внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост от алекто тонхил [романа вилсон] Иногда Алекто казалось, что она совершенно не знает собственного супруга. Да и могла ли она знать, если они, по сути, были друг для друга совершенно чужими людьми? Они оба словно застряли... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
* jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » не убоюсь я зла, ибо ты со мной;


не убоюсь я зла, ибо ты со мной;

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

lis & raf & twins

Дети — цветы жизни. Сорвал букет — отдай папочке,
который про роды узнал только после самих родов.

https://funkyimg.com/i/37ZyC.jpg
29/08/2020

Отредактировано Lis Suarez (2020-10-18 12:12:57)

+4

2


Было мучительно больно, долго и сложно; целых тринадцать часов Лис мечтала только о том, чтобы умереть. Она кричала от боли, рыдала, молила прикончить ее: смотрите, сколько у вас инструментов, просто прирежьте меня одним из них, поострее да побыстрее, и сделаем вид, что это несчастный случай. Но врачи отказывали страдалице даже в безобидном обезболивающем: слишком поздно для анестезии, придется немного потерпеть. О скальпеле, кровожадным острием проезжающимся по венам, оставалось только мечтать. Лис, если на то пошло, никогда не страдала тягой к суицидальным мыслям, даже когда дела шли совсем плохо. Она ночевала под открытым небом в городском парке на тощей занозистой скамье и страшно боялась за собственную шкуру, но не думала покончить жизнь самоубийством. Она перебивалась паршивыми подработками, иногда занималась сексом за деньги и все же не перерезала вены в заблеванной местными божками ванной комнате. Даже в самые тяжелые времена Лис помыслить не могла о суициде, ибо на задворках сознания дремала вера в лучшее. Лис знала, что дерьмо случается, что оно не навсегда: черные полосы – она читала на одном из мотивирующих плакатов в книжном магазине – часто бывают взлетными. Она верила, надеялась и ждала.

Лучшие времена пришли вместе с двадцать вторым, который вытащил с грязной холодной улицы, накормил и напоил, одел и обул. За столь щедрые вложения Лис платила минетами и сексом; казалось бы, ничего не изменилось, все те же рыночные отношения, вот только этого своего клиента Лис любила до умопомрачения. Она готовила ему блинчики на завтрак, подтыкала по ночам одеяло и ходила за ним с матрасом по пятам: Раф, Раф, Раф, давай потрахаемся, а? – и так каждый день, каждый час. А от секса, как известно, рождаются дети. Почему за всё приятное в этой жизни приходится платить деньгами, болью или здоровьем?

Спустя тринадцать часов неописуемых мучений, крика и слез, Лис разродилась. Ей на грудь положили двух совершенно одинаковых парней. Ну, как парней: в первые минуты после рождения они больше походили на бесформенных вареных раков. Глядя на них, Лис испытала невообразимое облегчение, немного радости и гордости, а еще… страх. Дикий, животный, первобытный страх. Господибожемой, что теперь ей с ними делать? – с этими живыми маленькими людьми? А если возьмет на руки и уронит? А если сломает? А если разобьет? От очередной порции громких рыданий на грани истерики Лис спасла усталость, и девочка выключилась так быстро, как никогда еще не выключалась. Правда, поспать ей удалось от силы пятнадцать минут, которые показались ничтожными пятнадцатью секундами, совсем не подарившими долгожданного отдыха. Лис разбудил крик одного из сыновей: старшего. Его внесла в палату хорошенькая медсестра, улыбчивая и счастливая, наверное, новенькая в этой клинике, еще не уставшая от постоянного исправления демографической ситуации страны. Старший сын, до этого сморщенный, синий и склизкий, теперь был чист, румян и, пожалуй, весьма хорош собой для человека, проведшего девять долгих месяцев в воде. Сестра медленно подошла к койке новоявленной матери и протянула сына.

— Вы уже думали над именем? — спросила она, аккуратно  передавая ребенка Лис.
Девочка, сосредоточенно сдвинув к переносице брови, подняла глаза и в немом непонимании посмотрела на сестру: Лис знала английский язык исключительно по школьной программе, а сейчас, после изматывающих тринадцатичасовых родов, и вовсе его забыла. Девочка не понимала, что говорит медсестра, поэтому не могла ей ответить. Сестра, впрочем, только мягко улыбнулась: наверное, Лис – не первая ее пациентка, которая после разрешения от бремени не может сложить слова в предложения.
— Попробуйте его покормить. А я сейчас принесу второго, — мягко сказала она и вышла из палаты.
Вздохнув, Лис опустила голову и внимательно поглядела на сына, крепко завернутого в пеленки. Он ей, конечно, не ответил, только собственными губами пошевелил, издав непонятный звук. Лис усмехнулась, но мгновенно пришла в святой ужас: а что, если у нее не получится его покормить? Что, если сын откажется брать грудь? Или, что еще хуже, не откажется, и грудь несчастной девочки превратится в коровье вымя к двадцати годам? Снова захотелось зарыдать – громко и истошно, чтобы весь мир услышал и пожалел. И снова не дали: в палату вошла уже знакомая медсестра со вторым сыном – таким же чистеньким и ухоженным. За ней в дверях показалась темнокожая женщина лет пятидесяти. На ней была светло-голубая форма, и Лис вдруг вспомнила, что видела ее на стойке регистрации.

— Привет,  меня зовут Паула, — весело улыбнулась женщина. Она говорила по-испански, и Лис с невероятным облегчением выдохнула, — я тоже медсестра.
— Привет, — ответила Лис; голос ее прозвучал так слабо, что девочка его не признала.
— Ох, дорогуша, тебе бы отдохнуть надо. Вид такой, словно сейчас коньки отбросишь. Но сперва попробуй покормить детей. Я расскажу, как это делать, — и она, тучно приблизившись к больничной койке, все рассказала. И показала. Вот только ни старший сын, ни младший, грудь брать не хотели. Паула долго ворчала, мол, как так, что не так, а Лис, испытывая колючее чувство вины, испытала вместе с ним радость: ее грудь останется неприкосновенной!
— А это плохо? — нерешительно спросила Лис, приходя в ужас от того, что теперь ее сыновья останутся голодными навсегда. Задним умом девочка понимала, что так не бывает, но усталость вкупе с гормональным мастерски сбоем сделали свое дело.
— Ох, дорогуша, нет ничего полезнее материнского молока, — вздохнула она, но, увидев подступающие к глазам слезы маленькой пациентки, одернула себя и моментально исправилась, — но в наше время существует столько аналогов, что все будет хорошо. Почему-то сейчас многие новорожденные дети отказываются брать грудь, и их мамашам приходится прибегать к смесям. Они не хуже, но дьявольски дорогие. Кстати, почему ты одна? Как вообще так получилось, что маленькая семнадцатилетняя девочка, толком не разговаривающая по-английски, решила рожать в чужой стране?
— Я этого не хотела, — честно ответила Лис. Она взяла бутылочку с готовой смесью из рук второй медсестры и попыталась покормить старшего сына. Он долго думал, что это такое, но сосательный рефлекс, заложенный самой природой, взял свое, и мальчик начал глотать. — У них есть отец, но я не знаю, где он. То есть, он здесь, мы приехали в Сакраменто вместе, просто он ушел на работу прежде, чем мне приспичило рожать. Я не смогла до него дозвониться, а потом… потеряла телефон,  — не признаваться же, что на эмоциях разбила его к чертям собачьим, только усугубив ситуацию. — Наверное, он до сих пор не знает, что стал отцом.
— О, бедная моя девочка! — с характерным испанским темпераментом воскликнула Паула, вознося руки к небу. — Ну, ничего страшного, ты можешь лежать здесь еще неделю. Потом придется доплачивать. У нас в Штатах, увы, здравоохранение очень дорогостоящее. Надеюсь, за эти семь дней отец все же объявится.

Лис поморщилась, потерев переносицу усталыми пальцами: утешили, блин.

В дверь постучали; Лис машинально напряглась, насторожилась, думая о том, что сейчас в палату войдет главврач и выставит ее взашей из клиники. В конце концов, у нее не было ни страховки, ни документов, ни гражданства; у нее не было ничего, кроме денег, большая часть которых была отдана за одноместную палату с видом на парк и за индивидуальный подход вкупе с хорошим отношением. Но выгон – не самое страшное; больше выдворения из клиники Лис боялась… Рафа. Что, если он сейчас войдет в палату, заберет детей и оставит Лис здесь, в Штатах? Что, если он войдет в палату, посмотрит на детей и… и все? Ничего не скажет, даже не похвалит за то, что целых тринадцать часов его благоверная мечтала только о смерти, – и уж тем более не извинится за то, что не помог, не поддержал; за то, что оставил одну в самый сложный и страшный этап в ее жизни. Лис не знала – не могла знать – но ложечкой чувствовала, что если двадцать второй сделает – или скажет – что-то не то, у несчастной девочки случится первый в жизни нервный срыв.

Отредактировано Lis Suarez (2020-10-18 14:11:58)

+3

3

Почему так хочется курить? Он ведь лишен всяческих пагубных привычек, искорененных еще в подростковом возрасте. Через пятнадцать минут беспощадного томления и наблюдения за закрытыми створками широкой двери, ведущей в родильное отделение - сдавшие нервы и поход под испортившейся несколькими часами ранее погодой до ближайшего магазина.

За курение его наверняка по голове не погладят. В лучшем случае - строгий выговор от тренера и несколько ближайших матчей на скамейке запасных. В худшем - штраф и безоговорочная ссылка в запас до конца сезона. Перспектива не радует, но карта тем не менее беспечно валится на терминал оплаты, отсвечивая выбитыми серебристыми цифрами, а темная пачка сигарет с позолоченными буквами остается в кармане куртки негласным напоминанием о возможных проблемах.

Пятый час Суарес ничего знать не знает о состоянии девчонки, не находит себе места и не может успокоиться. Наивно верит, что желанное успокоение найдет в сигаретах, но уже после первой затяжки понимает: не найдет. Серое облако дыма срывается с приоткрытых губ, плавно поднимается вверх и безвозвратно растворяется в прохладном дуновении летнего ветра.

В его голове - настоящий хаос и нервное ожидание окончательного вердикта. Карты раскрываются в равном друг другу соотношении, дымящаяся сигарета бессовестно тушится о обшарпанную стену, оставляя угольно-черный след, а смятая ладонью пачка ловким и точным броском отправляется в урну, глухо ударившись о ее стенку.

Неудачное стечение обстоятельств вынуждает беспокоиться и не находить себе места возле больницы в Сакраменто, а не в пределах частной мадридской клиники, куда испанец перевел круглую сумму задолго до родов, намереваясь устроить все в лучшем виде и при наилучших условиях. В итоге имеем то, что имеем.

Серые сгустки лениво ползающих по небу облаков на севере собираются во внушительных размеров тучу, сулящую по меньшей мере проливной дождь. Суарес приходит к выводу, что с возвращением в больницу лучше не медлить. Перед этим, впрочем, задерживается в магазине еще на десять минут, честно отстояв очередь и у того же кассира расплатившись за бутылку минеральной воды и мятную жвачку.

Он разговаривает с Диего, когда деловитый врач в очках, съехавших едва ли не на кончик носа, и кучкой бумаг, криво скрепленных степлером, вальяжно выплывает из-за дверей, отскочившим от стен "Суарес здесь кто?" находит подорвавшегося с потертого дивана испанца и с крепким рукопожатием сообщает о родившихся близнецах. Ловит облегченный выдох и счастливую улыбку, на удивление искренне улыбается в ответ и просит подождать еще около часа, пока Лис и детей не приведут в порядок.

- Ей нужен отдых, - как бы невзначай напоминает и о том, как несчастная девчонка томилась в мучительных родах порядка тринадцати часов. Суарес понятливо кивает и устало потирает переносицу, все еще ловя отголоски переживаний, так неловко сплетающихся в немыслимом танце со справедливым и вполне уместным чувством стыда.

Тебя не было рядом все это время, - блекло, но с присущей ситуации укоризной. Испанцу хочется отмахнуться от мыслей, раздраженно прорычать, что его вины, если подумать, во всем этом нет. Он и представить себе не мог, что маленькая глупая девчонка решит рожать как раз в тот самый момент, когда тренировочный сбор потребует присутствия всех членов команды. Ему и в голову не приходило, что отключенный по правилам клуба телефон из раза в раз сообщает испуганной Лиссе о том, что абонент не доступен. Ни сейчас. Ни через десять минут. Ни через двадцать.

Два с половиной часа в конечном итоге отзываются едва ли не пятьюдесятью звонками, немыслимым количеством сообщений и стремительно вонзившимся под кожу беспокойством. Три обратных звонка - ни к чему не приведший результат, отозвавшийся мрачной тишиной и механическим "абонент вне зоны".

Мысли о необходимости поесть на фоне всего остального остаются бессовестно незаметными. Стягивающийся узлом желудок не заставляет испанца покинуть пределы больницы, а постукивающий по кафельному полу носок кроссовка доходчиво демонстрирует неуемность бушующих нервов.

- Ну че там? - заинтересованный голос Торреса, позвонившего секундой ранее, звучит как-то слишком уж жизнерадостно. - Уже можно называть тебя престарелым папашей?

- Ты идиот? - отнюдь не раздраженно. Суарес усмехается, фыркнув в трубку, когда мальчишка начинает закидывать друга бесконечной чередой вопросов. А на кого они похожи? Надеюсь, что не на тебя. А когда Лис выпишут из больницы? А сколько?..
А почему?..
А зачем?..

- Угомонить, я сам еще ничего не знаю, - цокает языком и, вздохнув, откидывается на спинку все того же дивана, расположившегося в коридоре прямиком у входа в родильное отделение.

- Она вряд ли осталась в восторге от того, что тебя не было... - словно между делом и с глубокой задумчивостью в голосе. Торрес как-то говорил, что Лис делилась страхами о предстоящих родах. Еще немного - что менее страшным все это действо окажется, если Суарес все время будет рядом.

Вдруг тебя не пустят, - в ее глазах стояли подступающие слезы, перемешавшиеся с честным страхом. Он тогда улыбнулся, прижал глупую маленькую девчонку к себе и, ткнувшись носом в макушку, негромко пообещал, что не оставит ни на секунду.

- И че делать? - не столько мальчишке, все еще висящем на другом конце провода, сколько самому себе.

- Земля тебе пухом, брат.

- Придурок.

Суарес негромко смеется. Диего умел разрядить обстановку, отвлечь от скверных мыслей и усмирить шальные нервы.

Следующие полтора часа испанец проводит за рулем. Первым делом - тренер и необходимость взять недельный отгул по случаю рождения детей. Принимать поздравления приходится едва ли не от всех, с кем довелось встретиться по пути. На разговоры времени нет. Суарес наспех прощается с товарищами по команде, быстрым шагом уходит в сторону парковки и, грузно свалившись на водительское сидение арендованного автомобиля, выжимает педаль газа. Вторая остановка - цветочный магазин. Найти подсолнухи - любимые цветы Лис - оказывается занятием не слишком простым и быстрым. Хавбеку приходится уехать немногим дальше пригорода Сакраменто, чтобы в небольшом магазинчике с собственной оранжереей выкупить огромный букет. После - относительно небольшой торговый центр - одноэтажный, но достаточно широкий для того, чтобы разместить в себе множество магазинов. Суарес, не найдя иных идей ровно так же, как и времени, покупает айфон самой последней модели. К нему добавляет смарт-часы той же марки, что и телефон, наушники и еще несколько приблуд.

На обратном пути он набирает уже знакомый телефон и заказывает билеты в Австрию. Не на ближайшее время, потому как тренировочный сбор продлится еще три недели, а на более поздний срок. Им, в конце-то концов, надо привыкнуть еще и к жизни с детьми.

Количество подарков кажется Суаресу скупой платой за искупление слишком быстро нажитого греха, о котором девчонка наверняка будет помнить еще долго. Он, без вины виноватый, чувствует себя весьма скверно, когда размышляет о предстоящем визите к обиженной Лиссе.

Не прийти к ней вовсе - ошибка еще более ужасающая, если подумать.

***

Дверь отделяет коридор от палаты нерушимой преградой. Испанец, переминувшись с ноги на ногу, перекидывает огромный букет в правую руку, пальцы которой уже заняты бумажным пакетом бежевого цвета. Один удар костяшек свободной руки о твердую поверхность. Второй. Третий. Ответа он не дожидается.

В палате просторно, немного прохладно из-за приоткрытого окна, но отнюдь не холодно. Светло и даже уютно, если так подумать. Кровать с подвижным механизмом у изголовья, на которой лежит девчонка, прижимающая к груди одного из детей, стоит по правую сторону, отчего Суарес, скрытый букетом, Лиссу замечает не сразу.

Цветы, ярким пятном красующиеся на общем фоне, испанец кладет к девичьим ногам. Пакет оставляет на прикроватной тумбе, где своего часа дожидается бутылочка с наведенной смесью.

Через секунду - виновато опущенная голова и вздох.

- Привет, - негромко, чтобы не разбудить сопящих детей. Он забывает обо всех проблемах и тревогах, когда видит безмятежно спящего сына. Второго - после, когда переводит взгляд на специально отведенную детскую кроватку. Губы сами собой кривятся в радостной улыбке, когда Суарес все-таки смотрит на девчонку. Она чем-то напугана, - хавбеку не нужно быть экстрасенсом, чтобы прочитать эмоции по чужому лицу. Он знает Лис слишком хорошо.

- Прости, что все получилось... так, - если честно, ему не приходят в голову правильные слова. Нужные. Важные. Будто бы кто-то разом выбил все мысли, до этого остервенело роящиеся в сознании. - я не должен был оставлять тебя одну, - но кто же знал?

+2

4

Через приоткрытое окно врывался приятный ветер – уже не летний, но еще не осенний; теплый, свежий и пахнущий скорым сентябрем. Если бы не его бодрящие прикосновения, полюбовно касающиеся бледных щек, ключиц и плеч, девочка давно отправилась бы в сладкое царство Морфея. Но, несмотря на сильное желание закрыть глаза и провалиться в долгожданный сон, Лис вряд ли смогла бы уснуть в ближайшее время: слишком велико было ее возбуждение. Девочка и сама не понимала, не осознавала, насколько сильные эмоции испытывала после родов. Во-первых, она чертовски радовалось, что, наконец, разрешилась от бремени и возвратилась к нормальным человеческим размерам; во-вторых, она смотрела на сыновей, мирно сопящих после кормления, и поверить не могла, что это ее дети. В-третьих, Лис невероятно гордилась собой: она справилась, несмотря на все сложности и проблемы, она справилась и даже не перерезала себе вены, хотя очень хотела. В-четвертых, девочка испытывала небывалое облегчение, ведь отныне она не только сможет проходить в двери без масла, но и пить бы любимое пиво, а еще не сидеть возле унитаза ночи напролет. О том, что ночи напролет ей придется сидеть возле колыбелей, Лис предпочитала не думать. А в-пятых… Лис боялась. Она боялась себя, боялась детей, боялась Рафа, боялась неопределенности. И страх перевешивал все другие эмоции. Поэтому, когда дверь в палату распахнулась, девочка машинально замерла и тихо сглотнула. Здесь и сейчас, в этой палате, она чувствовала себя в относительной безопасности: за Лис – и за детьми – присматривали, о них заботились, им помогали. И девочка страшилась остаться без этой помощи; она боялась, что ее выгонят из клиники, когда обнаружат, что у нее нет ни страховки, ни документов; она боялась, что останется без крыши над головой в чужой стране, в чужом городе с двумя новорожденными детьми на руках. Даже если Раф в итоге найдет ее и заберет, то сколько времени пройдет прежде, чем она окажется дома? А Лис боялась даже на мгновение остаться с детьми наедине.

В палате показались головы веселых желтых подсолнухов, и Лис расслабилась: девочка поняла, что это кто-то из своих, а не медперсонал и уж тем более не главврач. Из-за лепестков выглянул двадцать второй, и только сейчас Лис поняла, как обижена на него. Тем не менее, выяснять отношения здесь и сейчас ей вовсе не хотелось, поэтому девочка лишь сильнее вжалась в подушки. Он словно пыталась провалиться сквозь них, сбежать и спрятаться от собственных негативных эмоций, пожирающих изнутри. Хотелось разрыдаться и сорваться на крик; хотелось вскочить с кровати и бросить все – и всех – к чертовой матери, хотелось сбежать, оставить Рафа наедине не только с детьми, но и с проблемами, с вопросами, с отчаянной неизвестностью, смешанной со страхом. Пусть поймет, наконец, что чувствовала Лис. Но он не поймет. Это не он корчился в смертельных муках тринадцать часов подряд.

Лис отвела голову и тяжело закрыла глаза, борясь не только с подступающими слезами, но и с желанием устроить самую настоящую истерику. Нет, Лис, нельзя; держи себя в руках, тряпка, и не порти такой момент! Дети рождаются не каждый день. Думай о сыновьях, думай о том, что сегодня – их первый день рождения, а ты вовсе хочешь испортить его своими мелкими (нет) обидками.

Как ни странно, понимание, что сегодня – первый день рождения детей, помогло. Лис медленно вздохнула и расправила плечи, силясь успокоиться окончательно, и заставила себя повернуть голову в сторону двадцать второго, который теперь стоял возле больничной койки.

— Привет, — тихо, чтобы не разбудить сыновей, начал Раф, и Лис вновь закипела от гнева, словно перегретый чайник. И это все, что ты можешь мне сказать?! После того, как я целых тринадцать часов корчилась в смертельных муках?! — Прости, что получилось… так. Я не должен был оставлять тебя одну, — двадцать второй, как будто предчувствуя предстоящий скандал, попытался исправить ситуацию, в конце концов, он тоже не хотел портить столь чудное мгновение ссорами и криками. И у него это получилось. Лис тяжело вздохнула, прикрыла глаза и коротко кивнула на место рядом, приглашая Рафа сесть на кровать. Когда двадцать второй опустился, девочка натянуто улыбнулась и посмотрела на сына, что тихо посапывал на руках.

— Хочешь подержать? — негромко спросила она и, когда Раф кивнул, аккуратно протянула сына отцу. — Это младший. У него родинка на шее, и это единственное их различие, — усмехнулась девочка и с некоторыми любопытством скользнула взглядом по пакету, что дремал на прикроватной тумбочке. Лис догадывалась, что там лежал подарок, но не желала его открывать сейчас. Врожденное любопытство, конечно, не давало покоя, но гордость оказалась сильнее: Лис хотела набить себе цену и показать, что возвращаться в прежнее – всегда веселое и беззаботное – настроение так просто не намерена. Она, в конце концов, тринадцать часов мечтала лишь о смерти. Разве очередной телефон – это достаточная цена за такие мучения? — У меня случились схватки почти сразу, как ты уехал. Я пыталась позвонить тебе, но не дозвонилась. Думала, прямо там, в кондитерской, от страха умру. Но эта девушка, хозяйка магазина, помогла мне. Ее Кайлин, кстати, зовут. Она отвезла меня в клинику на своей машине и потом еще долго помогала. В клинике я отдала деньги, которые не взяла Кайлин, и мне выделили хорошую палату с видом на парк. Все начиналось неплохо, и я даже думала, что справлюсь с родами, но потом началось такое… это было ужасно. Это было страшно и невыносимо больно. Я готова была сама себе вены перерезать, лишь бы боль прекратилась. А еще я не понимала, что от меня хотят. Ну, то есть, врач говорил со мной по-английски, а я ведь плохо его знаю, к тому же мозг совсем не соображал от боли. Мне кажется, я все делала неправильно, поэтому было так долго и больно, — всхлипнула Лис. Она делилась с Рафом переживаниями и где-то на подсознании очень хотела, чтобы он ее пожалел, приласкал и приголубил. — А еще мне отказали в обезболивающих, потому что мы приехали слишком поздно: по пути в клинику попали в пробку. В общем, это был самый кошмарный день в моей жизни, — она, вспомнив пережитый ужас, тяжело вздохнула, но поглядела на сына, причмокнувшим во сне, и грустно улыбнулась. — Но оно того стоило, да? — Лис подняла глаза и посмотрела на Рафа. Он был счастлив, невероятно счастлив, ведь держал на руках долгожданного сына, и девочка, глядя на двадцать второго, испытала такое умиление, что почти забыла о дурацкой обиде.

— Я больше никогда не буду рожать, — решительно заявила Лис. Возможно, она хотела, чтобы Раф попытался ее переубедить: было бы приятно услышать от любимого человека, что он хочет еще детей. Возможно, Лис хотела привлечь внимание к своей персоне, в конце концов, это она страдала тринадцать чертовых часов. Или она просто делилась собственными мыслями, что крутились, роились в голове и жаждали сорваться с языка. — К тому же, эти вроде неплохо получились, — улыбнулась она и, когда младший открыл глаза, напряглась: а если он сейчас разрыдается? Но сын просто проснулся и, обильно пуская слюни, внимательно глядел в лицо отца. Знакомился.

— Раф, — негромко позвала Лис, привлекая к себе внимание. — Почему со мной всегда случается всякая фигня? Я ведь честно хотела, чтобы роды прошли нормально: в Мадриде, дома, и чтобы ты был рядом. Чтобы потом в палату завалился Диего с дорогими, но ненужными подарками, а следом –  Иви и Вальде с поздравлениями. Диего бы начал спорить с тобой о том, на кого похожи дети, а Иви сфоткала бы нас для инстаграма. А еще бы ты, наконец, простил меня. Мы бы помирились. Но вместо этого мне грустно из-за того, что все было неправильно. И страшно из-за того, что я понятия не имею, как быть матерью, — всхлипнула Лис и, не сдержавшись, приложилась лбом к единственной необходимой опоре – к плечу Рафа. — Мне просто кажется, что совсем не такие эмоции должна испытывать нормальная мать, впервые взявшая на руки собственных детей. Значит, я ненормальная.

Отредактировано Lis Suarez (Вчера 17:50:47)

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » не убоюсь я зла, ибо ты со мной;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно