внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
гнетущая атмосфера обволакивала, скалилась из всех теней в доме, как в мрачном артхаусном кино неизвестного режиссёра... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 13°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
anthony

[telegram: kennyunicorn]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » что я могу изменить, направляемый собственной тенью;


что я могу изменить, направляемый собственной тенью;

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

дВа ПоЛуТрУпА

https://i.imgur.com/i2L7ISp.gif  https://i.imgur.com/yU1jGgq.gif
︽ ︾ я обречен. я зависим. я погиб.
да нет да нет да ︽ ︾

Код:
<!--HTML-->
<link href="http://fonts.googleapis.com/css?family=Playfair+Display+SC:400,900italic" rel="stylesheet" type="text/css">

<style type="text/css">
.codesbymerc {
font-family:calibri;
font-size:7px;
color:#191919;
}
.codesbymerc a {
text-decoration:none;
}</style>

<style type="text/css">
#imgame { font-size:50px; color:#cd291b; font-weight:bold; font-family: 'Playfair Display SC', serif; font-style:italic; text-transform: lowercase; line-height:99%; }
.imgametext { width:220px; font-family:calibri; text-transform:uppercase; font-size:8px; line-height:98%; text-align:justify; }
</style>

<center > <center>
<div id= "imgame"><s>травма</s><div id="imgame"></div>
<div class="imgametext" >будто странник бредешь, полусдавлен и отрешен,
видел беды, печали и горечь — уставший мечник;
кто-то скажет однажды: «клянись же своей душой» —
ну а ты понимаешь, что клясться давно уж нечем. блять.</div>

</center>

[NIC]Severine[/NIC]

+2

2

тристан — мужчина неопределенного на вид возраста, потому что весь его облик составляет помятый, лохматый, небритый лоботряс. на сегодняшний день он (все еще) считается безработным. в свои двадцать девять с половиной он живет с матерью... ну, то есть у нее на шее. кроме того, на шее мисс хастингс носит безвкусные жемчужные бусы и прячет распятие под ткань блузы. все это знают наизусть, потому что каждую субботу она провожает сына до стеклянных дверей и уже ждет его там же, когда собрание заканчивается. тристан компанейский... ну, то есть за компанию готов обдолбаться чем угодно.

алиса — чем-то похожа на ворону. ее скрещенные на груди руки, облаченные в черные ткани, напоминают сложенные крылья — психологи говорят, что это признак закрытого человека. что касается скрытности, то алиса спряталась бы вся, если бы это было возможно. она одевается в черное и прячет руки за длинными рукавами кофт — притворяется, что все время мерзнет, но если засучить рукав, то можно увидеть следы от инъекций, похожие на неописанные созвездия.

чак — в основном по галлюциногенам, пит — солевой, дорис — спалившаяся по мелочи школьница. это сэм, бонни и хлоя. это... это блять вообще кто?

ты обводишь глазами присутствующих. никто из них совершенно точно тебе не нравится. история каждого вызывает у тебя отвращение — дети, лодыри, эгоисты и театралы. когда приходит очередь хвалить очередного шалопая за день воздержания и высказывать слова поддержки в его адрес — здесь так принято — ты ленивым эхом вторишь чьим-то фразам, потому что от себя тебе сказать о спектакле нечего. они все вызывают чувство омерзения... ну, то есть вы все.

даже когда никто не пропускает встречу, что случается довольно редко, кружок из стульев все равно покажется меньше твоих зрачков пару месяцев назад — и это та самая причина, по которой ты тоже здесь. честно говоря, будь на то твоя воля, ты бы уже давно словил передоз, заключил сделку с дьяволом и отправился прямой дорогой в ад, если бы только не хотелось так сильно еще хоть раз в этой жизни увидеть дочь. и потому существует другая сделка, первоочередная: ты завязываешь с метамфетамином, но до тех пор ты не имеешь права приближаться к илай. для тебя самого от твоей истории в некоторой степени даже веет долгом и благородством, и поэтому здешние собрания ты называешь «они», а не «мы». в сущности же, разницы особой нет, потому что ты всю свою жизнь в какой-то мере ребенок, лодырь, эгоист и театрал.

лицо твое — слепок скучающей маски из гипса. ты настолько больше всех хочешь вернуться к нормальной жизни, что принимаешь самое пассивное участие в обсуждениях каждой встречи. но ты бы, наверное, возмутился, если бы кто-то принял тебя за незаинтересованное лицо. ошибка твоя в том, что, дабы по-настоящему интересоваться восстановлением, нужно сначала принять за факт то, что ты зависим. однако, хвала вселенной, у тебя-то все под контролем. даже на каждого туповатого ублюдка здесь у тебя равная порция презрения: и на тристана, и на алису, и на чака, и на пита, и на дорис, и на сэма, и на бонни, и на хлою, и на... кто такая, черт возьми?

ты опоздал и поэтому не знаешь имени очередной убогой, новоприбывшей, новенькой — как ласково величают тут, и тебе на эту ласку хочется плюнуть, чтобы потом растереть подошвой по асфальту. новенькая — это первоклассница с косичками, перешедшая в другую школу, а тут у них [читай: у вас] скотный двор, и эти белокурые косички, кажется, не расчесывали как раз с первого класса начальной школы. собрание проходит мимо ушей, но не девочка — мимо взора твоего. ты стреляешь взглядом ей прямиком в совершенно нормальные зрачки, окаймленные лазурным кольцом, эту свою бесцеремонность ты хранишь как личную гордость: справедливости ради, действительно не все умеют смотреть в глаза и длительно выдерживать зрительный контакт.

собрание заканчивается, когда она встает со своего места и тенью скользит по направлению к стеклянным дверям вместе с другими такими же тенями, ибо все они [вы] здесь тени. и тогда непременно захочется спросить, чьи же они [вы] все-таки тени. ответ: каждый в отдельности — тень самого себя, занявшая его место и власть.

колесико зажигалки заедает — ты бесишься. колесико чиркает со всполохом со второго раза — ты прикуриваешь сигарету, потому что, наверное, просто необходимо от чего-то зависеть. илай — ты не столько зависишь от нее, сколько она сама зависит от тебя... ну, то есть ты так думаешь.

а все-таки что-то в этой системе никак не складывается, выбивается из графика функции, не ложится на данную координатную плоскость. наверное, это все же несколько неправильно — быть зависимой переменной, когда кто-то уже зависит от тебя. ты выдыхаешь эту мысль в воздух с продуктами горения табака — чтобы поскорее истончилась, поблекла и растворилась в пасмурном небе. погода стоит такая, что тени на асфальте полупрозрачные, но даже так кажется, будто ты сам еще более тусклый и призрачный, чем они. последнюю мысль ты тоже отпускаешь на волю с выдохом после затяжки — наверное, это и есть то, что называется «выдохни».

вдох-выдох. по вертикальной оси в небо лозой вьется дым.

+2

3

ты — одновременно нечто и ничто.
ты — ничтожный байт в прокаченном компьютере.
ты — рикимару на миде с вардами.
ты — что или кто? [никто]
создать себя и собрать по частям.

старое кирпичное здание провоняло гнилью и сыростью — или просто от твоей печени так несет? — едва заметно хмуришь брови. сдавленный топот старой обуви, в которую залезли мясные шаблоны; эхо прокуренных голосов, чьими хозяинами были уродливые маски с гнилыми зубами; мокрая соль и всхлипы существ, сидящих по кругу слева и справа от тебя.

я никогда не выйду из круга //

тонешь в белом худи и тонешь на дне. заправляешь светлые волосы за ухо и заправляешь зажигалку бензином.

уже несколько лет ты состоишь из слоев, масок и мантий. уже несколько лет живешь чужой жизнью, имея при себе документы левого человека, которого даже не видела. только ты знаешь свои настоящие имя и фамилию, но — беда — не знаешь саму себя. в какой-то момент все внезапно так завертелось: направили в клуб анонимных алкоголиков. сначала ты даже посмеялась: «да вы че, угараете?», но как оказалось, не угарали, а говорили совершенно серьезно. будучи много лет наркодилером, ты и в этом гадюшнике нашла способ толкать наркоту. хотела стать нужной кому-то — стала барыгой. в соседнем зале обычно сидели торчки. половину второй группы ты подсадила вновь: кого на хмурого, кого на меф и мет, а кого вообще на все сразу — наркоши очень разносторонние личности, как показывала практика. ты прекрасно видишь, что здесь действительно хочет каждый из них.

первой «жертвой» стал богатенький подросток, не знавший жизни, но знавший, что такое бэд-трип и зависимость. в тот вечер, после окончания собрания, он — лох, блять — подходил чуть ли не к каждому с просьбой достать наркоту или хотя бы пальцем тыкнуть на человека, который поможет достать ее. в тот момент твои глазенки радостно заблестели. рыбка выплыла к причалу сама, оставалось лишь закинуть удочку — и все пойдет как надо. и ведь пошло: рыбка клюнула — да что там — до сих пор клюет. малолетний мажор нехило так бабла отстегивает за белый порошочек — из-за этого пацан тебе даже начал казаться не таким уж ущербным. а дальше как с паучихой и с ее паутиной: два через один, один через два, но через какое-то время практически каждый подходил к тебе с деликатной просьбой. «эй, красавица, дело есть». вот и все: бывших наркош не бывает, торчки так и остаются торчками. весь их приличный вид арендован.

слабое эхо, сопливые и нудные рассказы. сидишь и нагло пялишься в телефон, даже для приличия не смотришь на говорящего — может, они хоть так поймут, что здесь каждому на каждого насрать? стало как-то смешно от этой святой наивности — даже не пытаешься подавить смешок, когда какая-то бабенка что-то хрипит противным голосом и всхлипывает. тебя нисколько не бесили их душные истории из жизни — ведь это еще один повод поржать от души. ты не считала их ничтожествами, ты считала их клоунами. безмозглые шуты, которые треплют душу и трясут содержимым черепной коробки напоказ. а кому это нужно? разве что только им самим. но тебе все равно нравится приходить сюда: сигаретка перед тем, как шагнуть в холодное одинокое здание, затем пошаманить у кофемашины (всегда в кофе незаметно подливаешь коньяк), взять несколько печенек с шоколадной крошкой, довольно развалиться на стуле и читать книжку в телефоне, периодически слушая рассказы типа бывших алкоголиков и посмеиваться. ну разве не круто?

откусываешь от печенья кусочек, запивая ароматным кофе. вкус коньяка ласкает рецепторы, а ты начинаешь чувствовать себе легко, потому что это был не кофе с коньяком, а коньяк с кофе. впрочем, не ново. телефон еле слышно запиликал, ясно дав понять, что села зарядка. недовольно цокнешь, шипя «вот дерьмо». ну и чем теперь заниматься? этих чудиков разглядывать, что ли? наигранно тяжело вздохнешь, закатывая глаза, затем пихнешь смартфон в карман широких черных штанов. шмаляешь глазами по иссушенным телам, что топят за «алкоголь — это зло! я больше никогда не буду пить. алкоголь — могила». ха-ха, как же.

— ну, вообще да: алкоголь — могила, а ты — пиздобол, — шипишь на ухо своему соседу, что выворачивается гнилой душонкой наружу, пахнет ложью со своей излюбленной фразой «алкоголь — могила». — да ты же в говно, ингрэм, господи. ты сам себе могила, пхах, — шепотом и с насмешкой в его жирную рожу, чтоб слова искромсали поганый рот и вывели на чистую воду. было бы забавно увидеть разочарование у женщины, что вроде как главной была в этом цирке. или как там ее должность называется? да неважно.

бабенка, что типа была главной и подтирала зад здесь каждому страдающему, сказала, что собрание окончено. ты залпом допиваешь излюбленный кофе, одергиваешь низ огромного белого худи, что мешком висел на тебе. в оверсайз вещах комфортнее. рука тянется к стулу, чтобы взять черный кожаный рюкзак и ловко закинуть его на одно плечо. цепи портфеля немного брякнули, после растворяя глухой звон в тишине. неспеша тащишься по холлу. противный для слуха скрип громоздкой двери, выходишь на улицу, бросая взгляды в разные стороны. город разгорался, словно костер: в окнах зажигался свет, пьяных людей на улице становилось больше, музыка из машин стала громче. хотелось коньяка и пару косячков. обводишь взглядом оставшееся пространство: в темноте замечаешь черный силуэт и красиво извивающийся дым. вмиг захотелось курить. хрупкая рука юрко заползает в большой карман, находя там пачку красного винстона — закончилась. да что ж такое. едва заметно пожимаешь плечами, направляясь в сторону незнакомца, что выплевывал дым в пустоту. эстетично смотрится, кстати.

— салам, — вяло махнешь рукой, натянуто улыбнешься. — угости даму сигареткой, — не спрашиваешь, а говоришь. — романтично же: поделим смерть на двоих, м?

хотелось курить. под подошвой у зависимостей.

Отредактировано Severine Dumortier (2021-01-18 01:02:35)

+3

4

метафора жизни — это простая пачка сигарет: ты раздашь ее содержимое каждому встречному в розницу, а они ее сожгут и выкинут — кто-то в урну, кто-то на асфальт, а кто-то еще и разотрет ногой для надежности. если не смотреть на жизнь, как на искусство, и не измерять ее метафора за метафорой, то, может быть, она даже вполне годная, но смысловое наполнение получается скуднее. твоя жизнь настолько осмысленная, что ты прожигаешь ее наркотиками и не видишь в этом никакого диссонанса.
лицо твое — тоже своего рода диссонанс: вызывающая асимметрия черт, несоответствие эмоций, мимика с поверхности кривого зеркала. когда ты улыбаешься, злые глазенки сверкают страшно. уголок губ приподнимается, тянется ленточкой по линии уст и заканчивается ямочкой на щеке — узелком, который завязали тонкие пальчики, сокрушающиеся мелкой дрожью от никотинового голода, и, наверное, поэтому твоя улыбка выходит кривой. делить смерть на двоих — это тебе подходит: когда-то ты хотел стать, как тот космонавт, и жить, а не просто существовать, но по итогу ты оказался способен только умирать — не получилось даже вести животное существование. вот это-то и смешно — ты улыбаешься собственным мыслям.
рука ныряет в карман, а пальцы выуживают сигарету из пачки на ощупь, чтобы протянуть ее белобрысой... метамфетаминовой принцессе? героине на героине?
взгляд вспыхивает не внутренним озарением, но светом огонька от зажигалки снаружи, отразившимся бликами в зрачках — кстати, даже нормальных. ты убеждаешь, что она прикурила, и выдыхаешь в пустоту очередную мысль.

— однажды одна дура тут точно так же попросила у меня сигарету, а потом демонстративно сломала ее и бросила наземь, затем в напутствие сказала что-то вроде либо зависимость ломает нас, либо мы ее. если бы она действительно была так остроумна и талантлива в социальной рекламе, то сидела бы не тут, а на какой-то должности на общественной работе... но я уже сказал, что она дура. я сюда вообще походу прихожу ради шоу.

романтика! от загадок до высокопарных бесед, диалогов о всяком, о пятом, десятом, размытых и мутных, как пар на стекле

вспоминаешь всех этих придурков на стульях в кружке на собраниях для анонимных наркоманов, вспоминаешь их всех поименно и вспоминаешь их смехотворные истории; сплевываешь себе под ноги и беззвучно смеешься. ты готов поставить оставшийся пакетик метамфетамина, от которого ты уже пару пару месяцев воздерживаешься, на то, что каждый из прихожан этой секты гораздо охотнее бы ставил стул в кружок, если бы на каждой встрече играли в стульчик... ну, знаете, когда люди бегают по кругу вокруг стульев под музыку, а стульев стоит ровно n-1, где n — это количество участников. суть в том, что, когда музыку резко поставят на паузу, нужно будет быстро занять стул и проигравшим останется тот, кому стула не хватило. потом все, кроме проигравшего, обдалбываются дозой и расходятся, как говорится, до новых встреч. вот это всем понравилось бы куда больше, просто никто не решается сказать об этом вслух. в голове звучит вкрадчивая мелодия curb your enthusiasm из тех мемов имени robert b. weide — саундтреком к этой игре должен быть именно этот трек. тебе кажется это смешным, и ты смеешься, пока судьба смеется над тобой, когда ты не принимаешь свою зависимость всерьез. что ж, смейся, пока смеется, мой милый маленький герой.

— а романтика — вещь пагубная:
сначала ты делишь пачку сигарет, а потом дороги для себя и для нее.

для себя и для нее — так и начнешь употреблять вдвое меньше, потому что доза будет поделена на двоих. это твои высокие чувства — моль в животе, пока у других в животах в бабочки. это твоя поэзия в прозе — если влюбишься, не станешь забывать поесть, потому что ты и так ничего не жрешь днями на метамфетамине, и наркотики заменили тебе пищу, так что только сократишь количество потребляемых дорог... ну, то есть ты так думаешь.

и вы правда считаете это романтикой?

+2

5

дерьмо внутри превращается в сигаретный дым и выдыхается вместе с месяцами жизни изо рта, превращаясь в жалкую долю состава вечернего воздуха шумного города. по проезжей части громко и дерзко шныряют пьяные люди в дорогих — и не очень — машинах. они кричат куплеты песен, одновременно никак и одновременно в самое сердце — тебе стало грустно. строки, которые были озвучены пьяным воплем на весь квартал, с головой окунули тебя в эту гущу дерьма. грусть. грусть. хуюсть. это затягивало, хрустело черной простынью под ногами, вводилось в вены ржавым шприцем, которым в последствии кромсали и без того покалеченное сердце. грусть так беспощадно проходилась по душе тлевшим окурком: сперва вспахала кожный покров, петляла несколько секунд между ребер, а после — затушить табачную палочку о ноющую мышцу. твоя маленькая смерть, чтоб отдавалась болью в затылке, звоном в ушах, слезами в глазах.

что он сказал?

— пхаха, ну дак, внатуре дура, — сдавлено хихикнешь, затягиваясь папироской, у которой в составе: рак легких, пародонтоз, мертворождение.. — эта дура вообще в курсе, что сигареты денег стоят так-то? нет, типа, знаешь, меня так бесят эти зожники с мемами про сигареты, — нервно жестикулируешь руками и не забываешь заставлять сигарету тлеть. — знаешь, вот эти картинки, где они ломают эти божественные сижки и считают, что они правы. а нихуя подобного! — немного дернешь плечами, поправляя лямку рюкзака. цепи на нем вновь слегка дрогнули, но уже утонули в ночных возгласах ночи. — если так не любишь сигареты, то не покупай, епт, кто просит-то, а. — да реально тупые какие-то, господи прости. — че ты там куришь, кстати? я вот винстон красный, — потрясешь пустой пачкой, типа смотри. — но кончилась моя любимая отрава, — наигранно вздохнешь и всхлипнешь. — за сижку пасиба.

сигарета в хрупкой руке все так же безвозвратно тлеет, оставляя после себя клубки дыма, что вскоре превращаются в прозрачное и невесомое. тебе бы тоже хотелось почувствовать себя легко и невесомо — скидываешь рюкзак с плеча, достаешь из него бутылку коньяка, что давно стал тебе заменителем крови в венах и жизни сейчас. стал заменой нездоровым эмоциям и боли, что тупым ножом кромсала нежное мясо, а затем выводила на трубчатых костях надпись «до свадьбы заживет».

ты шарашишься взглядом по улицам, которые похожи на морской бой: клетка вычеркнута — человек плюсом на заблеванной дороге. они бороздят асфальтированную тропинку, стаптывают подошву, стаптывают мысли тебя изнутри. гнет льется коньяком в твое горло, сковывает приятной горечью, впивается когтями // шипами // иглами в живую плоть — ты мечтала об этом. хотелось сдохнуть и воскреснуть, чтобы освободить душу. выпотрошить, как будто серийник в девяностых, собственные внутренности, приготовить на антипригарной сковороде и схавать, чтобы обновить систему, чтобы было не flash lite, а adobe flash player. такая маниакальная страсть ломать и ломать, а в итоге сломать себя до конца, чтобы воссоздать новую постройку, ворваться в душную эпоху двадцать первого века первыми битниками, плюя на все. вдохновение, оживленность. апатия, мертвая сука.

— хах, что-то имеешь против беленьких невинных дорожек? — усмехнешься, неосознанно делая улыбку больше похожей на оскал. — вы тут все, что ли, такие: алкоголь — зло, сигареты — зло. ну давай, скажи еще, что наркотики — зло,«ну ты ведь с виду норм, ниче такой.. поймешь же шутку?» — я сейчас на собрании аа сидела, — говоришь, после выпускаешь дым из ноздрей и кидаешь чинарик на проезжую часть. — так вот, у меня там сосед просто в хламину был, а никто этого не заметил. ну, кроме меня. он говорил, что алкоголь — могила, смерть, тоси-боси хуй на тросе, а сам ужраный сидел. ну не забавно ли, м? — кинешь ехидный взгляд в сторону сегодняшнего спонсора твоей страсти к курению.

хотелось шумно залететь на какую-нибудь тусу, растворяя испепеляющую боль в анархии, что была соткана из накроты и алкоголя. хотелось до скрежета в костях ощутить от коньяка фейерверк в голову, что затуманил бы сомнения и чувства. туман алкоголя бы растворил в себе ненужные эмоции, чувства: сожрал бы, словно измученная голодная собака. алкоголь бы снюхал твои внутренние психологические травмы, словно эфедрин, по которому ты тосковала больше десяти лет. хотелось обжечь себе ноздри, чтобы их разъедало смертельной агонией, а горло бы заходилось в истоме от выпитого. сразу эйфория ударит в голову при осознании, что в рюкзаке поллитра любимого коньяка. достаешь и пьешь, словно это вода, а ты после похмелья.

— ты торчок или алкаш? я уже запуталась в этих группах, — еще несколько глотков, что пьяным шепотом твердят: «у тебя будет все хорошо. только выпей» — хочешь накатить? — протягиваешь ему бутылку. тебе не жалко — дома стоит в десять раз больше.

неожиданно вспоминаешь, что в правом кармане штанов таится полупустая пачка с пятью косяками. жизнь удалась. отхлебнешь еще горячительного, доставая папироску легкости и смеха. поджог грусти и боли, что дробят внутренности; поджог ненависти и раздражения, что употребляют твои нервы в пищу. несколько затягов плотно набитой шмалью папиросы — ахуительно. хлебнуть еще темной жидкости, позволяя отраве растечься по организму. властвуйте наздоровье. если пивнуть твоей крови, то можно загреметь в больницу с алкогольным отравлением.

вертолеты летят мимо.

+2

6

ты не знаешь, кто ты, — вот и вся правда. это не трагикомедия о человеке, который потерялся в поисках себя и пытается обрести свое «я», спотыкаясь, падая, драматично скручиваясь в позу эмбриона и целуя свои избитые колени так, чтобы вызвать сопереживание у зрителя. ты не знаешь себя намеренно: ты просто уже не хочешь быть кем-либо — вот еще один фрагмент правды. торчать на мефе — это не попытка себя найти, это попытка бегства от себя подальше. сначала ты принимаешь факт, что у тебя нет будущего, потом — не понимаешь, нахуя тебе настоящее, и превращаешь его в пыль: белую-белую, которую ты нашинковал на идеально ровные полосы банковской картой. и, будьте так добры, отъебитесь с шутками про белую полосу в жизни — это пошло. ты на такие избитые шутки только машешь рукой. взмах рукой — отправляешь полетом пачку красных мальборо в ее сторону в ответ на вопрос, просто ты оказываешься слишком занят очередной затяжкой, чтобы что-то говорить.

[ее голос прокуренный] она говорит много, и у тебя нет необходимости затыкать дыры в разговоре и придумывать, какими словами спугнуть молчание. в альтернативу у тебя есть возможность заткнуть ее, но тебе вообще-то нравится. удивительно, как хочется послушать неправильные мысли после жалостливого нытья во славу правильного жизненного пути и разговоров о том, что наркотики — шутка дьявола. ну знаете, когда долго читаешь про умиротворение, филантропию и любовь к жизни, хочется выйти на улицу и въебать по роже первому встречному-поперечному. есть вероятность, что она и сама бухая стоит перед тобой, словно обнаженная богиня, предлагающая свой дар, и ты принимаешь ее дары, хватаясь за бутылку и отхлебывая из горла — ритуал посвящения, на котором посвящать в свои тайны будешь ты... ну то есть, все не как у людей.

— против беленьких ничего не имею,

ехидна — полуженщина-полузмея, похищавшая заблудившихся путников и сжиравшая их живьем. ехидничать — демонстрировать свой острый змеиный язык и быть честным лишь наполовину, деля насмешкой сказанное тобой пополам. ты ехидничаешь, кинув вместе с тем косой взгляд на длинные светлые локоны еще одной потерянной жизни — в твоем вкусе. сожри ее, ты, фантастическая тварь?

— зря ты смеешься — мужик сказал отличный тост, — на этот раз колесико зажигалки поддается и чиркает с первого раза, чтобы ты смог поднести ручной пожар к ее сигарете, которая частично истлела и неудачно, зато ревниво, осыпалась, погаснув, пока она занимала рот разговорами. — курение вредит вашему здоровью, — глубокая затяжка поражает очередной процент твоих легких в поддержку сказанной мысли, а твоя линия поведения поддерживает каждую мысль, что произнесла она.

— я дарси, — короче ничего общего с анонимностью, и этим жестом ты хочешь многозначительно подчеркнуть, что ты не относишь себя к этим группам, а посему ты не алкаш и не торч, так что ты делаешь многозначительную паузу для осмысления и тратишь ее на глоток коньяка. все-таки много значишь или много хочешь?
коньяк оставляет после себя странное сладковато-масляное послевкусие — это следы ее блеска для губ на горлышке бутылки, и она ошиблась: это была не встреча алкоголиков, а сходка бывших_не_бывает наркоманов, так что. увы и ах, она зашла не туда. да, пожалуй, ты принимаешь ее за алкоголичку скорее, чем принимаешь себя за наркомана. отрицание проблемы — первый признак проблемы. ты категорически против зависеть, но всегда за — зависнуть.

а все то, что кажется забавной игрой слов, в итоге окажется игрой на выживание, где тоже будет забавно, но только всем, кроме тебя.

+2

7

и каждый раз вопрос всплывает в голове, мучая тебя адскими вспышками боли в черепушке: была ли ты уместна здесь? была ли ты уместна в тусклом свете голодных электричеством фонарей, что возвышались над дорогой будто пугало в заросшем сорняками огороде. может быть, ты и была уместна здесь, но только в роли абсурдного пугала. этим и оправдываешь свое присутствие здесь — посмотри на себя: широкие штаны с цепями и огромное худи, изрисованное свастикой и крестами, взлохмаченные проказником-ветром  светлые волосы, царапки на руках от пивной открывашки, бутылка элитного коньяка и желанный косяк в руке. мусор двадцать первого века и просто конченая пьянь. не хватало только дырявой шляпы или ржавого ведра на голове, чтобы полностью вжиться в образ. звон жестяной тары на голове от ветра мог заменить твой пирсинг в ушах: тройной прокол хряща, мочки. казалось, что ты специально понавесила на себя эти цепи и сережки — лишь бренчало и привлекало внимание, лишь бы взглянули теплым взглядом и обняли. хотелось быть нужной именно сейчас, когда не осталось никого и ничего, кроме миллионов на счету и многочисленных бутылок в домашнем баре. есть деньги, которые затыкают дыру внутри; есть море алкоголя, по которому ты плаваешь каждый гребаный день, но так и не можешь выплыть к причалу; есть любимая и уютная квартира, которая нежными руками обхватывает тебя в переломные моменты, которая бережно укрывает пледом от демонов внутри и даже иногда действительно спасает. но не было никого живого с настоящим и трепещущем внутри.

твой взгляд нагло скользит снизу вверх, цепляясь за лоскутки его одежды, которые были частично залиты светом фонаря. взор огибает чужие пальцы, в которых быстро истлевает сигарета, а дым въедается в ткань, облизывает лицо и цепляется за волосы. серая лоза выскальзывал изо рта, слегка задевая губы, а затем оказывался выплюнутой в шум и пьяные крики улицы. он казался каким-то неземным, отличающимся от тех людишек, что пьяно катились по дорогам, сперва занюхав в притоне дорожку. он не был одет в ярко-кислотные цвета и волосы были самого обычного цвета, но все же спонсор твоего курения выделялся на фоне еще и тех, что выплевывались из здания, где минут семь назад закончилось собрание. ты смотришь на него с едва заметным подозрением, как будто пытаясь залезть щупальцами внутрь и покопаться в шкафах со скелетами. было интересно, что скрывают деревянные — или железные? — двери. скорее всего, на них был ржавый замок, — давно не открывали — напичканный взрывчатками. прямо как ты.

— на чем сидишь? — затяжка, запахло шмалью. — или сидел. — еще два небольших глотка из бутылки обожгут горло приятной агонией. топишь чертиков спиртягой.

всегда было до безобразия интересно: как люди приходят к наркотикам и алкоголю? каждый раз, замечая на вписках интересных людей, что упивались до отключки или славливали передоз, ты задавалась вопросом — как? почему они решила вливать в себя литры элитного алкоголя вместо апельсинового сока? если они уж и пили этот несчастный сок, то только с водкой. как они пришли к этой пустоте или обилию боли внутри, что их сломало? или исказило естество до неузнавания? что или кто их растоптал или вытоптал? им пронзили или вырезали сердце? просто душевная травма или психическое расстройство с другими прелестями этой сраной жизни? свою историю ты знала вдоль и поперек: ты была иллюстратором ее у себя в голове, ты была одновременно жертвой и свидетелем. подносишь руку ко рту, обхватываешь губами жалкое подобие фильтра и затягиваешься, чувствуя, как приятной горчинкой опаляет горло. спустя секунд десять медленно выдыхаешь, готовясь затянуться в следующий раз сильнее.

— за этот самый тост и бахнем, — после очередной затяжки и отправления окурка в грязную мусорку, ты делаешь много маленьких и быстрых глотков. отрываешься от горлышка бутылки, переводишь дыхание. и: — между первой и второй перерывчик небольшой, как когда-то сказали мудрые люди, — один большой глоток. протягиваешь бутылку своему новому знакомому — современные культура и этика, епт. — из твоих уст все звучит как тост, — ну конечно, для тебя ведь и день захвата бастилии является праздником, который непременно нужно отметить.

— да-рси, — медленно и по слогам, на кончике языка смакуя каждую гласную и согласную букву. — круть. — непонятно к чему был высказан этот комментарий: то ли оценка имени, то ли сложившейся ситуации. — эльза, — выскальзывает как-то быстро и приглушенно.

никогда и никому не говоришь свое настоящее имя: хоть чуть подвыпившая, хоть угашенная в хлам. можешь потерять самообладание и устроить грязь на очередной тусовке, но в важных вещах никогда не прокалываешься, не терпишь поражений и падений. даже если на кухне завязался пьяный разговор по душам с сигареткой, то говоришь правду только о том, что можно и нужно знать твоему собеседнику. на деле все белые и пушистые, но стоит сказать что-то не то, как сразу их фарфоровая маска с грохотом разбивается о ледяной кафель — ты наступаешь на граненые лоскутки их красочного изделия, что еще секунду назад скрывало истинное лицо. в какой-то момент маска спала: они готовы откусить от тебя половину и залезть в грудную клетку, разворотить там все с основания и устроить погром. таких исправит только смерть. но дарси не казался таким. смешно: знаешь его меньше получаса, а уже пытаешься копаться, оценивать и анализировать. рентген-зрение было настроено автоматически, без твоего ведома и согласия. специально пытаешься наполнить себя другими людьми, чтобы было хоть что-то; чтобы грудную клетку наполняли эмоции, что действовали не хуже алкоголя или травы. хотелось почувствовать обычные человеческие эмоции. простые. чистые. без грязи в фундаменте.
кто будет тебя ждать в будущем? судья или врач?

Отредактировано Severine Dumortier (2021-01-24 22:45:32)

+1

8

дофамин — двадцать два атома удовольствия, совершенная система вознаграждения мозга. взломана, как аккаунт элитной проститутки. курение, наркотики и алкоголь — это не любовь, не секс и не истинное насыщение, пароль неправильный, но ты в системе. каждая очередная затяжка провоцирует выброс гормона в кровь и секунда за секундой становится приятнее — ты наебываешь сам себя, когда думаешь, что тебе нравится эта телка, с которой ты обдолбался в туалете в последний раз, после чего там же ее и взял, чтобы затем закурить с ней по вековой традиции cigarettes after sex и гулять под звездами, рассказывать про астрофизику, шагать босиком по шершавому асфальту. мило, но ты даже не помнишь, как ее зовут. ты не знаешь пароль, потому что просто взломал его. тебе нравятся самбука, меф, табак, но не люди. тех, кого ты правда любил, ты заменил токсичными веществами. стоила ли игра свеч?
совершенная нервная система человеческого организма. «вознаграждает» тебя каждый раз, когда ты снюхиваешь дорогу или куришь вторую подряд. ты делаешь новый глоток коньяка — молодец. понимаешь, ей нравится, как ты разрушаешь себя и свою жизнь. может быть, она вообще настроена на самоуничтожение. конкретно в твоем исключительном случае, разумеется. с тобой, блять, всегда что-то было не так.

над головой проносятся кометы — то, что в простонародье называется падающими звездами. ты сидишь за школьной партой и хочешь поймать одну из них за хвост. ты сидишь над учебником по астрономии в своей комнате и думаешь, что совсем скоро у тебя будет не весь свет, но больше — вся вселенная. ты смеешься над теми, кто хочет править миром — это же очень мало. и ты толкаешь ворованную шмаль старшеклассникам, потому что копишь деньги на университет. ты наблюдаешь, как парамедики протискиваются через ошарашенную толпу школьников и выносят из туалета тело парня — героин, передоз, девяностые, твоя работа. тебе очень жаль — он неплохо платил за твою дрянь и потенциально мог еще больше. ты сидишь на пустынных детских площадках, не являясь ночью домой, и выискиваешь на небе все созвездия, которые знаешь лет с четырех, а утром снова сидишь за партой — если только не прогулял. ты сидишь 12 лет.

над головой проносится весь мир, завиваясь в один разноцветный вихрь, словно составленный из миллиардов ярких комет, — от ударной дозы даже вскружило голову. ты сидишь на метамфетамине и теперь у тебя свой космос. ты не считаешь количество снюханных пылинок — боже, ведь какой идиот вообще считаешь количество звезд на небе? есть официальные астрономические данные о размерах вселенной, есть цена за вес продукта — и этого тебе достаточно, ты называешь это научным подходом. у тебя теперь и вправду вся вселенная, но только лишь в твоей голове: вместо темной материи — черная субстанция в твоем мозгу, вырабатывающая дофамин в ответ на поступление психоактивных веществ в организм. ты сидишь на солях и не протянешь так дольше 12 лет.

прах к праху, страх — пугливым
we know major tom's a junkie
strung out in heaven's high
hitting an all-time low

— метамфетамин, — ты сдаешься. хуй с ним, она прикольная. ирония в том, что на самом деле она никакая, ты вообще знаешь ее минут десять от силы, но пара порций алкоголя и сигарет создают иллюзию, что тебе приятно. тебе нравится ее имя, ты даже можешь оправдать это тем, что оно так похоже на имя твоей илай. а когда она повторяет твое имя по слогам, буква р выходит картаво, и ты не знаешь почему, но ты просто в восторге и улыбаешься себе под нос, хотя чувствуешь, что улыбка выходит сдавленная, иначе говоря — ломанная. — зря ты спросила.

ты швыряешь окурок в сторону урны и поспешно выхватываешь из рук эльзы свою пачку, которую сам же ей бросил, чтобы выудить вторую сигарету — жалкое подобие того дофаминого взрыва в мозгу, которое вызывала у тебя дорога. дофамин — совершенная система вознаграждения мозга, фундамент мотивации, побуждающий человека стремиться вновь получить удовольствие, и вот ты уже сходишь с ума от одной мысли о мефе, потому что твоя взломанная черепушка набита дерьмом — в альтернативу реальным здоровым мотивациям. объебись, объебись, объебись. ты пытаешься перекрикивать эти мысли внутри: отъебись, отъебись, отъебись.

+1

9

вечерний туман белыми языками сползал с крыш домов-великанов, что по количеству проживающих там людей напоминали большой муравейник. верхнее покрытие из колких хвоинок и дряблых веточек — крыши, что были изгажены окровавленными розочками и храмами из окурков. основная камера шумного муравейника, нагреваемая солнечными лучами — квартиры двуногих пакетов с костями и имплантами в безмозглой башке. теперь мусор живет в кирпичных коробках.

ты очень много раз задумывалась над тем, что же будет, когда люди перестанут выходить из дома. казалось, что на улице много сейчас шляется отребья, но окна горели практически в каждой квартире, которая задыхалась от количества людей, что переполняло ее сполна. ты слышишь визги и вопли оттуда, орущую хриплым надрывом музыку. да, бляди, оставайтесь в своем загаженном свинарнике и не выходите на улицу — но что дальше? покупка сигарет и пойла по qr-коду, чтобы не нужно было делать собственноручно никаких переводов, а уж бумажными деньгами — только подтираться и нюхать кокаин. доставка дури прямо домой, экспресс-посылки от любимых дилеров со скидкой по праздникам [на улицу выходить не хотят, ведь по всем паркам и детским площадкам стоят кордоны, спаянные из самоуничтожения и боли]. если бы люди больше не перешагивали порог собственного дома и не открывали домофонную дверь, то святой водой стала бы водка или чистый спирт (но ты не уверена, что сейчас дела обстоят иначе). вместо обжигающего сухие губы кофе — пыльца фей, билет в диснейленд и будущая розочка с жидким золотом. люди бы закупились зомбоящиками и навороченными компьютерами, чтобы после того, как поймать кайф, уставиться в монитор, тупо залипая на движущуюся гифку с тупой мордой. твои мысли пророчат киберпанк и новую волну великой депрессии.

отмотаешь свои мысли на несколько сотен лет назад, возвращаясь в эту ебанутую реальность с домами-муравьями и дрожащими торчками на обблеванных бордюрах. стрельнешь взглядами-пулями прямо и вправо, убеждаясь в том, что вернулась с небес на землю. задираешь голову вверх [прохладный ветер слегка покусывает оголенную шею, как будто новорожденный котенок] — и ничего. самое обычное небо с самыми обычными звездами и с самой обычной луной. хотелось, чтобы ввыси пролетел волшебник в голубом вертолете, даря тебе детское счастье: лопасти дробят воздух, словно бензопила психопата, шинкующая кости; вертолет бы ослеплял голубизной соленого моря, а звездочки на нем сияли бы для тебя, словно гирлянда на новогодней елке; волшебник наколдовал бы своей палочкой счастливое прошлое, настоящее и будущее. он бы заставил твои губы растянуться в радостной улыбке ребенка, который видит щеночка в свой день рождения на пороге комнаты. но по итогу твои искусанные губы кривятся в гримасе боли и ненависти к себе во время очередной истерики в ванной. дома у тебя ничего не искрится и не светится, подобно звездам и гирлянде — у тебя лишь нездоровым блеском отсвечивают глаза в состоянии алкогольного опьянения. и с орущей болью в надтреснутой грудине понимаешь, что не будет никакого вертолета и волшебника в нем — будут кареты скорой машины и врачи при очередном алкогольном отравлении вкупе с острым психозом. ты — кукла, и ты сломалась: год назад загремела в реанимацию. поломалась и не открывала пустые глаза, а конечности висели плетями, что предназначались для избиения приемышей в детских домах. пружина внутри сорвалась — с тех пор внутри все рвется и распускается тупой иглой, словно некачественная ткань, купленная в секонд-хенде.

под коньяком и накуреной башкой в небо уносит.

— зря? неужто обдолбаться хочешь? пхах, — хитро и с веселым прищуром глаз, как будто распуская его мысли по ниточке, как будто постепенно ведя к озвучке желаний, что коптились в черепной коробке, вызывая воспаление старой болезни. если бы могла, то собственноручно вскрыла бы черепушку и покопалась в содержимом. возможно, вся извозилась бы в болотной тине и гнилом мусоре. возможно, увидела бы экспрессивные фантомы его мыслей, которые были бы похожи на сюрреалистичную абстракцию [черно-красно-белую кляксу с примесью бледно-желтого на палитре художника-пьяницы]. — я больше по эфедрину, — не думаешь, зачем ему эта информация, потому что в голове уже давно выстроен алгоритм, там целая система: втягивай, «втягивайся» — втянулся.

было неприлично интересно наблюдать за мимикой дарси: улыбается сдавленно, чуть кривя губы; в темных глазах то ли черти пляшут под гимн сатаны, то ли это просто навязчивый блеск фонаря, что гвоздем вдалбливается в радужку. он внезапно выхватывает у тебя из рук пачку сигарет, как будто вихрем скользнув за порцией никотина. чирк зажигалки и тростинка смерти в его руках снова задымится новой и быстро угасающей жизнью. — вот у тебя нервишки-то шалят, — медленно и по слогам выплевываешь, доставая из-за уха сигарету, которую успела выловить из чужой пачки.

чирк высокоуглеродистой стали по «кремешку» — и снова танец в горящей комнате из твоих рук, что помогают прикурить сигарету, защищая от несильного дуновения ветра. дым лениво вырывается из губ, накрашенных темной помадой, сталкивается с несуществующей стеной, разбивается, а после распадается на маленькие клубки, постепенно превращаясь в твои мечты о волшебнике в голубом вертолете.

вот именно сейчас, по заранее уготовленному сценарию, ты обязательно должна была что-то сказать или хотя бы вяло промямлить пару слов, но смолчала, больно закусив нижнюю губу, — хотелось выдавить свои глазницы и заштопать веки тупой ржавой иглой — невыносимо все это видеть. хотелось сожрать свои губы и язык, а в завершении выбить зубы и попросить кого-нибудь прибить тебя, как негра дерек, поребриком. д а в а й: размажь черепушку об асфальт, раскидай в истерике окровавленные извилины по городским урнам, а после залей рот, воняющий сигаретами, таким же противно воняющим бензином, а потом будет чирк спичек — и все. это не пожар, это поджог.

мысли убийственно тяжелыми камнями осыпаются на голову.
очень много сил, отнимает много сил.

у тебя есть больше 1000 причин стать спонсором его отката.
у тебя есть груз на сердце и в рюкзаке.

+1

10

в детстве чья-то мама говорила кому-то с тобой не связываться — ты дурно влияешь, говорила она. теперь ты стоишь десятки лет спустя около дверей здания реабилитации наркозависимости и алкоголизма, куришь под знаком «курить запрещено» и чувствуешь, как дурно становится самому тебе. сожалеешь только об этом — твоей матери было откровенно на тебя насрать, поэтому тебя никто не предупреждал о плохом влиянии, а ты все четче осознаешь тот факт, что, будь у тебя возможность, ты бы и сам с собой не связывался. представляешь, как живут сейчас все эти люди, что в свое время обошли тебя стороной — и правильно сделали, и хочешь вмазаться. с этих пор для тебя все потрачено: когда ты хочешь только занюхнуть и совсем ты не думаешь о том, как хочешь жить нормальной жизнью тех людей, потому что у тебя просто не остается места для таких мыслей в твоей набитой до отказа опилками черепной коробке. наверное, если взять и с силой разбить ее о кирпичную стену реабилитационного центра, то из нее, как из переполненного мешка пылесоса, в воздух поднимется облако пыли, но белой. эффект при этом будет такой же, как если бы в калифорнии на рождество выпал снег и дети хлынули бы на улицы ловить ртом снежинки, что блаженно тают на кончиках языка, — только вместо детей были бы торчки, сорвавшиеся после первой же групповой встречи. ты, кстати, держишься уже два месяца — в который раз уже звучит информация, подтверждая, что тебя трясет настолько, что ты буквально считаешь дни и прокручиваешь их в голове каждые 15 минут. ты держишься два месяца и ходишь на собрания для прокаженных, как будто это поможет и твое сознание внезапно озарится божественным светом. ты и сам в это ни капельки не веришь, но дальше носа своего не видишь [с некоторых пор это твой главный орган], а никто так и не удосужился оповестить тебя о том, что, чтобы пылесос был чистый, старый мешок надо вытряхнуть или выкинуть — сам собой он никак не очистится. но у тебя же в квартире сущий пиздец — ты даже не помнишь, когда последний раз пользовался пылесосом. и мыслил трезво. для трезвых мыслей память переполнена, как в том телефоне, где недостаточно места в хранилище, чтобы сфотографировать семью, потому что все устройство забито мемами, причем все твои мемы про кладмена-мудака, и все посмеялись. п - приоритеты.

вот и она над тобой смеется. она вскрывает воспаленный нарыв всех твоих слабостей и стирает волю в порошок. тебе бы вернуть свое агрегатное состояние, тебе бы кристаллизоваться, но ты, судя по всему, так и будешь продолжать подвергаться дивергенции, пока тебя не отвезут в крематорий и не сожгут после смерти, превратя в горстку мелких частиц, — нет, абсолютно без задней мысли, ведь так дешевле обойдется место на кладбище, но по факту выйдет весьма иронично. настолько глупо и смешно, что можно будет снять вторую часть фильма «впритык», только на этот раз прах не заварят кипятком как кофе, а снюхают через трубочку. если сейчас сорвешься, то получишься даже пеплом с примесью чистого продукта — твоя ебанутая дочка обязательно заценит, ведь ты настолько хуевый отец, что она тоже давно идет ко дну, твоя маленькая милая девочка. г - генетика. просто есть люди, которым стоит официально наложить вето на размножение.

зря она спросила.

— а что, эльза? неужто сейчас наколдуешь сугробы, как в том мультке про холодное сердце, но только не из снега, а из мефа? — вместе с илай вы смотрели несколько лет назад диснеевский мультик про принцессу по имени эльза, которая превращала в лед и снег все, к чему прикасалась, а все в этом мире взрослыми принято опошлять: они рисуют рейтинговые арты с персонажами из мультфильмов и пишут гейские фанфики с элементами насилия и психоделики про героев школьной литературы. ничего такого, просто многие из них уподобляют героев себе, опуская их на самок дно, — так они ближе, роднее, понятнее. по этой же причине твоя версия эльзы — безобразная эльза, у которой под ногами хрустит не снег, но пакетики со стаффом, а вместо того, чтобы от горя сбежать из королевства, она просто спилась. — тогда я к тебе «ваше величество».

твоя королева — девочка с дозой. ты сам бы ее короновал и отдал ей ключи от города, потому что твоя главная потребность обесценивает все, с чем пересекается в какой-либо из плоскостей. хотя, по правде говоря, из ценного-то уже ничего и не осталось, чтобы его можно было обесценить.

ты несешь околесицу, потому что стыдно прямо признать, что ты хочешь въебать дорожку. ты несешь околесицу, потому что духу не хватает сказать, что не хочешь —- у тебя просто не хватит силы воли отказаться. ты несешь околесицу, на твоем лице печать полумесяца.

+1

11

сигарета в руках медленно тлела, незыблемо тлели мысли в твоей голове.
к вечеру, когда окна загораются пожарами, обычно барьеры в голове стираются, стены внутри рушатся и стрелой впивается в висок лишь одно ничтожно важное слово. «эфедрин». э-фе-дрин — хотелось не просто протяжно смаковать его на языке, но и распробовать ноздрями, уколоться и выкачать всю кровь, чтоб ты полностью состояла из бессонницы и эйфории. хотелось легко и с легкостью, а получается тяжело и с тяжестью. ты знаешь, что эти навязчивые мысли не возьмет простая пуля, нужно нажраться до такой степени, чтобы перестать думать, чтобы блевать до града слез из глаз, чтоб не стоять на ногах и вскоре отрубиться. именно до такого состояния ты накидываешься каждый вечер, именно так ты справляешься — смешно — с рвением вновь занюхать белую пыль. и этот вечер будет точно таким же, но уже с дарси. сможешь ли сдержаться, видя его срыв? наверное, думаешь, что пустяк, потому что на твоих глазах было миллион срывов, в моменты которых ты стойко держалась, но.. а ради чего?

мама просила не связываться с плохими людьми, но как убежать от себя? может, нужно раскрошить свои зубы в порошок и снюхать его; может, нужно выдавить себе глаза или выколоть их железной линейкой, чтобы банально не было возможности видеть себя в зеркало; может, нужно было снять скальп, чтобы орать от боли и собственного уродства, глядя в отражение судьбоносного скальпеля; может, нужно было вспахать наконец-таки себе запястья, разрывая паутину вен, будто ткань старой игрушки, которую хочешь выпотрошить и пустить на тряпки; может, нужно отдать себя инопланетянинам, чтобы они стерли твою личность, перезапустили систему, выискивая поганые вирусы и червей в программе мозга. не получилось бы ничего из вышеперечисленного: в тебе изначально было все сломано и искалечено. чинить попросту нечего и не из чего. остался лишь бесполезный хлам, который на деле просто мусор, а не шестеренки и винтики, из которых можно было бы хоть что-то собрать. но тебя и это не сильно трогает: знаешь, что из пустоты ничего не сделать, потому что внутри была именно она. ты очередная с сердце-решетом и зияющей дырой внутри — браво, присвой себе порядковый номер.

— наколдую, но не здесь, — усмешка криво ползет по губам, искажая лицо в нездоровой гримасе, смешанной из боли и веселья. в голове что-то щелкнуло, но не алкоголь. — и не ко мне, а со мной, — затянешься, мимолетно ловя себя на мысли, что надо бы зайти в магазин и купить уже родную смерть. — рок любишь? у меня ребята в баре сейчас играют, — докуришь, прихлопнешь бычок подошвой черного массивного кроссовка. истлел и раздавлен. как ты. — у них есть твои любимые сугробы из мефа, — вспоминаешь, чем закончилась ваша тусовка в прошлый раз. воспоминания смутно проясняются, давая понять, что большую часть того времени ты была в хлам, а потому помнишь все жалкими обрывками. — хах, да и не только из мефа, — добавишь, вспоминая ваш широкий ассортимент. — пойдем на автобус, — отхлебнешь из бутылки и поманишь его рукой. — нам минут десять-пятнадцать ехать, — протяжно выплевываешь слова, словно жвачку. — пешком долго и в падлу, честно говоря.

выдохнешь, закручивая крышечку бутылки, после чего ловким движением закинешь недопитый коньяк в небольшой рюкзак. снова брякнули цепи, разрывая тишину, что воцарилась здесь на пару мгновений, которую ты же и разрушила — тебе не привыкать что-то рушить. лениво катитесь в сторону автобусной остановки, а ты бы сейчас не отказалась еще от одной сигареты, но красно-белая гусеница с ослепляющими фарами подползает, уже готовясь проглотить вас. — погнали. наш, — взлетаешь по лесенкам, весело плюхаясь на мягкое сиденье. бросаешь взгляд на дарси. оглядываешься по сторонам: сидело всего три человека, не считая вас. нагло пялишься на парня, что сидит в наушниках и, похоже, спит. всегда поражали люди, которые умудрялись каким-то чудесным образом спать в автобусах. а если пропустят нужную остановку? или будильник себе на каждые две минуты заводят? странные. еще несколько минут ты прожигала остальных пассажиров взглядом, наблюдая за их действиями, мимикой и реакцией. цирк. чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось.

в окнах возвышались дома под темным небом — вы ехали в сторону центра — они напоминали тощих великанов, в которых горел огонь. звуки города раскрывали пасти, заставляя громкую музыку разлиться по полупустому автобусу, который должен скоро выплюнуть вас на следующей остановке. здесь больше нет уютных скверов и тоненьких тихих улочек. на смену пришли биты и техно, что вырывались из темных окон; жесткий рок, что, казалось, сейчас здание рухнет, разлетаясь на мелкие кусочки по проезжей части. — на-а-аша остановочка, — весело протянешь, бросая взгляд на дарси. слетаешь с лесенок и гадаешь, бывал ли дарси когда-нибудь в этом баре и пересекались ли вы. на огромном здании вырисовывалась вывеска с надписью «yakuza». бар за последние лет пять-шесть стал твоим вторым домом: здесь ты находилась даже чаще, чем в собственной квартире; здесь 24/7 друзья с травмами внутри — пьянствуете стабильно и чуть ли не по графику. когда проснетесь, то начинаете с пары бутылочек пива, а затем еще и еще — но, сука, не берет — после того, как приговорите бутылочек шесть, то переходите к коктейлям — чаще это водка с соком или виски с колой, но ты всегда пьешь коньяк — выпиваете около полтора литра на человека, а потом уже наступает вечер и адское месиво из рока с коленки и бухла. напиваться с лучшими.

— нам в «yakuza», — по-доброму улыбаешься дарси, внутри становится спокойно от осознания, что ты снова дома. жестом руки приветствуешь охранника, приветливо исказив губы. вышибала открывает дверь, бросаешь беглый взгляд в сторону дарси, юрко проскакивая внутрь. родной запах кальяна и сигарет, шмали и алкоголя. музыка вырывалась из-под пальцев гитаристов, залетая в сознание обдолбанной толпы, что пьяно кричала строчки песни, которую ты знала наизусть. в такт качаешь головой, растворяясь в родной атмосфере, что укрывала одеялом, нежно обнимая за плечи. — дарси, — чуть громче, оборачиваясь и выцепляя его силуэт в приглушенном свете. — пойдем на второй этаж, — вяло махнешь рукой в сторону витиеватой лестницы.

на втором этаже был вип-зал, который предназначался только для своих. здесь уже слабо слышалась музыка, был чуть ярче свет и  огромная барная стойка с высокими стульями; в углах стояли несколько столиков и диванчиков. — так, че ты там хотел, меф, да? — залетаешь за барную стойку, одновременно стаскивая бутылку водки с полки и шаря рукой по нижним полкам, выискивая нужный пакетик. — на здоровье, — кладешь пакетик с белым порошком перед ним, а сама залезаешь на барную стойку со стаканом. водка с соком приятной пеленой расползается по горлу. — а, — вспоминаешь. — ты хочешь, может, бухнуть че-нть? — пальцем тыкаешь назад, указывая на полки с алкоголем. — хоть что можно намешать или просто чистоганом пить, — достаешь с полки с виски сигареты вместе с зажигалкой, закуриваешь, выдвигая пепельницу к дарси. — и сигареты тоже есть, кстати, — мысленно вспоминаешь, сколько тут на складе лежало блоков от разных производителей. табачка на выезде.

алкоголь, что разливается по твоему телу, в роли напоминания об утрате чувств. бритва, что извивается червем под ребрами, в роли напоминания о том, что необходим алкоголь для того, чтобы не оставалось больше кровавых полос внутри. не понимаешь, почему внутри ядерная война между тобой и тобой разгорается все сильнее и сильнее. не понимаешь, почему от куколок в платьицах пришла к сорокаградусному соку на завтрак, обед и ужин. ты вроде бы смеешься, даже искренне радуешься мелочам, но внутри ничего, кроме боли. казалось, ее было настолько много, что она умещала в себе все страдания пьяниц-художников. все светлые чувства изъяли и поместили в сейф, а пароль тебе от него не сказали. остается лишь грустить, сидя на барной стойке, еле как сдерживая желание обдолбаться. в какой-то момент больше не страшно от разрушительного образа жизни, ты заигралась и вконец снесло в башню.
в детстве по утрам была привычка пить молоко с медом, теперь пьешь молоко с бренди.

+1

12

пьяный мальчишка пятится и ноги его подкашиваются — он как тряпичная кукла, но только без кукловода, и если он еще и держится, то уже не на своих отказавших двух, но лишь на своем цепком взгляде, которым хватается за компанию из пяти, пока пытается идти задом и одновременно видеть лица друзей. он подбрасывает в воздух внезапные шутки, и они взрываются над головами фейерверками смеха — он смотрит на разноцветный салют улыбок, контролирует ситуацию и празднует свое чувство юмора, убедившись в том, что все точно посмеялись. громче всех смеется блондинка, которая всю дорогу катается на спине другого парня, и меньше всех смеется он, ибо слишком занят ответственностью, которую он на себе несет. ни к чему тут лукавить — вообще-то он несколько ревностно относится к тому, что подружка так увлечена шутками другого. когда взрывается синий фейерверк, смеется броско одетая девушка с васильковым цветом волос, попутно успевая болтать с блондинкой, пока та болтает ножками на спине своего бойфренда. чуть посторонившись, с ними идет кудрявая девчонка, на вид самая младшая, плетет из волос косу, смотрит себе под ноги и сдержанно улыбается, а пятый, парень, вьется вокруг нее, дублирует шутки и иногда подталкивает ее в плечо, предлагая отпить из его бутылки — видимо, все надеется, что алкоголь ее немного раззадорит. им всем на вид лет по пятнадцать или шестнадцать — трудно точно определить, на какой возраст они выглядят, но можно с уверенностью сказать, что они выглядят абсолютно счастливыми. их голоса звенят так громко, что заглушают лязг бесконечных цепей на одежде эльзы, которой только и осталось в жизни — звенеть металлом да стеклянными сосудами из-под алкоголя. ты достанешь из кармана металлическую зажигалку с откидывающейся крышечкой и начнешь в задумчивости немного нервно теребить ее туда-сюда, тоже издавая подобие звона. за оконной рамой дома напротив, там, где переливается через чашу абажура желтый свет настольной лампой, сидит школьник и ломает голову над домашним заданием. сегодня на уроке естествознания их учили отличать одушевленные предметы от неодушевленных, живое от неживого и организм от неорганической материи. ты — неживой предмет. и плевать, что там говорили на уроках в младших классах в реальном мире оказалось, что не все люди могут относиться к категории живого — по крайней мере, не все время своего существования.

ты можешь засмеяться — громко, как скрежет металлического лезвия по дну стеклянной бутылки. ты можешь разразиться хохотом наперерез перезвону юных голосов, но ты молчишь. ты наблюдаешь за тем, как группка старшеклассников постепенно приближается, делаешь последнюю затяжку, до самого фильтра, и поглощаешь внешний мир, словно ядро черной дыры, ничего не отдавая вовне. можно, конечно, говорить много и невпопад — как эльза, но это только если у тебя совсем нет слуха, так что тебе вообще кардинально не повезло, ибо ты непременно слышишь фальшь в этой кипящей энергии и всегда будешь помнить, что вы — два погасших призрака на краю тротуара, и уже давно. вы оба настолько полупрозрачные и растаявшие, что свет юных звезд затмевает вас, и ты перестаешь слышать, что говорит эльза, пропуская все ее слова мимо ушей, когда юный вихрь проносится мимо вас, спугивая тени своим сиянием. пьяный парнишка все продолжает пятится и тебе кажется, что если он сейчас вдруг не обернется, то так и пройдет сквозь тебя, словно тебя материально тут и вовсе нет; они все пройдут насквозь и ты рассеешься в вечернем воздухе, как клубок потревоженной пыли — ну да, белой, конечно. однако приходит момент и они делают гораздо хуже — они все-таки замечают вас и неприкрыто сторонятся, огибая по дуге и на секунду замолкая. хорошее напоминание о том, что под своим лютым депрессняком ты еще находишь в себе наглости романтизировать свое убогое состояние, воображая себя не то призраком, не то тенью, а по факту ты изнеможенное тело с прозрачной кожей, пугающей худобой и впавшими глазами, вызывающее глубокое и естественное чувство отвращения, как у посетителей кунсткамеры при виде экспонатов музея. что же, быть бестелесным призраком все-таки было бы приятнее, правда?

из живых эмоций у тебя только отчаяние и злоба в потрепанном вещмешке. ты — концентрат негативной энергии и, сам сам того не осознавая, ты обрушиваешь свою токсичную обиду за их молодость на компанию подростков, плюясь им в спины случайными ассоциациями: ты смотришь им вслед и представляешь себе этого пьяного парня потасканным и угрюмым, выходящим через десять-двадцать лет с собрания алкозависимых отбросов, где он случайно встретится со своим бывшим другом и его кучерявой подружкой, которые до сих пор вместе и вместе же все-таки спились. может быть, однажды все трое пересекутся здесь еще и с потрепанной тощей змеей, которая сбросила свою яркую и красивую синюю шкуру и давно уже не красит волосы, найдя на замену разноцветное удовольствие в марках и дизайнерских синтетических наркотиках, — ее даже поначалу не признают, потому что от синего в ней теперь разве что круги под глазами после недельных марафонов на стимуляторах. если последний пацан сядет на иглу и кому-нибудь на шею, как когда-то у него на шее сидела светловолосая девочка, то можно будет даже устроить встречу выпускников прямо в центре реабилитации алко- и наркозависимых, правда, без блондинки — она будет занята на встрече анонимных сексоголиков. ты смотришь на то, как они удаляются под гул машин, буравишь их спины взглядом и веришь, что видишь их последний раз в жизни, ведь к тому моменту, когда судьба приведет их сюда, ты надеешься уже сдохнуть.

если ты свободен сегодня вечером, значит дома тебя никто не ждет. если ты свободен в любое время, значит ты и вовсе нахуй никому не сдался. когда компания подростков скрылась за поворотом, до твоего слуха прокралась информация о том, что вам пятнадцать минут пути на автобусе. ты обернулся на эльзу, широко распахнув глаза, и хотел было спросить, с чего она решила, будто у тебя нет семьи или работы, с чего вообще взяла, что ты сейчас с ней, но она стала уволакивать тебя в сторону остановки, а у тебя без психостимуляторов теперь хронически низкий заряд батареи, чтобы как-то сопротивляться и своевременно реагировать на реальность. ты молчишь всю поездку, залипаешь в окно, но вместо пейзажей родного города видишь лица случайных людей, сидящих на своих местах и косящихся на тебя бесстыдно и откровенно, и мать с ребенком, зашедшая на следующей остановке, окинет вас двоих беглым взглядом и мрачно уведет свое чадо в другой конец в автобуса. прошло уже так много лет, а матери все еще стабильно говорят своим детям держаться от тебя подальше.

копна светлых волос маячит у тебя на уровне груди и ты следуешь за ней, как за маячком. ты не знаешь, с какой стати она вообразила, что у тебя на сегодня нет планов, но плетешься за ней без возражений, потому что, если покопаться, все ты на самом деле знаешь, но меньше всего на свете ты хочешь это осознавать и принимать на себя весь груз своей бесполезной жизни — он, конечно, тяжелый, ведь это самый настоящий балласт. вверх по винтовой лестнице и голодные мысли о том, как же хочется винт вверх по вене. в полутьме бара ты обретаешь новое тело: когда ты сам — сгусток тьмы, тьма тебе абсолютно к лицу, и даже твои темные синяки под глазами здесь не так бросаются в глаза. наконец, ты позволяешь одинокой улыбке соскользнуть с твоих сухих губ, когда перед тобой оказывается пакетик белого вещества. все происходит машинально: миллиграммы соли на гладкой поверхности барной стойки, банковская карта, геометрия прямых линий, глубокий вдох

— возьми текилу на двоих, лимон и подойди ближе,

и ширится твоя тесная реальность,
и одиночество становится волей,
и ты свободен сегодня вечером.

+1

13

дверь сейчас вышибает музыка, орущая с первого этажа гулким эхом.
трезвое состояние сейчас из головы вышибает алкоголь, что сладко плещется в стакане, а потом у тебя в желудке. сегодня у тебя действительно появился повод напиться, — а не праздновать день микроволновки — сегодня ты отмечаешь два месяца пребывания в анонимных алкоголиках. сегодня ты отмечаешь тысячи долларов, которые тебе добровольно отдали прогнившие нарики. сегодня ты отмечаешь два месяца грандиозного запоя. сегодня ты отмечаешь два месяца, во время которых даже не ни разу не просыхала. сегодня ты пьешь за еще одного возможного клиента, что сейчас сидит перед тобой и банковской картой расчерчивает свои любимейшие сугробы снега. сегодня он объебывается за смерть. сегодня ты пьешь за погибель.

ты пьешь водку с соком не из красивых стаканчиков, а из поллитровых стаканов, которые предназначаются для пива. водка с соком в пропорции 1/1. и этот стакан для тебя — ничто. этот стакан — ничтожная капля в сегодняшнем море алкоголя, по которому ты непрерывно плаваешь два месяца, а сегодня планируешь грандиозно надраться, отмечая такую — ха-ха — важную дату. уже примерно знаешь, какой урон печени ты нанесешь сегодня — звучит как тост, делаешь большой глоток банального микса и затягиваешься сигаретой, что приятной горчинкой разлилась по горлу. дым устало и лениво разваливается на диванах, что уже насквозь пропитались запахом старого курева — каждый раз, когда заходишь сюда, то этот родной запашок впивается в ноздри, заставляя сделать глубокий вдох. дым косыми линиями расчерчивается по пространству, проходит сквозь тонкий силуэт дарси, а затем распадается на одновременно умершее и бесконечное. хочешь вновь увидеть эту серую кудрявую пелену — еще затяжка, а потом сразу вторая и более глубокая. обожжет легкие отравой и дымом, выдохнется через губы и ударится об поручни барной стойки. твой стакан практически опустел, а сознание лишь слегка пьяное, слегка поддатое. когда уже отпустит это бытие и придет на смену алкогольное опьянение в мясо? чтоб разъебало эти границы за стенками сознания, чтоб повыломало металлический забор в пропитой башке, чтоб отравило ненужные мысли, чтобы сожгло внутренности и дало сил взмахнуть крыльями, не вырывая сердце из груди.

слова дарси прорубят тишину перочинным ножом, шинкуя безмолвие на маленькие лоскутки. ты свой нож складываешь и убираешь в карман — молча достаешь из-под барной стойки две стопки с толстым дном, которые обычно называют «кабальитос». наливаешь текилу в охлажденные стопки практически до краев, через пару секунд рука тянется к нарезной доске и ножику, что холодно блестит чуть поодаль. пальцы легко цепляются за ручку холодильника, из которого выуживается лайм, чтобы быть сопровождением к текиле. — сегодня без лимона — кончился, — нож впивается в деревянную поверхность после того, как разрезает альтернативу лимона на несколько небольших долек. — лайм только есть, — нарезала воздух словами, сотканными из холода и металла в голосе; нарезала лайм красивыми дольками, чтобы твое пьянство было хотя бы красивым.

две стопки двигаешь к дарси, к другому концу барной стойки, на которую взбираешься и свешиваешь ноги на пол, сидя передом к новому знакомому. вопросительно смотришь на него, слегка изогнув бровь. — тост, может, скажешь? или че? — берешь стопку в руки. — за дорожку или че-то по типу такого, — говоришь уже без тени усмешки, не так, как говорила возле здания со сборищем алкашей и нариков. говоришь абсолютно серьезно, потому что лично у тебя с самого начала дня уже назрел тост. мысленно переносишься в воспоминания того дня, когда стало традицией каждый день придумывать повод выпить и тост для первой порции излюбленного горячительного. тогда ты одно время тусила с ребятами со дна, к которому постепенно опустилась и сама. долгое время занималась балетом, стирала ноги и пускала соль после занятий, ноя, что ничего не получается, но брала себя в руки. да, брала себя в руки: делала разминку, далее специальные упражнения и не забывала все сопровождать дорожкой кокаина и бутылкой коньяка. тебе семнадцать лет, вы выступили лучше, чем ахуительно, летишь к своим друзьям на дно, чтобы отпраздновать и напиться с лучшими. тогда твоя подруга предлагает тост и сам собой находится повод накатить, чтобы попойка была не просто попойкой, а грандиозной пьянкой, которую вы уже месяца два не устраивали. вспоминаешь себя в тот вечер: веселая девчонка с огнем в глазах и в сердце, девчонка с душой нараспашку, пьяная и счастливая, еще не понимающая, во что такими темпами превратится в дальнейшем ее жизнь. смотришь на себя сейчас: из пыльно-розовых платьев ты перелезла к оверсайз одежду со свастикой, иероглифами и пугающими рисунками на ткани; на смену аккуратным туфелькам пришли массивные ботинки на высокой подошве; золотая тонкая цепочка с крестиком превратилась в серебряную цепь на шее, что в дальнейшем могла послужить ниче такой удавкой; сережки-гвоздики исчезли, появились кричащие проколы и обилие серебра в ушах. маленькая лолита превратилась в анархию и самоуничтожение, что скоро астероидом когда-нибудь упадет на бренную землю. будешь жить с этой дырой в теле. не заполнишь пустоту.

в реальность тебя возвращает не чей-то голос, а желание выпить, желание докурить несчастную сигарету, а потом забыться, захлебываясь в море алкоголя. ты делаешь несколько быстрых и глубоких затяжек, раздраженно мнешь сигарету в дорогой пепельнице, наблюдая за тем, как дым туда-сюда петляет по огромному пространству, каждый раз спотыкаясь об дорогую мебель, большое кристально-чистое зеркало и другие предметы в комнате, что создают немного странный, но уют. теплый приглушенный свет напоминает о стоящем граммофоне на тумбе в углу, а потом хитрый взгляд падает на полку с виниловыми пластинками. а почему нет? — ща музло еще включу, погоди,  — резко спрыгиваешь с барной стойки, направляясь к проигрывателю. выуживаешь scorpions — still loving you. включаешь.

музыка размазывается в сознании липкой краской, окрашивая черно-белый мир в цветной, делая палитру все более насыщенной. эта песня связана со всем и одновременно ни с чем, но именно ее тебе всегда хотелось слушать, прикладываясь к бутылке. эта песня ржавым и тупым штопором полосовала тебе сердце, выгрызала вены запястий, заставляла харкаться прокуренными легкими, заставляла ощущать внутри этот рой пчел, что жалил тебя 24/7. эта песня останавливала время, заставляя твою душу совершить суицид и вновь воскреснуть, тем самым обрекая себя на любимейшие грабли. эта песня шинковала сердце на лоскутки, в которые позже нужно завернуть табак и скурить, потягивая из стакана дорогое пойло. эта песня стирала тебя, уничтожала.
невыносимо приятная боль.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » что я могу изменить, направляемый собственной тенью;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно