежать - тебя бы тут же поймали и... Вернули бы туда?

Ты сделала свой выбор, один из череды приведших тебя сюда - ты выбрала священника со страшными глазами.

Он держится чуть впереди, достаёт связку ключей, уверенно отпирает дверь - и должно быть дрожь в его пальцах тебе только почудилась. Сейчас он спокоен, ты не улавливаешь смысла его слов, но диким зверем чувствуешь интонацию - его голос твёрд и сух. Тебя заставляют пройти внутрь, ты смотришь из-за его спины испуганными глазами, наблюдаешь, как те, кто похитил тебя, склоняют перед ним головы, получая благословение - и уходят, оставляя тебя ему.

Ты отступаешь назад пока не упираешься в стену, прижимаешься к ней - никак не можешь поверить, что всё это происходит с тобой. Закрытая на два замка дверь заставляет тебя дёрнуться как от удара, ты сбивчиво выдыхаешь, с ужасом смотришь на него, почти готовая умолять - отпустить, не трогать, позволить уйти. Почти - голос исчезает, ты только хватаешь ртом раскалённый воздух, не можешь произнести ни слова, не можешь двинуться с места.

Он так смотрит на тебя - ты теряешься в его взгляде, словно загипнотизированная подаёшься чуть вперёд, еле заметно, коротким, рваным движением. Он так смотрит на тебя - ты отшатываешься, хочешь оказаться ещё дальше от него, но бежать больше некуда; от твоих босых ног на потемневшем от времени паркете остаются грязные следы.

Время растягивается, ты смотришь ему в глаза, не в силах отвести взгляд, жмёшься к стене - и молчишь, молчишь, молчишь. Время растягивается и его голос вспарывает оглушительную тишину острым ножом, он прикрывает глаза ладонью, ты слышишь его усталый вздох, слышишь его слова, не веришь - вот так просто? Ты медленно поднимаешь руку, касаешься своих губ - на тонких пальцах остаются капли крови и его жадный, искренний поцелуй.

Ты несмело делаешь шаг к указанной им двери, боишься резких движений, но и боишься медлить, боишься, что он передумает, боишься, что ты всё не так поняла, боишься, что... За дверью действительно оказывается ванная, ты не выдерживаешь, с неожиданно громким звуком закрываешь за собой хлипкую защёлку - она не остановит его, захоти он войти, но сейчас дарит тебе иллюзию безопасности, иллюзию одиночества. Ты наконец остаёшься одна - медленно сползаешь по двери на пол, обнимаешь свои колени.

Нижняя губа дрожит как у ребёнка, вот-вот собирающегося расплакаться во весь голос.

Ты просто хочешь чтобы это всё оказалось кошмаром, чтобы ты проснулась в своей постели и поняла, что это был только сон, что на самом деле всё хорошо - и Феб всё ещё улыбается тебе. Ты бы позвонила ему среди ночи - он бы выслушал, успокоил, предложил приехать как можно скорее, он бы говорил тебе, что всё хорошо, он бы поклялся, что никогда бы так не поступил, что он всегда сможет защитить тебя.

В зеркале отражается твой затравленный взгляд. Ты поднимаешься на ноги, чуть пошатываясь, медленно расстёгиваешь чужую кофту, смотришь на себя - твоё отражение проводит пальцами по волосам, аккуратно ощупывает гематому на голове. Кофта падает на пол, ты двигаешься словно во сне, ты ощущаешь реальность сном - открываешь горячую воду в душе, ванную быстро затягивает паром. Зеркало запотевает, мутнеет, всё вокруг исчезает и становится почти совсем не страшно - ты механически раздеваешься, оставляя одежду разбросанной, и встаёшь под тяжёлые струи воды. Вода смывает грязь и засохшую кровь, ты подставляешь ей лицо, не думаешь о будущем, не думаешь ни о чём, вода смывает слёзы и чужие прикосновения, страх и липкие взгляды.

Где-то совсем рядом, за стеной, существует внешний мир - и Клод Фролло.

[NIC]Esmeralda Trouillefou[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/kf5H3T7.gif[/AVA]
[STA]innocence[/STA]
[LZ1]ЭСМЕРАЛЬДА ТРУЙЛЬФУ, 16 y.o.
profession: танцовщица на городской площади[/LZ1]
[SGN]досье[/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

14

Воздух застревает в горле, не может добраться до горящих легких. Ты чувствуешь, как внутри все больше и больше сжимается с каждой секундой, как будто каждая клетка тела собирается исчезнуть из бытия, раз и навсегда прекратив твое существование. О, это было бы прекрасно, не будь ощущение всего лишь иллюзией. Тебе нечем дышать, тебе незачем дышать, ты не знаешь, что делать дальше. Все, что ты хочешь - чтобы девчонка ушла и больше не показывалась тебе на глаза. Разве это много? Разве ты не заслуживаешь передышку длиной в оставшуюся жизнь - и кажется, что осталось не так уж много.

Ты задыхаешься. Не смотришь на нее - и все равно задыхаешься, будто маленькая уличная плясунья крадет весь кислород, какой только есть в твоей небольшой квартире. Жадная, глотает его, пожирает вместе с душой, с измученным, истерзанным сердцем, вместе с Богом и Святой Церковью… Она уничтожает твою жизнь по крупице, сама не осознавая этого; смотрит своими огромными заплаканными глазами - ты не видишь этого, но ощущаешь кожей. Ощущаешь взгляд и понимаешь, что еще несколько секунд друг напротив друга в коридоре - и… Но она все-таки позволяет себе двинуться с места, осторожно обходит тебя и через четверть мгновения прячется за лязгнувшей защелкой ванной комнаты. Ты выжидаешь еще немного и только потом делаешь неверный шаг к стене, хватаясь за белую, шершавую поверхность, которая тут же обращается иглами. Прислоняешься спиной, прячешь лицо в ладонях и весь трясешься, как в лихорадке; посмертная маска мертвенно-бледной кожи искажается гримасой истерики, ты бы плакал, если бы сумел, но слез нет - только беззвучные, сломанные у самого основания судорожные вздохи.

Шорох струящейся воды разбивает тишину, приводит в чувство хотя бы на несколько минут. Этого хватает, чтобы отступить от стены, пригладить неясно когда растрепавшиеся волосы, добраться до кухни и хотя бы помыть руки. Избавиться от багровых полукружий под ногтями, плеснуть ледяной водой в лицо - капли впиваются в кожу, словно крохотные жала невидимых ос, но не могут отогнать мысли.

Она там. В твоей ванной, обнаженная, стоит под упругими струями душа, подставляя им свое тело. Точеная фигурка выгибается, видишь ее сквозь пар, стоит только закрыть глаза; вода стекает по плечам к груди, омывает ореолы сосков, бежит ниже, по плоскому животу, по бедрам, и теряется каплями… Ты был бы готов выпить даже ту воду, в которой она омоет свои запыленные маленькие ступни. Ты был бы готов на все - ты готов на все, достаточно просто открыть дверь. Защелка слишком хлипкая, не выдержит даже одного сильного толчка.

- Пресвятая Дева, смилуйся, - шепот похож на предсмертный хрип; ты упираешься лбом в кухонный шкафчик, жмуришься так, что становится больно, вновь впиваешься в изодранную кожу короткими ногтями. Прямо сквозь ткань, это почти не помогает, но заставляет глупо замереть между двумя ударами сердца. Так, чтобы не сделать еще хуже.

Только когда тишина вдруг возвращается, ты, наконец, приходишь в себя. В голове бьется какая-то мысль, но пальцы будто наливаются свинцом, никак не могут ухватить ее за хвост. Секунда. Две. Три. Ты оказываешься у ванной, замирая уродливой кляксой на светлом фоне. А затем коротко стучишь и говоришь.

- Ты можешь взять полотенца и халат, - сухие, колкие звуки с трудом процарапываются сквозь горло, стелятся в щель между дверью и косяком, и ты готов прижаться к ней губами; ты готов высечь себя плетью до капель крови, сорвавшихся с кожаных полос и осевших на белых стенах. - Комната Жеана напротив ванной. Там есть одежда и обувь. Я буду в кабинете.

Как будто хочешь сказать “я не трону тебя, не бойся” - но в голове бьется “я не приближусь к тебе ни на шаг, потому что моего самообладания недостаточно, чтобы справиться с твоей красотой”. Выдержка трещит и расходится, будто старая ткань, наскоро обработанная неумелой швеей. Выдержки хватает на то, чтобы отшатнуться от двери, сделать пару шагов и прижаться к ближайшей стене лбом; ты кажешься себе глупцом, который ведет себя, словно герой паршивой пьесы, изображающий страдания, но руки трясутся, но колени подгибаются, но жар накрывает резкой волной, вызывая головокружение и тошноту. Весь остаток сил уходит на то, чтобы добраться до комнаты, держась за книжный шкаф с таким отчаянием, как старик, не желающий сдаваться смерти, цепляется за ошметки своего существования.

Ты чувствуешь себя таким старым, таким разбитым, таким изломанным, что удивился бы, как до сих пор умудряешься жить - но в тебе не осталось сил на удивление. Опираешься на широкий письменный стол двумя руками, склоняешь голову и содрогаешься от очередного приступа рыданий - сухого и беззвучного. Господь не дарует тебе милости, не облегчает страдания, и ты понимаешь, что заслужил каждое мгновение этой муки; ты не споришь, ты бы рухнул на колени перед распятием, ты бы умолял Его, но знаешь, что не добьешься прощения. Никогда, только не за это, и даже грех, совершенный наполовину, все равно остается грехом. Даже если ты больше никогда не притронешься к девчонке, это не поможет. Ничто уже не поможет.

Рыдания не приносят ли слез, ни облегчения. Голова разрывается нестерпимой болью, грудь отзывается саднящей и ноющей; осколками сознания вспоминаешь о том, что стоит обработать царапины, чтобы избежать заражения. Впрочем, даже такая смерть стала бы для тебя милостью - вместо этого достаешь аптечку, избавляешься от запыленного пиджака, белой полосы колоратки, расстегиваешь несколько верхних пуговиц рубашки и…

Кажется, что в нос ударяет запах гнили и трупной вони; на самом деле, твоя разодранная грудь пахнет только крупицами металла пополам с ароматом кожи и простых косметических средств. Вытираешь спиртовыми салфетками подсохшую кровь, наносишь перекись, хотя в ней нет никакой нужды, и ждешь. Просто ждешь, уставившись в стол; рядом с аптечкой все еще лежит житие святого Франциска, четки, перьевая ручка, какие-то бумаги, наброски статьи… Все, что было частью твоего мира до - в мире после остается только выжженная, навеки проклятая душа. И боль, от которой не существует лекарства.
[NIC]Claude Frollo[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/tTrSNEr.gif[/AVA]
[STA]***[/STA]
[LZ1]КЛОД ФРОЛЛО, 36 y.o.
profession: архидьякон Собора Парижской Богоматери;[/LZ1]
[SGN][/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

15

Ты закрываешь глаза - расплываются остатки косметики, полустёртая тушь собирается в уголках глаз, комками склеивает ресницы. Ты закрываешь глаза - и так легко становится забыть о сегодняшнем вечере, и так легко становится вычеркнуть воспоминания, и так легко становится представить, что этого никогда не происходило, просто не могло происходить.

Вода бережно касается твоей кожи, прозрачные струи уносят с собой всю пыль и грязь чужих рук, уносят горечь и страх, вплетаются в кудри, ласково гладят - ты представляешь, что стоишь в собственной ванной, за стенкой громко работает телевизор и Клопен бурно радуется забитому голу. Ты представляешь, что сейчас только начало дня и ты проснулась после чересчур яркого кошмара с колотящимся в груди сердцем, долго лежала в постели, не в силах успокоиться, но всё-таки встала - поспешила за утешением.

Ты стоишь под горячим душем так долго, что сморщиваются подушечки пальцев, а кожа почти горит.

Не глядя делаешь ещё горячее, жмуришься от жара, хватаешь ртом воздух, захлёбываешься водой - вздрагиваешь и рывком закрываешь кран. Всё заканчивается - в голове звенящая пустота, ты чувствуешь себя новорожденной, только-только пришедшей в этот мир, ты чувствуешь себя свободной от страха и сомнений. Твои глаза всё ещё закрыты - по телу стекают стремительные капли воды, рисуют узоры на твоей тёмной коже, ты тяжело дышишь, распаренная, наполненная чистотой юности. Твои глаза всё ещё закрыты - ты так стремишься продлить это ощущение как можно дольше, ты так не хочешь возвращаться в реальность.

Реальность врывается в твои фантазии его холодным голосом - ты вздрагиваешь всем телом, пошатываешься словно от удара, хватаешься за стенку, скребёшь ногтями по кафелю, бездумно сжимаешь пальцы.

Он так близко - тебе кажется, что ты можешь услышать его дыхание, вас разделяет только тонкая дверь и его слово, несколько мучительных секунд ты почти ждёшь, что он ворвётся к тебе и... Ничего не происходит, ты слышишь его удаляющиеся шаги, тебя медленно охватывает дрожь и холод, по коже идут мурашки и ты оглядываешься - замечаешь и полотенца, и халат, в тягучем тумане протягиваешь руку.

Халат кажется чистым, ты заворачиваешься в него и почти тонешь - на мгновение вдыхаешь незнакомый запах. Халат закрывает тебя полностью, доходит до пят, тебе приходится подвернуть рукава и туго завязать пояс. Привычными движениями убираешь лишнюю влагу с волос, встряхиваешь головой - брызги разлетаются во все стороны, попадают на запотевшее зеркало. Ты подходишь к нему ближе, робко прижимаешь ладонь к стеклу, оставляя смазанный отпечаток - стираешь сразу же, проявляя своё всё ещё испуганное лицо.

Волосы тугими, влажными кудрями спадают на плечи, глаза без следа косметики кажутся ещё больше - краснота спала и ты выглядишь почти обычно. Чужой халат мешает забыть, но ты стараешься не думать - делаешь глубокий вдох и чувствуешь только запах стирального порошка.

Ты боишься - защёлка открывается с оглушительно громким звуком, ты напрягаешься всем телом, глупо придерживая дверь за ручку судорожно сжатыми пальцами как будто это сможет помочь... Ты боишься - через несколько секунд всё-таки рискуешь выглянуть в коридор, цепляешься взглядом за белеющую в полумраке дверь и быстро решаешься. Ты устала - наверное, бояться ты устала тоже.

Он вполне может ждать тебя там, за этой дверью, но тебе уже всё равно, ты закусываешь губу и почти смело делаешь шаг - в комнате Жеана темно и ты наощупь щёлкаешь выключателем, свет вспыхивает старой лампочкой под потолком. В комнате Жеана пусто и замок на двери не в пример крепче, ты закрываешь его за собой на два оборота и расслабляешься - опускаются напряжённые плечи, разжимаются сведённые судорогой пальцы. Ты стараешься не думать - простые действия занимают тебя целиком, ты следуешь не-своему плану, подходишь к встроенному шкафу, тебе сейчас нужно найти одежду и сбежать из этой квартиры как можно дальше, и никогда больше не появляться рядом с этим человеком.

Вещи висят на вешалках слишком аккуратно - потрёпанные футболки, модные когда-то джинсы, ты наугад вытягиваешь толстовку, разглядываешь "fuck the system" и прожжённые дырки от сигарет. Вещи выглядят старыми и позабытыми своим хозяином - думаешь, что незнакомый тебе Жеан давно уже здесь не живёт, думаешь, что это Клод Фролло приводил его комнату в порядок, но не стал ничего выбрасывать, оставил - но зачем? Вешаешь толстовку обратно, разглаживаешь складки, перебираешь вешалки, ищешь что-то поменьше.

Находишь почти сразу - откладываешь выбранные вещи на идеально заправленную кровать, возвращаешься к шкафу - задумчиво прикладываешь свою тонкую ступню к стоящим внизу старым раздолбанным кедам.

Выбора у тебя нет, ты быстро одеваешься, почти с сожалением выскальзывая из нагретого теплом твоего тела халата - футболка, висящие на тебе джинсы, большие на несколько размеров кеды. Зашнуровываешь их потуже, джинсы сползают на бёдра, но просторная футболка скрадывает переход - зачем-то разглядываешь себя в зеркало, ещё раз встряхиваешь мокрыми волосами. Ты выглядишь почти нормально - в чужой одежде, без следа слёз на лице.

Нужно уходить - с каждой минутой, проведённой наедине, ты всё больше веришь, что тебе позволят, всё больше успокаиваешься. Может ли быть, что твой кошмар наконец-то закончился?

Тебе нечем собрать волосы, свободно лежащие на плечах, и холодные капли воды пропитывают футболку, ты зябко ёжишься и подходишь к окну - небо на горизонте медленно светлеет, разливается розовой акварелью, весеннее солнце просыпается вместе с городом. Весеннее солнце скрадывает ночные страхи, прогоняет тени, ты наблюдаешь за рассветом и наконец позволяешь себе надеяться, что всё будет хорошо.

Он сказал, что будет в кабинете - ты вздрагиваешь от звука собственных шагов.

Квартира окутана предрассветными сумерками, мягко очерчивающими все предметы, ты забыла выключить свет в ванной и он яркой полосой пробивается под дверью. Ты растерянно оглядываешься, но тебе кажется, что ты слышишь какой-то звук в одной из комнат - подходишь к ней и робко стучишь кончиками пальцев.

- Мсье Фролло?

[NIC]Esmeralda Trouillefou[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/kf5H3T7.gif[/AVA]
[STA]innocence[/STA]
[LZ1]ЭСМЕРАЛЬДА ТРУЙЛЬФУ, 16 y.o.
profession: танцовщица на городской площади[/LZ1]
[SGN]досье[/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

16

Лучше бы вместо перекиси была серная кислота. Пусть бы она разъела тебе кожу, выжгла кости и пролилась в легкие - больнее, чем сейчас, уже не будет. Все равно физическая боль не перекроет душевную, да и осталась ли у тебя вообще душа? То, что должно быть высшей ценностью, превратилось в бесполезный сгусток плазмы, за который Сатана не дал бы ломаного гроша в базарный день. Кажется, что если прислушаться, то можно услышать смех нечистого. И ты заслужил этот смех. Заслужил холодное презрение Господа. Заслужил каждое мгновение, раздирающее изнутри раскаленными докрасна щипцами.

Взгляд упирается в невнятный узор на столе; смотришь слишком долго, забывая моргнуть, и глаза начинают слезиться. Или дело не в сухом воздухе, раздражающем слизистую? Может быть, в тебе все-таки осталось что-то, способное плакать по-настоящему, искренне, как человек? Проводишь пальцами по глазам - нет, они остаются сухими. Ты весь похож на высохшее дерево, огромное, кривое и почерневшее от времени, способное разве что пугать детей да пойти на растопку. Такие деревья рисуют рядом с карикатурными haunted house - кажется, от нервного напряжения в твоей голове начинают путаться языки. Хорошо, что прямо сейчас не приходится говорить; голос застревает где-то между связок и просачивается только сдавленным хрипом, даже когда пытаешься пробормотать привычное Ave Maria. Но тебе не с кем вести беседы - еще слишком поздно или слишком рано для звонков, а девчонка… Ты так отчаянно надеешься услышать только хлопок входной двери, что ожидание становится мучительным.

Она уйдет. Она должна уйти, после всего пережитого невозможно ожидать другого даже в самых смелых мечтах. Только страх, отвращение и желание оказаться как можно дальше от тебя - признаешь правоту с усмешкой, рассекающей лицо нервной судорогой. Тебе невыносимо горько, нестерпимо больно, немыслимо тяжело, и с каждым вдохом становится только тяжелее. Как будто ты не только украл этот поцелуй, за который будешь вечно гореть под вопли других обезумевших грешников, но даже воздух - жалкие крупицы кислорода - воздух тоже крадешь. Как будто не имеешь права дышать.

Ты бы отдал все, чтобы оказаться сейчас как можно дальше от собственной квартиры, которая прежде всегда казалось одним из самых комфортных мест на земле. С твоей точки зрения - Жеан слишком часто говорит, что здесь все смахивает на монастырь; ты знаешь, что в монастырях совсем иная обстановка. Нет множества книжных полок от пола до потолка, нет занавесок из тонкого, нежного тюля, нет кофемашины на кухне и мягкого коврика в ванной. Нет целой комнаты, доверху забитой вещами, которые бы не разрешили хранить ни в одной обители - но ты оставляешь одежду и различную мелочь, принадлежащую брату, как будто таким образом сохраняешь его самого ближе к сердцу. Все это делает квартиру по-настоящему твоей, но, Господи, сейчас ты был бы согласен даже на склеп!

Что угодно, где угодно - только подальше от нее.

От той, чьи несмелые шаги слышишь даже сквозь шум крови в ушах. От той, которая быстро щелкает замком в комнате Жеана - запирается, прячется, пытается защититься. От той, которая теперь уж точно никогда не посмотрит на тебя иначе, кроме как с ненавистью. Впрочем… разве могло быть иначе?
Разве у тебя был шанс?

Слишком глубоко погружаешься в свои мысли, остаешься с болью один на один, будто надеешься приручить ее, но, кажется, становится только хуже. Только сильнее жжет изодранную грудь - только пронзительнее болит то, что когда-то было твоим пылающим сердцем. Все немногочисленные звуки смазываются, превращаются в невнятный гул, перестают существовать; ты был бы рад перестать существовать вместе с ними - но ты стоишь, оперевшись на стол и прикрыв глаза, чтобы не видеть розарий, слегка испачканную подвальной пылью колоратку, собственные пальцы… Надеясь хотя бы на мгновение забыть о глубине и безвозвратности своего падения.

Но лучше бы тебе было следить за происходящем в квартире, за звуком шагов, за едва слышным стуком в дверь. Лучше бы ты не старался забыть о девчонке, ведь не смог сделать этого за год - разве могло бы получиться всего за одну несчастную, безумную, скорбную ночь?

Дверь открывается почти бесшумно, но сквозняк бьет по щеке обжигающим холодом пощечины. Ты вздрагиваешь от неожиданности, поворачиваешься всем телом - твой взгляд вонзается в хорошенькое личико юной плясуньи. Ее взгляд пробивает грудную клетку навылет и разносит еще трепещущее сердце кровавыми ошметками по ослепительно-белой стене. Кажется, на полтора мгновения ты теряешь дар речи и впервые в жизни не знаешь, что сказать. Не можешь произнести ни слова, ни слога, ни звука, только смотришь на нее; в вещах Жеана девчонка кажется еще меньше и младше, без косметики ее лицо выглядит почти детским. Таким невинным. Таким свежим. Таким… не для тебя.

- Что? - наконец прорезается хриплым карканьем кладбищенского ворона; ты торопливо застегиваешь рубашку, прикрывая черной тканью поврежденную кожу, проводишь по волосам, пытаешься придать себе хоть немного собранный вид, но кого ты обманываешь, Клод? Ее? Девчонке нет до тебя никакого дела. Себя? Ты все слишком хорошо понимаешь. - Тебе нужны деньги на проезд?

В кармане брюк находятся несколько монет, кажется, чуть больше семи евро - выгребаешь их все, протягиваешь быстрым, скупым движением, но тут же осекаешься. Кладешь деньги на край стола. Отходишь к окну - пытаешься показать “я не трону тебя, не бойся меня”. Лжешь ей и самому себе, потому что тебя стоит бояться. И ты хотел бы прикоснуться к ней - все еще хочешь.
Мечтаешь. Жаждешь. Не смеешь и вожделеешь этого, как самого низменного плотского удовольствия.

Простое касание - это все, о чем ты даже не просишь.
Простое касание - это то, что никогда не должно случиться.
[NIC]Claude Frollo[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/tTrSNEr.gif[/AVA]
[STA]***[/STA]
[LZ1]КЛОД ФРОЛЛО, 36 y.o.
profession: архидьякон Собора Парижской Богоматери;[/LZ1]
[SGN][/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+2

17

Ты едва касаешься двери, но она поддаётся сразу же, как будто только и ждала твоего прикосновения, как будто только и ждала тебя. Ты медлишь, застываешь на пороге, не решаешься шагнуть в холодный полумрак чужой комнаты - замираешь и, кажется, почти не дышишь, уже не вполне понимая, почему не попыталась просто сбежать из этой пугающей тебя до дрожи в коленках квартиры. Кто бы остановил тебя?

Он стоит у стола - склонив голову, как будто держит на своих плечах все грехи этого мира, с расстёгнутой рубашкой и взъерошенными волосами; ты видишь судорожно сжатые на столешнице пальцы. Ты видишь следы крови на его груди, ты чувствуешь знакомый запах спирта и перекиси, ты ощущаешь - силы готовы оставить его, он ещё держится, но мысли его уже не здесь, но весь он вот-вот разобьётся на мелкие осколки.

- Мсье Фролло, вам плохо? - слова вырываются против твоей воли, ты почти сразу прикрываешь рот ладонью в глупом жесте, словно пытаясь поймать просыпавшиеся ненароком звуки. - Я... Могу вам помочь?

Ты говоришь и тут же жалеешь, ему не нужна твоя помощь, тебе не нужно помогать ему - да и что ты можешь сделать для него? Что ему может быть нужно - от тебя? Ты всё никак не можешь забыть тот поцелуй и, наверное, не сможешь забыть никогда, он сказал, что отпустит тебя, но как ты можешь ему верить - насколько сильно ты хочешь ему верить?

Он поворачивается к тебе, молчит - его взгляд пригвождает тебя к месту и ты сбивчиво выдыхаешь, разом вспоминая и забывая в тот же миг, белая полоса с его рубашки лежит на столе и сейчас он так сильно непохож и одновременно похож на себя прежнего, на себя - до событий сегодняшней ночи. Он пугает тебя - не как священник, не как человек, желающий тебе зла. Он пугает тебя - ты растерянно, смущённо смотришь на него в ответ, всё ещё не находя лежащую на поверхности разгадку. Ты так запуталась...

Ты не хочешь думать, тебе страшно - не понимаешь, как доберёшься до дома, не знаешь, что скажешь Джали, не знаешь, как объяснишь всё Клопену, тебе так хочется разрыдаться в крепких объятиях отца, но ты так боишься рассказывать, но ты так виновата перед ним. Как только ты выйдешь из этой квартиры - всё закончится, как только ты выйдешь - придётся решать, придётся думать, придётся как-то жить дальше.

И Феб, твой милый Феб - как тебе смотреть ему в глаза, сможет ли он видеть тебя? Захочешь ли ты видеть его?

Ты замираешь - хватаешься за последнюю возможность, так глупо не можешь уйти, не попрощавшись, так глупо предлагаешь ему своё сочувствие и жалость. Ты, смывшая с себя всю грязь чужих рук, предлагаешь ему - запятнавшему свою чистоту человека, посвятившего себя богу. Ты смотришь на него - не можешь отвести взгляд, ты смотришь - ищешь в его чертах хоть что-то, что помогло бы тебе понять. Он казался тебе таким страшным - жутким, пугающим, отталкивающим; Феб казался тебе смелым и честным. Стоит ли судить по лицу - как судить по его поступкам?

Он наконец приходит в себя - и ты тоже отмираешь, делаешь шаг вперёд, он застёгивает рубашку, приглаживает волосы - ты не отводишь взгляд, пытливо смотришь, закусывая нижнюю губу. Этот человек - Клод Фролло, священник, архидьякон Собора Парижской Богоматери, этот строгий, холодный человек сейчас - кажется сломленным, его голос хрипит словно от тщательно сдерживаемых рыданий, он пытается собраться - ты видишь, видишь его нервные движения. Почему, зачем он вытащил тебя оттуда, почему поцеловал - и почему отпускает теперь, если он правда хотел... Ты не понимаешь - может ли быть, что это было лишь притворство для твоих похитителей?

Ты не понимаешь - он протягивает тебе деньги, таким будничным жестом выгребая монетки из карманов, протягивает - и передумывает, откладывает их на стол, отходит к окну. Ты не понимаешь - что движет им, чего он хочет, чего он боится и какие демоны разрывают его душу. Ты не понимаешь - и тебе страшно. Он старше тебя, он взрослый - и почти старый в твоих глазах, и должен быть умным и сильным, и... Тебе страшно - видеть такого человека с согбенной спиной. Но он всё-таки собирается, предлагает тебе деньги на проезд, вспоминает о том, о чём ты сама бы не подумала - до тех пор, пока бы не оказалась в метро.

- Спасибо, - ты робко подходишь к столу. Тихое "я всё верну" так и остаётся непроизнесённым, ты совсем не уверена, что выдержишь ещё одну встречу с ним. Выдержит ли он ещё одну встречу с тобой - ты читаешь напряжение в линии его плеч, не понимаешь, почему он... - Вы уверены, что с вами всё в порядке?

Ты всё-таки спрашиваешь ещё раз, кусаешь губы, ругаешь себя последними словами, но не можешь не спросить, не можешь не попытаться - беспокоишься о нём и боишься его, благодарна ему за помощь и ненавидишь за свой страх. Тебе бы бежать как можно дальше, тебе бы - но ты почти успокаиваешься, запираешь произошедшее на ключ, откладываешь в дальний ящик, но ты не можешь сейчас просто оставить его - таким.

Понимаешь ли ты, что это всё из-за тебя?

[NIC]Esmeralda Trouillefou[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/kf5H3T7.gif[/AVA]
[STA]innocence[/STA]
[LZ1]ЭСМЕРАЛЬДА ТРУЙЛЬФУ, 16 y.o.
profession: танцовщица на городской площади[/LZ1]
[SGN]досье[/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+3

18

Плохо? Плохо ли тебе? Вопрос размашисто бьет под дых, лишает остатков кислорода, расплескивает крупицы человеческой речи, как последние капли питьевой воды у ног умирающего от жажды. Кажется, хватит одного шага, чтобы рухнуть в пропасть абсолютного безумия, потому что ни один разум не может вынести такой пытки. Это уже даже не борьба с искушением, не сражение за душу, не крестовый поход против лукавого - ты просто пытаешься дотерпеть. Цепляешься, срывая ногти и до костей стесывая кожу на ладонях, но безжалостная гравитация (гравитация ли?) тянет вниз, и каждое мгновение, каждый взгляд на маленькую уличную плясунью только ускоряет неизбежность падения. Ты сойдешь с ума, Клод, но, возможно, в этом будет твое спасение. Забыть. Не понимать. Навсегда лишиться возможности.

Плохо ли тебе? Тебе хочется рассмеяться, сухо, зло, разорвав короткими звуками глотку и выплюнуть кровь вместе с рваными кусками легких. Вместе с тем, что осталось от души, если ты до сих пор мог сохранить хоть что-то. Кажется, что твоя душа сморщилась, ссохлась, словно забытый всеми цветок; тронь ее - и рассыпется в пыль, забьется в ноздри, заставит кашлять и проклинать. Твоя душа больше не имеет ценности ни для Бога, ни для Дьявола, ни для тебя самого. Ты сам не имеешь никакой ценности, бесполезная пустышка с привкусом крови и ладана.

За окном занимается сизый рассвет. С каждым днем темнеет все раньше, но сегодняшнее утро похоже на последнее утро приговоренного к смерти. И каждый шаг маленьких ножек по паркету кажется тяжелой поступью палача. Вжимаешься взглядом в стекло, будто надеясь, что там, в переплетении парижских улиц и уютных кварталов пристойного района, можно найти спасение. Когда дверь закроется за ее хрупкой спиной - это будет твоим краткосрочным помилованием, переносом даты казни, и ты ждешь этого с отчаянной, обреченной надеждой человека, потерявшего все. Пусть уходит, пожалуйста, пусть навсегда исчезнет!

Но девчонка не исчезает. Подходит к столу - и не исчезает, берет деньги - и не исчезает, говорит - и не исчезает. Девчонка задает вопросы, на которые ты не хочешь, не можешь, не собираешься отвечать, не выпотрошив свое сердце прямо у нее на глазах. А она спрашивает, спрашивает и смотрит, будто не верит, что в мире, где существует Эсмеральда, это хрупкое, невинное, звенящее создание, пропахшее апельсиновыми цветами и безудержной юностью, где-то может быть кто-то, подобный тебе. Прямой, жесткий, ледяной - измученный, сгорбленный не хуже Квазимодо, сломленный у основания, слишком мертвый, чтобы прикасаться хоть к чему-то живому. И неважно, что это будет - кровь Христова, или тонкая, почти детская ладонь девчонки, которую ты вытащил из одного ада, чтобы ввергнуть в другой. Но удержался в самый последний момент, вытолкнул ее прочь, чтобы сгореть самому.

От окна тянет прохладой - ты чувствуешь жар пламени, бьющийся почти у самых коленей.

Не говори ей ничего. Просто отмахнись, хватит любого резкого, властного жеста, который заставляет отшатнуться и склонить голову даже самого уверенного в себе. Она послушается, молчи, подними руку, укажи на дверь. Молчи. Молчи.

- В порядке? - голос хрипит так, будто прорывается из наполовину истлевшей груди покойника. - Нет, дитя, я не в порядке. Но это не должно тебя тревожить. Уходи. Или хочешь, чтобы я проводил тебя до двери?

Фраза предполагает едкую усмешку, но для нее в тебе слишком мало жизни; слова падают с губ как бессмысленно затвердевшие куски металла, гулко стукаются о паркет, грозят оставить царапины и вмятины, разбудить соседей. Ты вновь поправляешь рубашку отрывистым движением - без бельма колоратки она кажется почти обычной, почти мирской -  делаешь шаг из-за стола и обходишь девчонку по широкой дуге, не приближаясь больше, чем на два шага. Удается сохранять равновесие, удается не хвататься за стену, но ты двигаешься как манекен на шарнирах, как глупая марионетка, которой давно место на свалке отходов (и истории), а не здесь. Не рядом с ней.

Собственная квартира всегда казалась тебе небольшой, но сейчас коридор словно вытягивается мучительной, бесконечной линией, которую не преодолеть на одном дыхании. Ты останавливаешься в двух метрах от двери, опускаешь голову и закрываешь глаза, чувствуя, как дрожь пальцев, мгновенно прижатых к стене, вот-вот распространится по всему телу со скоростью тропической лихорадки. Нет, нет, с этим нужно закончить сейчас - и навсегда; замки прерывисто щелкают, открывая девчонке путь к свободе. Ты не распахиваешь дверь, но тут же отступаешь в сторону, не прислоняясь к стене только потому, что все еще держишься на остатках собственной выдержки. Их так мало, всего лишь крупицы, разбросанные по углам, забившиеся в щели настолько глубоко, что приходится выскребать ногтями.

И здесь, кажется, стоит сказать “уходи” снова, может, добавить благословение, которое обычно соскальзывает с языка и кончиков пальцев само, даже быстрее, чем ты успеваешь подумать, но тебя не хватает. Не хватает ни на что - только на дыхание, попытки удержаться и молчание, прошивающее губы языческими нитями до самого нёба.
[NIC]Claude Frollo[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/tTrSNEr.gif[/AVA]
[STA]***[/STA]
[LZ1]КЛОД ФРОЛЛО, 36 y.o.
profession: архидьякон Собора Парижской Богоматери;[/LZ1]
[SGN][/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+2

19

Ты позволяешь жалости наполнить воздух между вами - жалость сквозит в каждом твоём жесте, в мягкой линии твоих плеч и робкой улыбке. Ты жалеешь его - шестнадцатилетняя девчонка, почти ещё ребёнок, чудом спасшаяся из лап чудовищ, жалеешь его - искрошившийся камень осанки, измождённое перенесёнными страданиями лицо, опалённую адским пламенем кожу. Ты жалеешь его - даришь никому не нужное сочувствие, предлагаешь нелепую, невозможную помощь.

Ты стоишь, сжимая стопку монет в кулаке - металл быстро нагревается, становится неприятно тёплым, ты спохватываешься, убираешь чужие деньги в карман чужих джинсов. Тебе нужно идти - тебе давно уже пора, но ты остаёшься на месте, смотришь на него со смесью бескрайнего ужаса и неподдельного беспокойства, смотришь на него так, как могла бы смотреть на обессиленного Клопена - твой смелый, твой сильный отец, бывало, возвращался домой весь в крови, позволял тебе промывать его ссадины и ласково дуть на порезы.

Он - Клод Фролло, священник - совсем не твой отец и тебе не стоит, тебе опасно подходить к нему, тебе опасно находиться рядом с ним. Ты не веришь в бога, ты не знаешь богов - сейчас ты так глупо почти готова молиться за него, тебе хочется помочь, тебе хочется сбежать. Где-то там, на улицах твоего Парижа, просыпается майское солнце, зовёт тебя к себе - ты остаёшься в этой тёмной и мрачной квартире, мнёшься, не решаешься ни сделать шаг ближе, ни убежать как можно дальше. С твоих волос на паркет капает вода - медленно, по одной капле в несколько минут, но ты встряхиваешь головой - вода тихо шуршит по полу.

Твои шаги не громче сбежавших капель - ты подаёшься чуть вперёд, обманываясь его замершей позой, обманываясь его застывшим взглядом. Ты не понимаешь, что творится в его душе, но хочешь понять, хочешь помочь - как хотела бы помочь всякому, кого бы застала в беде.

Ты отшатываешься, когда он начинает говорить - тишина исчезает, а с ней исчезает и твоя жалость, этот человек не нуждается в ней, этот человек пугает тебя хриплым голосом, в котором звенит напряжение и едкая злость. Ты отшатываешься - сжимаешь губы, вздрагиваешь и судорожно вздыхаешь.

Ты сейчас так сильно хочешь уйти - он хочет чтобы ты ушла; ты никак не можешь заставить себя поблагодарить его - за помощь, за спасение, за то, что он не тронул тебя, за то, что он... Слова подходят к горлу нервной тошнотой, но ты молчишь, только смотришь - испуганно следишь за его чересчур резкими и одновременно замедленными, будто механическими движениями. Он делает то, чего не смогла ты - решает за вас обоих, прогоняет тебя из своей квартиры и из своей жизни.

Ты послушно идёшь за ним - чуть поодаль, кусая потрескавшиеся губы, коридор кажется бесконечным, полоса света всё ещё пробивается из-под двери ванной комнаты. Ты вспоминаешь о своей одежде - только сейчас вспоминаешь, но не знаешь, что тебе делать - поэтому не делаешь ничего.

Твоя свобода так близко - ты почти не замечаешь дрожь в его пальцах. Замки открываются с глухими щелчками, впуская в квартиру немного звуков - хлопает дверь подъезда, с улицы раздаётся собачий лай и шорох крыльев вспугнутых голубей. Ты почти не веришь, что всё может закончиться так - медлишь, дожидаешься, пока он отойдёт на безопасное расстояние; минуту назад ты была готова коснуться его в своём глупом желании помочь и поддержать. Ему, должно быть, уже много лет, уж точно больше, чем тебе - он справится один, он справится? Глупый, глупый Клод Фролло - пугающий тебя, отталкивающий тебя, прогоняющий тебя прочь. Глупая, глупая Эсмеральда - слишком слабая, слишком добрая чтобы уйти так просто.

Он говорит тебе "дитя" - так же, как ты говорила ему "отец", ты хотела, ты пыталась отрезвить его - он пытается отрезвить... Себя? Тебя?

Ты нервно сглатываешь, медленно подходишь к двери - дверь распахивается перед тобой и остаётся только сделать последний шаг - ты оборачиваешься рывком, открываешь рот, всё-таки намеренная - то ли поблагодарить, то ли извиниться, то ли... Он оказывается так близко перед тобой, что ты слышишь запах спирта и перекиси, ты смотришь на него снизу вверх - вместо слов благодарности и скомканных извинений выдыхаешь только:

- Ваш поцелуй, он был для... Для них?

Секунды разбиваются одна за другой со стеклянным звоном - он смотрит на тебя, он смотрит на тебя и молчит, ты ждёшь - сердце бешено колотится где-то под рёбрами, подбирается к горлу, ты стоишь - завороженно смотришь ему в глаза. Ты смотришь - пока его тяжёлое "нет" не падает между вами вместе со звуком захлопнувшейся прямо перед тобой двери.

[NIC]Esmeralda Trouillefou[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/kf5H3T7.gif[/AVA]
[STA]innocence[/STA]
[LZ1]ЭСМЕРАЛЬДА ТРУЙЛЬФУ, 16 y.o.
profession: танцовщица на городской площади[/LZ1]
[SGN]досье[/SGN]
[PLA]
[/PLA]

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » mon péché


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно