внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
Иногда молчание — это действительно лучшая стратегия, золото, вот это всё. Но не для таких, как ты. Молчать сейчас будет равносильным самоубийству....читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 13°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » summertime


summertime

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Misha Juhl & Ruth Oscar Hansen
Kali West rehab, San Diego
20.12.20

Отредактировано Misha Juhl (2021-02-23 00:23:31)

0

2

Сан-Ди. Мне ещё не вернули права, а значит, что я не могу запросто прыгнуть в свою машину, вдавить педаль и ехать куда глаза глядят. К тому же деликатное положение накладывает свои ограничения. Пятый месяц беременности свидетельствует о себе небольшим, но всё-таки округлённым животом. Здесь в пору сказать насколько прекрасно, окрыленно и возвышенно я себя ощущаю, но нет. Каждый день это странные и смешанные эмоции. Это борьба между теми страхами, болью, обидами, огорчениями, что скопились и картинкой, что я вижу вокруг себя. Лиам, как никогда заботливый и осторожный. Лиам, который справляется с ролью отца, куда больше, чем я с ролью матери. Лиам, что переехал в гостевую комнату и даже перевез туда какие-то свои вещи. Лиам, который покупает мне витамины, следит за тем, чтоб я всегда была сыта, чтоб не пропускала посещения доктора, вдоволь высыпалась. Буйство гормонов, особая чувствительность и бесконечная забота подкупают меня, подобно тому, как сладости манят голодного ребенка. Забота - именно та конфета, которой мне часто не хватало, которая всегда была в дефиците и за которой первоочерёдно тянулась рука. И хоть я так же, как и раньше, держу дистанцию, мы с Биллом исключительно  по-семейному ужинаем вместе, слушаем истории Шейна и улыбаемся друг другу. Эта игра нереального в настоящем затягивает в себя, словно в воронку. Оказывается, что так можно жить эту жизнь, можно смириться с некоторыми обстоятельствами, не выкручивать руки и просто идти по течению.

Сан-Ди. Конечно же Флэнаган не отпустил меня туда одну, не смотря на всю аргументацию.
- Тебе нечего там будет делать, это глупости. Я не беспомощная, я просто беременна, - отмахиваюсь, вспоминая времена, когда была беременна первенцем. Тогда я вела настолько неверный, как для женщины в положении, образ жизни, затем боролась с зависимостью в какой-то там энный раз, летела в Бостон и терпела мать Лиама до родов. А сейчас не могу проехать парочку часов до другого города? Абсурд. Но Билл всё же стоит на своём.
- Мне будет спокойнее, если я тебя отвезу лично. Если вдруг что случится в дороге, ты по крайней мере будешь с человеком, которому не всё равно, - он надевает темно-синюю толстовку Томми Хилфигер, ерошит тем самым себе волосы и пристально смотрит мне в глаза. Я знаю, что в нём всё ещё есть страх потерять меня из виду. Ему не даёт спокойно дышать знание, что я умею скрываться так, словно меня никогда не существовало, и если с потерей меня он сумеет смириться, то терять ребенка он не готов.
- Или тебе будет спокойнее знать, что я точно не сбегу?
- Я и не думаю, что ты в этот раз собираешься сбегать.
- Зря, - жму плечами, судя по всему выбора у меня, - Но ты не должен мешать нам с Мишей. Придумай себе занятие. Возьми Шейна, сходите в зоопарк. Правда хороша идея?

- Маааааа, а ты что не пойдешь с нами в зоопарк? - я смотрю на сына в зеркало заднего вида. Он вертит в руках какую-то хитрую головоломку. Я улыбаюсь одним уголком, интересно, навык вскрывать замки мною утерян или же руки всё ещё помнят? Руки имеют хорошую память на мелкую моторику.
- Мама едет повидаться с подружкой, а вам с папой нечего слушать девичьи разговоры. Но когда я освобожусь, обещаю, что мы сходим поесть мороженое все вместе.
Боковым зрением ощущаю на себе взгляд бывшего мужа:
- Что?
- Я помню, как раньше ты никогда не улыбалась, постоянно молчала и я никак не мог понять что же там происходит в твоей голове. Я и сейчас представления на имею, но мне нравится, какой сделала тебя...любовь, - он довольно растягивается в улыбке. Так, словно он кот и съел индейку, приготовленную на день благодарения. Он хорошо знает, что я всегда боялась этого юркого слова, всего того, что кроется под ним. А ещё он слишком хорошо знает, что я любила его всем своим странным и непонятым сердцем, пока с нами не приключилась жизнь. Я увожу взгляд в сторону, наблюдая за тем, как плывет пейзаж вслед движению автомобиля. Он убирает одну руку с руля и аккуратно кладёт её на мой выпирающий живот. Ребенок, который стал мимовольной насмешкой судьбы нам двоим. Мол, все решения неверны, смотри как удачно складывается пазл - настоящая семья. Я отпускаю ладонь на его руку, ощущая практически болезненную близость. Лань, попавшая охотнику в капкан. Лапа ранена, а значит нет ни единой возможность сбежать, зато уйма для того, чтоб оказаться убитой.

Сан-Диего встречает солёным запахом моря, белыми, словно чеснок, улыбками, что так контрастно смотрятся на загорелых лицах жителей, и температурой на уровне чуть ниже двадцати. На мне черная водолазка в облипку и тонкая джинсовая куртка, накинута на плечи, не застестёгивая. На самом деле застегнуть и не получилось бы, она со времён моей худобы до беременности. Удобные nike черного цвета и джинсы на пару тоном темнее курточки. Волосы ниже лопаток густыми прядями падают на спину, кисло пахнут облепихой, придают мне маленькие детали огромной женственности. Мои мужчины оставили меня около цветочного магазина, в нескольких шагах от дверей частной клиники, удаляясь по своим мальчишеским делам. Я застываю, рассматривая ровные ряды ваз. Взгляд скользит мимо таких банальных, от того до дикости пошлых, раз, мимо калл, лилий, ириса, останавливаясь но ярко-желтых подсолнухах. Я тыкаю в них пальцем:
- Я заберу их все! - мне отсчитывают двадцать семь солнечных систем, перевязывая розовой атласной лентой, чтоб удобнее было нести, конечно же. Словно забрала весь солнечный свет для того я чтоб оттащить его к Мишке в палату. Я называю имя и фамилию на рецепции, меня вносят в реестр посетителей и проводят к нужной комнате /комната даже звучит приятнее, не так обречённо/. Тук-тук костяшками правой руки  о дверь и тут же открываю, не дожидаясь ответа:
- Мишааааа! Я соскучилась!- направляюсь к ней, бросаю букет на край кровати, а сама тянусь руками, прижимаю к себе, заключаю в объятия. Я слишком хорошо знаю, как одиноко в подобных местах. И сколько сильно необходимо, чтоб кто-то свой помнил и просто бывал рядом. Хоть иногда.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2021-02-22 23:29:09)

+2

3

Summertime. Колыбельная Клары навсегда связана в ее памяти с тенистым холлом миссис Спотфилд, с ее драпированными шторами и коллекцией крошечных балерин на дубовом комоде. Солнце выливается в окно мутноватым, землисто-желтым потоком, в котором вальсирует мелкая пыль. В режиссерской версии эта пыль должна закрутиться, разжиреть до кокаиновой крошки и выкинуть зрителя – через название сериала - в постель люксовой комнатушки в Kali West, где солнечный свет по-настоящему ослепительный в густых тенях элегантных гардин. И в этом чистопородном золоте медленно кружится совсем другое искристое марево. Отражается в светлых глазах без фокуса.

Summertime, and the livin' is easy
Fish are jumpin' and the cotton is high

Мишка любуется пылью над тонкой серебряной крышкой ноута, и нежная мелодия Гершвина уносит ее куда-то в прошлое, сейчас такое далекое, где дом мисс Спорфилд был ее единственным детским убежищем. Там пахло свежей выпечкой. Каждый должен запомнить материнский дом по запаху свежей выпечки. А Миша не умеет печь ничего. Кроме тех кексов, готовую смесь для которых можно купить в супермаркете, залить водой и набросать в силиконовые формы. И в такие моменты кажется, что она никогда не сможет стать матерью, к которой хочется возвращаться, чтобы побыть рядом. «А если этот ребенок не будет меня любить?» Очень странный вопрос, но такой мучительный на фоне вялой терапии, от которой все еще дрожат пальцы. Иногда утром сложно попасть по клавишам. После завтрака становится лучше. Мишка долго разбирает письма: ей сложно сосредоточиться. Внимание утекает от цифр недельной выручки, от условий контрактов, от неувязок с закрывающими – куда-то в сторону тонкой иголки, мотающей круги по пластинке, и пронзительного снопа солнечного света. А потом к прозрачным крылышкам балерин из детских воспоминаний… Тогда она мечтала стать танцовщицей, а стала стриптизершей. Тоже карьера.

Oh, your daddy's rich and your ma is good-lookin'
So hush, little baby, don't you cry

Ушибы сошли незаметно. Первую пару недель ей было слишком больно и тоскливо без фена, чтобы всерьез волноваться о том, как она выглядит. Беспросветный мир, в котором уже не случится ничего хорошего. Бесконечная череда муторных дней, полных борьбы и усталости, когда не можешь ответить себе не вопрос «зачем мне столько денег?» И думать о том, что деньги нужны ребенку – первый шаг к аборту. Столько ужасающей несвободы невозможно вынести. Когда Мишка танцевала – это глупо, конечно, – но общее жадное восхищение зала подхватывало ее как наркотик. Да, за этим было  море грязи, но грязи девчонка в то время не замечала. Никогда не видела ничего лучшего. Зато она была самой красивой женщиной в мире, самой желанной и восхитительной. Жадные взгляды уносили ее волной восторга, на которой можно было прокатиться в школу, в универ, на улицы, в домашние ссоры и напитаться, держаться за мир с полной уверенностью в своем прекрасии и всемогуществе. Сейчас Мишка, наверно, не смогла бы на это купиться, но память об отроческой эйфории осталась. А что станет приносить ей счастье в будущем – непонятно. Зачем это все? Через неделю соседка, певичка из Вегаса, порезала вены. Пока за стенкой перекрикивались санитары, пока ставили капельницы, хлопали дверями, Миша смотрела в серебристый ночной потолок и думала, что это такой простой выход. Дальше ни печалей, ни сомнений, ничто и никто больше никогда не причинит ей боли, не напугает ее. Не нужно думать, кто будет воспитывать твоего ребенка, если тебя посадят или убьют, родится ли он здоровым, как жить, если он будет инвалидом, вытянет ли она этот бизнес и больное дитя и – самое главное - будет ли ребенок ее любить. Ни о чем таком больше не нужно будет думать. Никогда. Вены она не тронула, всегда считала попытки суицида недостойной слабостью. Умирать нужно с высоко поднятой головой. Но утром укусы на запястьях оказались глубже, чем мнились зареванной ночью, когда кровь мешалась с соплями, и все было одинаково соленым. Руки заживали еще неделю. А потом стало получше, депрессия медленно скатилась на нет, и мир постепенно стал солнечным, медленно набирая яркость красок. Тогда Миша уже знала, что они вместе. Что это крошечное существо делает с ее телом что-то волшебное – это гормоны, конечно - и помогает ей всеми своими ничтожными, но фантастическими силами. Кто-то здесь очень хочет жить. Куда больше, чем она сама. И за это было так стыдно: за страхи, за тревоги, за сомнения. За всю эту бабскую ерунду. Наверно, это странно, но она верила – знала? чувствовала? – что это мальчик. Даже если он еще не определился, он делал ее очень сильной. Сильной и спокойной. Токсикоза не случилось. Похоже, этот ребенок берег ее, как умел. В какой-то момент девчонка поняла, что они справились с феном. Что ее гормональная терапия оказалась сильнее любой химии, которую могли бы предложить, но не предложили в Kali West

Summertime, and the livin' is easy
Fish are jumpin' and the cotton is high

На визит Рут она не рассчитывала: слишком дальняя дорога. Обещала рассказать о делах, когда вернется в Сакраменто. Их короткое знакомство незаметно переросло в уютную привычку вместе есть ланч в городе раз в пару недель или выпить кофе в конце рабочего дня. Никогда прежде у Мишки не было друзей или кого-то похожего на друзей. Кроме миссис Спотфилд. Кого-то, кому ничего от нее не надо, кто не пытается подсидеть или что-то с нее выручить, не говорит о делах. В такие моменты вспоминаешь, что в мире есть картинные галереи, театры, кино, фонтаны, киоски с мороженным, парковые подростки на скейтах – что-то кроме работы. И это такое удивительное открытие! Словно видишь давно забытое. Выбираешься с ночной стороны города на утреннюю и изумляешься розовой пене облаков и сиянию небесного свода, ничуть не изменившегося со времен твоего раннего детства.

Скрип двери заставил ее обернуться, и искристое море цветов пронеслось по комнате ураганом сердечной радости, которую не ждешь от измотанной дорогой уже довольно округлившейся Рут. А может все так и будет? Вдруг эта побежденная ломка – только скромный пробник тех сил, которые ребенок может дать своей матери, чтобы появиться на свет?

- О, Боже! - Мишка спихнула ноут и поймала гостью объятием. Рут еще пахла улицей, цветами и полуденным солнцем. В кольце ее рук было что-то нежное, материнское, обережное, чего Мише всегда не хватало, чего не наелась с детства. Жутковатая мысль стать такой же стремной матерью, как твоя собственная, кончается здесь, где эта теплая бережность на миг так просто удается кому-то другому. И у меня тоже получится. И я смогу. Мы вместе, конечно, сможем.

- Слушай, ложись, хочешь? – девчонка сорвалась с постели, хотя места здесь достаточно для двоих. Клиника роскошная и счета по ней – тоже. Так что комнаты обставлены в лучших традициях континентальных отелей. –  Выглядишь волшебно! Но ты, наверно, жутко устала. Дорога же! Поясница? Не укачало? Как вы себя чувствуете? Как дела в городе? Хочешь есть? Или сок? Здесь крутая столовая! – это звучит почти гордо. - Как в лучших ресторанах Лос-Анджелеса. Здесь все же звезды отдыхают, всякие богачи с холмов, ну и я, конечно, – вишенка на этом торте!

Смеется, а иголка соскальзывает с края пластинки, оставляя им полную комнату света и тишины для самых разных слов.
- Я тут на такую дичь насмотрелась! Не поверишь. Надо отсюда выбираться. Очень хочется к океану. Тут же пляж – вон, видно из окна. У меня там бунгало, чуть левее по косе. Серферов видно. Я им завидую ужасно! Ты умеешь кататься? Иногда мне кажется, я сбегу отсюда в Мексику и на неделю зависну где-нибудь в Энсенаде. Пусть меня ищут. Видишь? Видишь? Это все заразная дичь! Эта клетка сводит меня с ума.
Нужно перевести дух, чтобы смотреть на нее с мечтательной улыбкой поверх подсолнухов, смешно окунаясь носом в шелковые лепестки
- Цветы чудесные! Надо поставить в вазу.

Отредактировано Misha Juhl (2021-02-23 21:16:56)

+2

4

Беременные женщины в особенном статусе, даже если сами они хотели бы это отрицать. Они ощущают себя иначе не только лишь в физической своей составляющей, но и, в большей степени, моральном плане. Странная ответсвенность взваливается на плечи, как только узнаёшь о том, что ты в положении. Теперь следует принимать решения не только лишь за себя одного. В этот раз я относилась к своему статусу действительно серьезно. Сейчас муки выбора в момент осознания оказались велики, я искала поддержки, искала того, кто будет разделять эту участь со мной - сама бы не стала. Слишком уж болезненным напоминанием могла стать для меня дочь. Нет, я совершенно не забыла о том, что сделал со мной Лиам, я хорошо помню, как он валил меня на диван, утыкал лицом в мягкую белоснежную обивку, чтоб не кричала, чтоб Шейн вдруг не услышал, не проснулся, не прибежал смотреть что там происходит и почему родители шумят. Хм, сказали бы, что мама с папой так играют? Да... именно играют и игры их жестокие, страшные и непонятные. Зачем делать больно другому? Что это вообще принесёт хорошего? Только лишь страх. Бесконечный, невозможный, пробирающий до костей. Тот, от которого стучат зубы и трясутся коленки. Это чувство сидит во мне день ото дня. Тогда, когда улыбаюсь, когда произношу его имя, когда мы находимся наедине. Я боюсь, потому что точно знаю, что все грани стёрты, больше ничего не держит его от бескрайней жестокости в моём направлении. Ради детей мне в очередной раз пришлось обернуться сильной девочкой, пришлось собрать волю в кулак, проявив всю возможную и невозможную мудрость. Вновь простить, вновь принять, вновь забывать о том, что сделали больно, гадко, мерзко и противно. Единственное, что в этот раз мне не пришлось бороться с героиновой зависимостью. Вести бой за себя и своего ребенка не такое уж и просто занятие само по себе, а тогда, когда это приправлено тягой к чему-то, что невероятно притягательно - вовсе несносно.

Своему первенцу я бы предпочла героин, если бы не те, кому было важно мне помочь. Кто-то другой решил, что Шейн имеет право на рождение - Гвидо, который отправил меня на рехаб, Лиам, который забрал меня к себе и спрятал от угрожающих колумбийцев. Едва ли я бы стала матерью без их участия, за это следует отдать должное. Стоит отдать должное родителям Лиама, они заботились обо мне, помогали, беспокоились. Мать ирландца пусть и была совершенно не в восторге от такой, как я, но всё же не бросала на произвол. Спасибо им всем без исключения за то, что у меня есть такой ценный маленький человек. Самая важная партия в борьбе за сына была за мной, как известно, я проиграла её не так уж и много после рождения ребенка. Всё сложно и запутано, следует прояснить. Вернёмся кадрами киноленты, ни много, ни мало, примерно семь лет тому назад. Что там можно увидеть? Рут, которая запуталась в том, что наполняет её. Она боялась саму себя, пыталась уживаться с монстрами и те часто получали победу в свои когтистые лапы. Рут, которая отдавала всё за новую дозу, всё только лишь для того, чтоб пустить по вене невероятный яд, отравить себя, отравить тех, кто рядом. Залить небезразличных людей своим самоуничтожением, будто кислотой, заставить ощущать жжение между клетки ребер. Там на задних кадрах Рут, которая в какой-то бесконечный раз беременна и считает, что это ребенок всё равно не родиться, чего переживать. А потом мир перевернулся, мир перевернул её, заставил открыть глаза. Мир крутил и ломал, мир трещал по швам, выкручивал позвонки. Он менял и меняет до сих пор, а перемены это всегда непросто.

Я хорошо понимаю, как находиться Мише здесь и сейчас, потому хочу сделать сегодняшний день лучше. Наполнить его теплом, словно чашку горячим чаем, обязательно с мёдом и лимоном. И чтоб грело еще долго, пока кто-то еще не добавит кипятка в стакан. Я прижимаюсь к ней и мы вместе будто бы наполняем комнату солнечным светом. Он исходит прямиком из нас, из центра, из сердца, из точки, где предположительно лежит душа, если она у нас вообще имеется. Если верить науке, то мы все лишь наш интеллект. Пока жив мозг - живы мы. Но сейчас совершенно не об этом, сейчас о том, что необъяснимо, что не неощутимо, что не увидишь простым взглядом. Это можно только лишь ощущать, принимать и наслаждаться.
- Ты чего подскочила? Я не настолько толстая, - улыбаюсь, размещаю задницу на мягкой кровати, левую ладонь кладу на живот /совершенно машинальный жест/, правой рукой беру за руку Мишку и легко тяну на себя, чтоб присела рядом, - У меня был персональный водитель. Флэнаган вызвался отвести свою беременную бывшую жену в другой город. Сейчас выгуливаться с Шейном в зоопарке, у нас полно времени, это точно надолго.
Шейн любопытный ребенок. Порой он совершенно не разговорчивый, но ему важно впитывать в себя информацию и стоит заметить, что пропадает она в маленькой голове, словно впитывается в губку. Лиаму придется рассказать всё про всех, гуглить то, что он не знает про жирафа и выдавать теорию Дарвина около клетки с гориллами.
- У меня сейчас короткий перерыв, когда уже не тошнит и я всё еще не передвигаю, как каракатица. Потому можно даже наслаждаться, - это третий триместр грозиться меня растолстеть по полной, - Но я совершенно не откажусь заглянуть в столовую немного попозже. Тебя ведь не выпустят от сюда пообедать в городе?

Меня не выпускали из клиники, естественно. Ни тут, когда я была беременна Шейном, ни в Дании. В Данни была своя специфика. Они всеми силами создавали условия и обстановку, в которой мы все должны были ощущать себя на каком-то курорте в гостинице, собственно, очень схоже с тем, что здесь, только с северным темпераментом.
- Я не умею кататься, никогда не стояла на доске, веришь? - словно в этом есть что-то и вправду удивительное, - Зато я могу спеть тебе колыбельную на датском. Мы с тобой, как юг и север.
Совершенно разные, но точно схожи тем, что находимся на крайних полюсах:
- Научишь меня сёрфить, когда у нас выпадет возможность сбежать от всего подальше? Я хороший ученик! Но сейчас лучше расскажи мне, как ты, - я убираю её белокурые пряди волос, откидываю свободно прикрывать спину, - Расскажи, что стряслось? Как ты здесь себя ощущаешь? Персонал хорошо обращается?

здесь послушать

+1

5

- Цветы, - объяснила нежному пожатию пальцев. – Поставлю цветы и вернусь. Здесь по-разному, знаешь. За жирным лоском у каждого своя неизбывная боль и глухая глупость. Много истерик, а есть по-настоящему злые истории. Но персонал стоит своих денег. Они молодцы! Они настолько молодцы, что хочется завести свою клинику.

Когда смотришь на Рут, кажется, что эта чужая мама может недолго побыть и твоей тоже, словно материнства в ней немного больше, чем нужно еще неродившемуся ребенку, и пока Шейна нет рядом, можно украдкой зачерпнуть себе горсть и торопливо налакаться, жадно вылизывая пальцы, точно это кленовый сироп, а тебе гордые полные 5 лет. Рут умеет быть матерью куда лучше  всех, кого Мишке доводилось видеть. Не считая миссис Спотфилд, но ее сын погиб в Сирии, и ему больше не нужно ее тепло. Или все равно нужно? Материнство кажется навыком, которому можно и придется научиться. Этому, видимо, учат дети, с первых секунд и бесконечно дергая криками, точно натягивают между вами прочную алую ленту, которая уже никогда не порвется.
До известий о собственной беременности Мишка смотрела на растущий живот Рут с отстраненным умилением, приветствуя новую жизнь очень общо и размыто, а теперь смотрит с легким страхом. Однажды Рут придется отпустить эту девочку, и тогда с ней может произойти что угодно! Словно отпускаешь свое сердце блуждать в шлепанцах по сумеречным летним улицам, грустно пинать мысками камушки у пляжа, забираться в подворотни в поисках колес, попадать в драки, разбиваться самооценкой о чужое равнодушие – и за ним бесконечно тащатся в этой пыли твои артерии и твои вены. Это бремя кажется девчонке непосильным - слишком огромным, слишком страшным. И в такие моменты приходится одергивать себя, напоминая, что слона едят по частям. Ты не знаешь, как все обернется, но когда обернется – справишься.

- Да я тоже не умею кататься, - отпустила теплые пальцы и нырнула в уборную, прихватив с собой вазу. – Секунду! Ты думаешь, у меня было время серфить?

Мягкий смех и шаги затихают за дверью. Пока модное стекло глотает воду, ей нужно посмотреть на себя в зеркало, чтобы понять, как рассказать Рут о том, что случилось. Та редко говорит о прошлом, оно остается сумеречной и таинственной зоной на линии горизонта, но ясно вполне, что там было лихо. И, наверное, Рут поймет. Рассказывать, тем не менее, стыдно. Не так стыдно, как сознаваться Юлю, но тоже несладко. Наверно, так выглядит ответственность за свои поступки.

- Я вылетела с моста, - она возвращается, и солнце в ее руках обретает точный фокус в окружности вазы. Всегда проще начать с конца, с самого страшного. Остальное – мелкие детали. Остальное – не так ужасно. - Подсела на фен, пока Мартин сидел. Да ты, наверно, заметила, что я не очень… естественная? В общем, мне казалось, это палевно, но никто не ткнул, и я продолжала. А потом… у него есть побочка при передозе, где ты теряешь контроль. Бродишь по улицам на автопилоте, заходишь в магазины, болтаешь с друзьями. А потом ничего не помнишь. Я ехала домой – и вписалась в ограду моста.

Рассказывает так, словно ничего ужасного не случилось. Житейские вещи. Когда Мишка представляет додж, улетающий в темноту Сакраменто ривер, желтые лужи фар, секунды между асфальтовой твердью и мраком ночной реки на фоне звездного неба, ее мутит. Она прокручивала это в голове множество раз с того ракурса, откуда это должен был видеть Мартин. Со своего так и не вспомнила. Наверное, это жутко. Юль не рассказывал. Он не рассказывает такие вещи и, пожалуй, это правильно. Ему хватило жуткого на его веку, чтобы не заострятся на каждом новом несчастье.

- Мартин вытащил меня из воды. Заметил тачку в пробке, позвонил, я не ответила, он решил догнать. Знаешь, типа «давай вместе поужинаем»… Представь, какого ему было все это видеть, слышать и чувствовать? – ей смешно и грустно, на страх не хватает сил. Юль пережил не меньше ужаса и-за нее, чем она из-за него за эти долгие и короткие  2 с чем-то года. -  И… не успел. Или успел. В общем, тема с феном закончилась здесь. А могли бы просто поужинать. Черт Рут, он только откинулся! Я должна была быть опорой, радостью, тихой гаванью. Он заслужил немного мира и счастья, ну, понимаешь... после всего! И я не хотела переламываться вот так, при нем. И в итоге он получает все это!

Бессильно распахнула руки, словно конферансье, представляющий зрительнице комнату в рехабе. Ваза качнула воду.
Вот теперь все самое страшное позади и можно поднять глаза, чтобы понять, осуждает ее Рут или нет. Напугана ли, примет ли ее такой… неблагополучной? Ненадежной? Опасной? Бывших наркоманов не бывает? Мишке объяснили, что дело не наркотиках. Не бывает людей с исцеленной зависимостью. Зависимость не имеет к химии конкретного отношения. Это потребность в любви, изначально глубоко материнской, в чувстве защищенности, уверенности. Эрзац, где покоя ищешь в крайностях, уверенность - в иллюзии контроля над своими ощущениями. С тем же успехом можно подсесть на прыжки с парашютом или секс по телефону. Либо ты научишься любить себя сам, либо будешь искать этот костыль, заменяя то тем, то другим. На словах – это звучит очень легко, на деле, где ей взять защищенность и уверенность в той жизни, которой она живет? Какие дьявольские силы нужно иметь? Зато у Мишки есть все время в мире, чтобы этому научиться. Ради ребенка. Чтобы не вцепиться в него своими страхами. Не передать зависимость по наследству как наученную привычку к бесконечной тревоге. Иногда она вспоминает Тома с его неиссякаемой энергией, вскормленной злостью к миру без лиц. Тома, которому понравятся седативы, если дать ему попробовать. Такое страшно знать о других.

- И… - девчонка поставила вазу на комод. Золотые цветы отразились в наклонном зеркале и разбросали по полу яркие всполохи. – Я беременна. Блин, это так сложно сказать! Как будто я с чем-то круто облажалась. Тебя с детства натаскивают не залететь, а потом вроде уже можно, и нужно радоваться, но все еще неловко кому-то признаться. В общем, мне... нам с мелким лучше здесь. Под присмотром. И… а вот меню на сегодня. Просто выбирай то, что понравится. Повара, правда, обалденные!

Ей хочется поменять тему, спрятаться за рутинными, знакомыми движениями, за протянутым Рут меню, распечатанным на блестящей бумаге с серебряным вензелем. Точно в ресторане.

- Выйти нельзя, конечно. Только в парк, если хочешь. Но можно поесть на террасе, - голос оживает, оживает и превращается  в ласковую птичью трель. Феникс отряхивает с крыльев золу и становится огненной птицей. Зачем они всегда встречаются в такие моменты? -  Здесь парк чудесный. Там так пахнет юккой и маками! Если ты в силах, можем пройтись. Господи, Рут, мне так страшно!

Паника вырывается случайно, когда надувается в душе густым пузырем больше ее сил. Слезы становятся катарсисом. Освобождением. Обновлением. Концом и началом новой жизни. Так плачут невесты, когда нужно умереть дочкой в родительской семье и родиться женщиной в семье мужа. Здесь совершается переход. Невозможно быть девочкой и воспитать ребенка. С детством нужно проститься здесь. С иллюзиями, с мечтами, с неуверенностью, со слабостями. Со всем, что привело ее в клинику. Со всем, что ей ничем не поможет в будущем. Не поможет ее семье. Опирается дрожащими лопатками на витую спинку кровати, точно хочет еще спасти дистанцию между ними: "Нет-нет, тебе не о чем беспокоится. Я сейчас. Я справлюсь". И всхлипывает, сухо, зажимая рот ладонями, точно все 3 недели в Kali West копила силы, чтобы сейчас разрыдаться, так никогда и не купившись на групповую терапию. Только одна, только с кем-то, кому можно верить.

Отредактировано Misha Juhl (2021-02-25 11:29:20)

+2

6

Нет, я не думала всерьез о том, что у неё может быть время для сёрфинга. У таких, как мы вообще ни на что никогда не хватает времени, даже на жизнь, как таковую. Мы не замечаем так много вещей, мы не понимаем, как можно жить иначе. Не думаем, что существуют люди, которые наслаждаются каждым своим днём, которые делают то, что любят, от чего ловят настоящий кайф. К примеру, как мой брат. Для него мой мир - это что-то из кинематографа, из раздела про криминал или триллер, местами ужасы. И всё, что происходит со мной - это просто воспалённое воображение какого-то чокнутого режиссёра! Как, черт подери, можно до такого додуматься? В жизни ведь так не бывает..? Он с неподдельной тревогой принимал то, что всё-таки бывает, что все кошмары реальны, что все картинки с широкого цифрового формата разворачиваются в жизнь его старшей сестры взаправду. И это вводило его практически в транс. Ведь его, его-то жизнь, она про нескончаемое вдохновение, про картины, портреты и природу, про цветы, про школу для детей и обучение их своему мастерству. Его жизнь - это про выставки, галлереи, презентации книг его жены. Это про путешествия не для того, чтоб сбежать, потому ты в розыске из-за финансовых махинаций, сменить три паспорта, десять имён, а про наслаждение, про новые впечатления, про шумное море о босые ноги, про ветер, что играет на побрякушках, развешенных на веранде. Его жизнь обязательно про солнце, про горы, про небоскрёбы и скромные деревушки. Он никогда не спешит, даже если везде опоздал. Он живёт эту жизнь, веря в то, что после ничего не будет, а оно и не важно. Здесь и сейчас Фреду уютно и хорошо - это греет моё сердце каждый раз, когда я думаю о нём.

Мишка начинает свою историю. Такую холодную и мрачную, совершенно не похожую на нежный солнечный свет, который она излучает вокруг себя. Есть люди с удивительным сиянием, неподдельным. Дело в том, что эту тонкую материю совершенно никак, ни единым доступным образом, невозможно воссоздать искусственно. Ты либо обладаешь этим ценным даром, либо нет. У Миши он был. Был тогда, когда она впервые со мной познакомилась, и тогда, когда мы болтали о чём-то неважном за чашкой кофе, купленного на вынос, в прикуску в миндальным круасаном. Удивительно гадкая сладкая штуковина, как оказалось, пусть кому-то и приходиться по вкусу. Маслянистый сахарный крем столь приторный, что бессовестно сковывает зубы, охотно тут же залить его сверху эспрессо или погасить оскомину дымом. Её свечение проходит сквозь кожу, через молекулы и атомы, оно наполняет собой помещение, разворачивает на себя подсолнухи, заставляет пение ветра вращаться возле. Именно это невесомое и неуловимое так трепетно заставляет хотеть о ней позаботиться, выслушать, обнять. У нас двенадцать лет разницы, я смотрю на неё и даже немножко завидую. Мне бы хотя бы половину той стойкости и силы, что у неё есть сейчас - могла бы горы свернуть до этого момента, но уж имеем то, что имеем.

Во мне крылась совершенно иная текстура. Я собрана из черной космической жижи. Она расползается по внутренностям, поглощает их так, как магнитная жидкость заглатывает внутрь себя металлический шарик. Эта субстанция вязкая, тягучая, смертельно опасна в больших дозах, в точности, как змеиный яд. Меня следует принимать порциями, по капельке, немного увеличивая со временем и точно не спешить. Нужно подождать, пока организм адаптируется, поймёт, как реагировать. Всё необходимо для того, что при случае финал тут же не оказался фатальным, чтоб была хоть крохотная, но возможность побороться за жизнь. Я представляю собой кромешную тьму, ту, что чернее ночи. Все источники света погасли, ни звезд, ли луны, на фонарей. Только лишь на дне озера старый удильщик светит своим маленький огоньком, приманивая добычу в острые клыки. Он имеет наглость нарушать черное полотно только лишь потому что является чем-то глубинным. Может быть именно такую форму может принимать моя душа. Брошенный всеми, одинокий и грустный, обречённый скитаться в беспросветном сумраке, по иронии судьбы, нося с собой свет. Мальки даже близко не подходят, а те, кто крупнее - сдаются без боя. Грустно.

Истрия, которую я слышу грустнее и страшнее. Мишка прячет от меня взгляд, а я вместо этого смотрю в упор. Всегда смотрю в упор на человека, будто вызов бросаю, будто не знаю, что такое неловкость и страх. И правда никогда ничего не боялась ранее, пока не было что терять, помимо своей собственной шкуры. Чего за шкурку-то бояться, если за ней ничего не кроется, кроме мяса, соединительной ткани, костей, хрящей и нескольки литров крови. Тоже мне великая потеря. Другое дело, когда переживаешь за то, что твои действия навлекут беду на важных, бесконечно и безусловно важных людей. Страшно, когда тот, кому был когда-то предан - предаёт, а после говорит, что ты всему виной. Что это ты оказался настолько плохим, что нельзя было поступить иначе, кроме как забыть, стереть, не вспоминать, не думать. Не пытаться протянуть руку помощи. Затем обидится на тебя за то, что ты вообще справился сам, за то, что не нашелся сам, за то что сам не сделал первый шаг. А к кому мне было его делать? К тому, кто с легкостью принял мою смерть? Выдохнул с облегчением? Угрожал, насиловал и клялся испортить жизнь? Это конечно же после, но суть другого человека всегда раскрывается тогда, когда гаснет солнечный свет.

Я даю ей возможность договорить до конца, дойти до логической точки в повествовании, позволить высказаться, вывалить всё то, что давит. Подобные вещи уж точно давят на черепную коробку изнутри, разрывают по швам, заливают кровоизлияниями в мозг. Слёзы - естественное обезболивающее к пережитому, порой более чем необходимое. Всё прогнившее, страшное, больное и болезненное выходит вместе с ними, очищая рассудок, позволяя душе расправиться по всей грудной клетке. Я аккуратно вытираю солёные капли с мягкой кожи щечек девочки напротив, пододвигаюсь немного ближе для того, чтоб заключить её в объятия. Долгие и трепетные, такие теплые, семейные, важные. Ладонью скольжу-глажу шелковые светлые волосы. Переживать всякое дерьмо горько и тоскливо. В конечном итоге, если ты здоровый вменяемый человек, становится себя жаль. Жаль, что жизнь твоя уходит на штопанье ран, каждый день новых и новых, и что жизни в этих днях не так уж и много, часто - практически нет. Сейчас мне до укола в сердце жаль, что ей пришлось пережить то, что с ней случилось.
- Бояться - это совершенно нормально, Миш, - тихо говорю в её макушку, - Мне тоже страшно, каждый день страшно и дальше становится только страшнее, но это всё нас закаляет. Как глина. Мягкая и податливая в руках гончара, обижаясь, становится тверже. Глина превращается в произведение искусства.

Что правда никто не спрашивает у нас, хотим ли бы в самом деле становиться настолько сильными, насколько требует от нас реальность. Рано или поздно хочется отыскать красную кнопку, которая остановит всё к ебаной матери, и ты сможешь остановить бесконечный бег, восстановить дыхание, быть с тем, кого ты и правда любишь, кто тебе нужен, и кому.. не смотря ни на что, нужен ты. Это такое крохотное желание, такое естественное и незначительное, возведённое в ранг наивысшей ценность из-за того, что совершенно недоступно.
- Знаешь, кажется, у тебя появился еще один, новый день рождения и как чудесно, что Мартин оказался рядом с тобой. Кажется это что-то про судьбу и случайные неслучайности. Если ты ему важна, а что-то мне подсказывает, что таки важна, он никогда не подумает о твоём спасении, как о чём-то, что... что надело, или задолбало, или приелось. Ты спасаешь того, кого любишь миллион раз, злишься, ругаешься, но всё равно ныряешь за ним в миллион первый, - за мной в этот раз не нырнули, потому приходится учиться плавать, - Когда я была беременна Шейном, я была в больнице, не в такой классной, как эта, конечно же, но в весьма сносной. Причина была не в том, что что-то угрожало ребенку, вернее, так раз наоборот. Ему угрожала я. Я ооооочень долго сидела на игле. Героин. Если бы меня не вынудили, я бы была сейчас другой, а может быть не была бы вовсе. Я резала вены, сходила с ума, трахалась за деньги и работала на тех, кто обращался со мной откровенно плохо. У всех нас есть какая-то темная грань, за которую стыдно, или должно быть стыдно. Я бы тебе советовала не стыдиться, ты здесь, внутри тебя маленький человек, для которого ты уже вся вселенная и который любит тебя абсолютно любовью. Даже если ты мать-кукушка, бросившая его на шесть долгих лет - это я сейчас о себе.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2021-02-25 23:54:11)

+2

7

Ненормально! Бояться – ненормально! Бояться привычно. Бояться – обыденно. Все боятся. Но это ненормально. Ей не хочется бояться. Все в этом хрупком загорелом теле противится, ощеривается и вспыхивает разом, чтобы утонуть в глухом рыдании. Иногда нужно короткое объятие, мимолетная ласка, чтобы потерять контроль над тем, что так удачно держишь в себя долгие дни. Шанс кому-то рассказать и быть слабой без того, чтобы тебя осудили. Мишке не нравится быть слабой, она не умеет. Это некрасиво и бессмысленно. Она протащилась через мерзкую, грязную, страшную жизнь только потому, что никогда не планировала сдаваться. Она даже не знала, что нужно бояться. Все ее передряги воспринимались триумфальным шествием через череду жизненных сложностей. Можно плакать, кусаться, обдирать кожу, но бояться и сдаваться некогда и незачем. В отрочестве она даже не понимала, чем так ужасна ее судьба, а после Юль никогда не давал ей шанса раскиснуть. С ребенком все выходило  иначе, выходило из-под контроля и оставалось на попечение Господа, если он есть. А если нет? И тут Мишке сделалось  страшно.

В кольце объятий можно вернуться в уют крайнего детства, уткнуться в плечо, словно прижимаешься горячим лбом к материнскому животу, мягкому под  заляпанным фартуком. Мать пьяно покачивается, и Миша покачивается вместе с ней точно в колыбели, а шкварчание бобового супа на плите успокаивает как нежная песня. За глухим рыданием пробуждается бэк-вокалом тонкая птичья трель, потом другая и третья, уносит ее куда-то к пляжу, к плеску волн, к  веселой перекличке серферов, к лоточникам, к ларькам с лимонадом. Слезы так жгут, что эта выбеленная солнцем набережная встает перед внутренним  взором вживе – в синих тенях перегоревшего полуденного солнца. Вот ради этого. Ради этого всего! Рожать детей – как бы страшно это ни было -  нужно ради этой набережной, мороженого, океана, крошечного бунгало, тенистой гостиной, апельсинового сока в холодильнике, чужих статуэток на полках, ради мягкого белья и утренних тостов, ради пряного запаха пота в «Барракуде»,  ради шанса посмотреть, как Мартин будет держать этого ребенка на руках, ради удовольствия прижаться к крошечному тельцу и знать, что у тебя всегда есть причина выжить и выкрутиться. Ради того, чтобы узнать их взрослыми, которыми они станут. Но в первую очередь ради звезд. Разве в самые темные и безнадежные моменты своей жизни она не умела поднять глаза наверх и увидеть звезды? Там, в лесу, над трупами подельников Молли, когда требовала у Юля ответа, как жить в мире, где никому невозможно верить в любви, она все еще могла поднять глаза над его темным силуэтом, над чернильными верхушками деревьев и увидеть звезды. И через беременность, и через роды, и через трудности первых лет можно пройти играючи, чтобы показать детям звезды. И пляж. И океан. И всю эту жизнь, где можно стать кем угодно. Нелегко, больно, страшно, но жить – такое волшебное счастье, что оно окупает любые горести.

- Какой кошмар, - озарение отступает, тонет в мягких водах души и ложится на дно новым знанием, подспудно поворачивая картину мира, точно механизм незримой шкатулки, чтобы дальше она играла совсем новую мелодию. Однажды увидев мир иначе, ты уже не сможешь воспринимать его прежним. Но инсайту нужно время, и чужая трагическая история – необходимая передышка. Мишка переводит дыхание, смущенно промокает слезы салфеткой с тумбочки. – Господи, как ты все это вывезла! Прости, мне не нужно было рыдать и будоражить все это. Наверно, это тяжело вспоминать.

Бережно заключает руки Рут в свои, прячет в ладонях, словно сможет ее уберечь о того, что уже не исправить и не забыть. Похоже, Рут отпустила прошлое с благодарностью за выученные уроки. И пошла дальше. Куда дальше, чем воображала в своем рехабе.

- Но мне нужно было это услышать. Шейн ведь здоров? И ты справилась? Тебе никогда больше не хотелось вернуться к героину? Прости, если лезу не в свое дело, но мне важно… сейчас очень важно знать.

Героин – совсем не то, что фен. Ты не контролируешь героин, он забирает тебя целиком, проглатывает и уносит в медлительные часы вечного августа. Смуглое поджарое тело Арельяно,  бездонное маковое поле, кислый запах крови и пронзительный солнечный луч, измеряющий движение солнца углами спальни – это героин. Ничего лучше Мишка никогда не пробовала. Фен – жалкий лейкопластырь на лопнувших нервах. Рут легко понять.

- У меня… мои родители пили… Очень, - голос подрагивает, но нужно найти единственное честное слово.-  Запойно. Когда я родилась, все было не так плохо, но потом… У меня была сестра. Райли. Знаешь, у меня как будто всегда был ребенок. Когда я была еще ребенком. Мне приходилось за ней следить, мыть, кормить, защищать. У нее был паралич. ДЦП. Но она все понимала.

Мишке сложно сидеть. Нужно сорваться и бродить по комнате, как маленькая тигрица в тенистой клетке, поправлять цветы, касаться мебели, цепляться за этот мир, чтобы не увязнуть в топком болте воспоминаний. Оставлять якоря, держаться за новую реальность. Держаться всеми силами.

- Очень наивно, но она была сообразительной и знала, что с ней все не так. Она лежала. Денег на коляску не было, лечением никто не занимался, да и не думаю, что это бы сильно помогло. У нее были стремные гены, не лучше моих, но ДЦП – из-за родов. И я ужасно боюсь, что с мелким что-то случится, что кто-то недоглядит, не разрежет, не уколет, затянет, уронит, а я ничего не смогу сделать. Я боюсь быть беспомощной. Быть беспомощной, когда решается вопрос здоровья твоего ребенка – невыносимо. И я, Рут, - промокает костяшками под опухшими от слез глазами. – Дело не в Мартине. Мы слишком давно знакомы, чтобы упрекать друг друга за наркоту или траблы. Он был, конечно, не в восторге, но все это можно пережить. Будь я одна. Дело в Райли. Родители постоянно винили друг друга за этого «выродка». За урода. Райли слышала, как они дерутся. Никто ее не щадил. Я не понимаю, что мне делать: нанять частную акушерку, чтобы она не отпускала мою руку, ехать в Мексику к повитухе, поменять религию... Я не умею полагаться на случай, на людей, на мир. На то, что мне повезет. И я так устала боятся, что хочу забиться в угол и не делать ничего.

Мишка зарылась пальцами в волосы, и солнечный свет скользнул между осыпающимися прядям, на миг подсвечивая темный силуэт нимбом против солнечного окна.

- Я никогда не хотела детей. Ну, так… теоретически когда-то лет через 10. Я только отошла от Райли, я только стала свободной! Понимаешь? Наконец, могла жить только собой! Она умерла, - подъем в ее голосе резко и неожиданно обрывается горькой хрипотцой: по связкам прошли наждаком. Но эту историю нужно закончить, чтобы вернуться к дню сегодняшнему. – Райли сгорела в своей постели. Никто не вытащил ее из пожара. Никому не было дела.

Вскидывает голову, выныривает на поверхность жуткой полыхающей ночи в знакомый день и трепетно ловит участливый теплый взгляд напротив. Она все еще здесь. Рут еще здесь. Мише не нужно снова оставаться с этим кошмаром один на один. Как когда-то в отрочестве.

- Так вот, я не хотела, не планировала, не пыталась, даже не думала об этом. Никогда не могла понять тех, кто рвется рожать, семью, очаг – вот это все. Я хотела денег и веселого секса. Мне 20, господи, лет! А теперь я хочу!
Это «хочу» такое громкое, такое настойчивое и горькое, такое беспомощное, как шаг с обрыва. «Хочу» выступает свежей блескучей влагой на ресницы, и Мишка торопливо стряхивает ее, словно ей нужно что-то доказать Рут, Богу, миру, жизни и себе самой. Объявить о своем решении. Окончательном. О готовности за что-то бороться.

- Этот ребенок уже сделал для меня больше, чем все ахуенные врачи здесь. Мне же нельзя в заместительную терапию, я тут болтаюсь ради покоя и психологических групп. Я вывезла всю ломку на чистых гормонах. И это такое волшебное чувство! Такая эйфория, точно я парю над землей, когда болтаюсь по саду, забываю обо всем и оказываюсь в коконе покоя и неги. В какой-то неуловимой, безусловной любви, которой у меня никогда не было. Словно мне вернули шанс побыть счастливой девочкой где-то глубоко внутри. Побыть и вырасти, глядя, как растет этот ребенок. Вылечить все детские ранки. Узнать про безопасность, про любовь, про родителей, которые тебе рады, которые могут тебе что-то дать. Что-то кроме бесконечного срача и лжи, и попыток пропить твои крошеные смешные деньги за выгул соседских собак. Это мой шанс стать нормальной женщиной в нормальной семье. Чем бы мы с Мартином ни занимались, как бы мы ни жили, какими бы ни были, внутри, между собой, между нами, наши отношения – они "нормальные". Да, мы не идеальные, но мои родители и на сотую долю  - никогда! - не были так хороши. Слушай, наверно, это ужасно глупо и неправдоподобно звучит, но оно так… ощущается? В общем, я чувствую, что мы вместе с этим мелким. Что я не одна. Блин, это притча про ангела, который нес тебя  на руках, когда ты больше не мог идти. Знаешь ее? И теперь я смертельно, ужасно боюсь его потерять. Подвести. Предать. Облажаться.

Выдохнула, почувствовав, что голос набирает лишние обороты, и устало уронила руки, растрогано глядя на гостью.
- Зачем ты все это слушаешь? – улыбка родилась неуверенно, как первый солнечный луч, пробивающий обложную пелену грозового неба, кривая на дрожащих губах. Неуверенно коснулась глаз и засияла в них подступающим смехом. Иногда достаточно выговориться, чтобы твоя ноша не казалась такой тяжелой.
- Просто скажи мне, что я припадочная истеричка, и пойдем поедим?

Отредактировано Misha Juhl (2021-02-27 00:04:57)

+2

8

Память умеет путешествовать, умеет переносить нас назад. порой её скачки не поддаются контролю, вот как сейчас. Сейчас меня уносит в 2014, осень, я лежу в клинике с вполне себе округлившемся животом. Моя худоба сразу же выдаёт положение дел, только как и сейчас. Но тогда к округлившемся формам прилагалось лицо наркоманки. Там в пришлом я ничуть не больше, чем шлюха, по крайней мере многие любили указывать мне это, кривя губами в презрении. Что позволяет себе эта шваль, м? Разве может потаскуха хоть что-то значить? Но парадокс жизни состоит именно в том, что я действительно была не просто подстилкой, уже тогда во мне отсчитывал обратный счёт ядерный заряд. Сейчас будет бумум, мальчики и девочки.
– Когда? – Лиам отошел чуть назад, придвинув кресло в палате ближе к кровати. Он выглядит юным мальчиком, точно перед выпускным его подружка залетела и теперь он просто не знает, как себя вести. Его ситуация на самом деле совершенно далека от идеала. Скорее это самый отвратительный сценарий из всех возможных. Кто хочет иметь детей от проститутки? Разве что тот, кто не в своём уме. Но дело уже сделано, а значит только вперёд, или же забудь о том, что висе знал о ситуации.
- Первые числа июня, - сажусь на кровати, - Здесь с первых чисел июля.
Я откажусь от ребенка, как только тот появится на свет, подпишу все бумаги и не буду больше никогда беспокоится о его судьбе. Осталось только подождать в заточении несколько месяцев и вот, свобода. Вновь свободна, как ветер, смогу идти туда, куда вздумается. Никем не привязана и никому ничего не должна.
- Тебе нужно уехать в Бостон, - он стирает испарину со лба рукавом рубашки, - Поживёшь у моих родителей, родишь, а потом, когда всё устаканиться - вернёшься.
- Я не хочу ехать в Бостон, - моментально отвечаю, сверкая глазами, - Я не поеду в Бостон. Если ты захочешь забрать ребенка - пожалуйста, забирай, но я никуда не поеду.
- Боюсь, что у тебя сейчас нет выбора, Рут, - клетка захлопнулась.

- Тебе нельзя курить! Выбрось эту дрянь! - Сибил бежит ко мне через лужайку. Мистер и Миссис Фленаган живут в частном секторе, в вылизанном доме с идеально подстриженной травой. Мать Лиама относиться ко мне, как ко злу, которое невозможно обойти стороной, приходится мириться. Она хватает из моих тонких пальцев зажженную сигарету, разбрасывая пепел по траве. В Бостоне холоднее, чем в Сакраменто, значительно. Сегодня полоска на градуснике опустилась до минус трёх по Цельсию. Я закуталась в теплых махровый халат, надетый на черный безразмерный спортивный костюм. Лиам конечно же спонсирует моё пребывает в этой тюрьме, не более, сам не приезжает. Я не претендовала стать его женой, даже его полноправной женщиной. Скорее всего у него есть другая, о которой он заботиться. Нормальная девочка, с нормальной историей. Нужно быть совершенно глупой, чтоб не понимать очевидных вещей.
- Я взяла эту дрянь у Вас, - пожимаю плечами и возвращаюсь в дом, ощущая у себя на спине грозный женский взгляд. Сибил злится, ведь я кормлю грудью её внука, потому мне нельзя то, нельзя это, а еще нельзя выходить из дома, потому что меня прячут как бы. Шейн не вызывает у меня того же умиления, что вызывает у остальных, но все только и твердям, что всё пройдёт со временем, что я изменю свои взгляд.

Здесь и сейчас я глажу Мишу по волосам, вспоминая то время. Я осознаю насколько была глупа, отказываясь от маленького родного человека, самого родного из тех, кто только может существовать. Мишка вырывается, ошарашенным взглядом смотрит на меня, вытирает последние слёзы.
- Я просто не думала о том, как мне это пережить, всё, что я делала - шла дальше, - если предложить сороконожке подумать о том, как она ходит, она тут же сломается, забудет всё на свете, утратит дееспособность, - Шейн здоров. Правда это чудо в моей ситуации, я даже не надеялась. Знаешь, я не беспокоилась о том, как пройдут мои роды и что будет с ребенком, может быть именно поэтому всё прошло так, как прошло? В плане ребенок здоров, растет и развивается.
Могла бы конечно рассказать ей о том, как всё происходило в деталях, но стоит ли пугает заранее. Мои роды не были простыми, схватки длились больше двадцати часов, я никак не могла разродиться. Матка не раскрывалась. Больно, кажется, что всё уже пошло  не так и ты просто умрёшь. Вокруг бегали врачи, совещались, шептались, ставили мне капельницу. По итогу родила самостоятельно, меня не кесерили, в ходе потеряла много крови, была слаба, не могла сидеть еще с месяц. Не могу сказать, что мой сын достался мне просто. Он требовал огромных моральных и физических усилий, но определенно того стоил.

- Выбери клинику, которой будешь доверять и рожай там, но точно не дома и не у какой-то там повитухи. Или чего-то там еще, - я усаживаюсь поудобнее наблюдая за тем, как солнечный свет обнимает её образ, - Всё будет хорошо. Ты светишься просто от того, что говоришь про этого ребенка! Это невероятное волшебство, не так ли? Расскажи мне притчу? Может быть я сейчас тоже ношу в себе того ангела, который должен помочь мне шагать дальше.

+1

9

- Я нервничаю, потому что я врач… не врач, но общая практика – мой университетский майнор. Я слишком хорошо понимаю, что может случиться. А главное почему, как - в деталях.  И потом… одного ребенка мы уже потеряли. Совершенно случайно, бесконечно глупо и неожиданно. Я даже не успела узнать, что жду. Это было так стыдно и так странно. Я тогда впервые задумалась, что дети, вообще, могут быть. В смысле у меня. В смысле у нас… После у меня было время все это обдумать. Достаточно много времени сообразить, что есть нечто больше моего сознательного желания или готовности, какая-то вышняя необходимость или телесная сопричастность. Мартин вез меня в больницу, я истекала кровью и несла ему такую ужасную чушь про то, что особенные мужчины обязательно должны иметь наследников, оставить след, что таким, как он, нужно рожать детей. Я была так потрясена самим фактом зачатья…

Рут не дает ей сбиться с ритма исковерканной исповеди, нырнуть в спасительные круасаны и сок на светлой террасе. Раскидать из памяти темные обрывки смазанной трассы и издевательский оскал уличной иллюминации  перед мокрыми глазами. Светлую парковку больницы, кровавый след за каталкой, который тянется пунцовыми пятнами по белому коридору, расплывчатые силуэты врачей. Сейчас кажется, что все это было так давно! Так давно, что уже и не вспомнить, из-за чего они дрались раньше. Что это совсем другая девочка. Она умерла где-то в Тихуане и похоронена в маковом поле. Где еще может быть лучше? Во всей ее истории только Мартин Юль  - один и тот же, неизменный и стойкий, как мировая ось.

- Мне тогда казалось, что он ко мне никак не относится. В смысле мы любовники, я удобный партнер, хороший попутчик, в каком-то смысле частная собственность, но ничего глубже, ничего сложнее, светлее и надежнее искать в этих отношениях не надо. И вся моя наивная влюбленность его скорее тяготит своей несуразицей и какими-то дикими ненужными всплесками. Сейчас я пытаюсь вспомнить, почему я так чувствовала и не могу. Где были мои глаза, и чем я думала все это время? У меня было столько сомнений, бесконечная мельница сомнений. Этот ребенок меня тогда безумно перепугал. Как будто мое тело может решать за меня мое будущее. С кем мне быть, как мне быть. Теперь я знаю, что тогда было не время. Слишком рано для детей. Мне нужно было повернуть мир и увидеть под другим углом и понять, сколько в нем любви. Сколько любви в мире всегда для меня было, а я даже не успела ею насладиться, пока Мартин был на воле. Потому что не верила. Не понимала, что любовь нуждается в тишине.

Такая глупая, такая досадная, такая житейская, человечная драма, которую они никогда не обсуждали и которую невозможно принять, не озвучив. Мишка ломает руки, словно верное положение пальцев, поможет ей понять и простить себя. Отпустить то, что было и то, что прошло.

- Знаешь, Юль был в тюрьме, а я была настолько измучена всем, что творилось вокруг, что я не могла уснуть ни с колесами, ни без. В тот день я вышла на улицу и шла куда-то… просто чтобы идти, чтобы устать или забыться. Шла и крутила в голове, что он делал и чего не делал никогда, что говорил, чему учил, каким он был, как смотрел, как смеялся, как злился, и вдруг я поняла... Это сложно объяснить. Это словно тебе открылось. Ты, наконец, достаточно вырос, чтобы подтянуться и заглянуть, что стоит на столе, понимаешь? Раньше ты просто не мог. Физически был неспособен. Как будто распахнулись кулисы, и ты увидел. Я поняла, что любовь – это вот так. Не то, что я насмотрела в кино, не то, что читала в книжках, не то, что было у меня с бывшим. Все это театральная мишура, а настоящая любовь – это вот так. И я буквально увидела, как эту ночную улицу захлестывает ворвавшийся между домами океан любви! Цунами с пенной шапкой над крышами! Увидела бесконечную череду образов, воспоминаний, окрашенных совершенно иначе. Немое кино в ускоренной перемотке, наконец-то, в цвете, снятое с нового ракурса. Другой камерой. Абсолютно другое. Все наше знакомство от начала до конца без моих вечных сомнений. И оно оказалось совершенно новым! Это было такое смятение чувств, что я просто стояла посреди этой улицы и рыдала, как дура. Он-то, наверно, видел все правильно с первого дня… А я… я как всегда.

Девчонка бессильно всплеснула руками и двинулась  мимо кровати, все еще протаптывая в этой комнате тропу болезненной откровенности. Потерла раскрасневшееся лицо ладонями, пряча виноватый неловкий смех. Я как всегда. Не замечаю половины того, что важно на самом деле.

- В общем, к чему это я… Если сейчас я могу… сейчас, когда я поверила, что я нужна, я могу осторожно попробовать любить его так, как он заслуживает… то с ребенком все сложнее. Ему понадобится вся любовь здесь и сейчас. И я понимаю, что не готова к такой душевной уязвимости. Мне страшно, что я не справлюсь. Господи, пока не начала говорить, я и не знала, что у меня столько страхов, Рут… Спасибо, что случаешь.

У Рут полно своих сложностей и нет необходимости вникать в Мишины детские душевные метания, но однажды названные словами они обретают плоть, и только тогда конвейер времени может унести их в прошлое. Что-то должно умереть, чтобы родилось что-то новое. Для нового нужно освободить место - в душе не в последнюю очередь.

- Мне и в голову не приходило, что любить нужно учиться, что это культура, искусство. Что Юль умеет куда лучше меня, - это можно списать на опыт, а можно считать врожденным даром. - Что любовь про бережность, про внимание, про молчание и вовремя сказанные слова, про дела, сделанные и не сделанные, про принятие, про личное пространство и про бесконечное доверие. А с доверием у нас вроде у всех кое-как. В общем…

Потянула удрученную паузу и, выдохшись, села на край кровати.
- В общем, я сижу тут 3 недели в бесконечном ахуе. И, конечно, не собираюсь нести это все в психологическую группу. Просто пиздец! Есть какой-то вариант стать нормальным взрослым человеком, который нормально справляется? Может к 28? – в ее глазах блуждает неожиданное веселье. – Прикинь! Мелкий как раз соберется в школу, а я стану членом попечительского совета. А потом отравлю девчонку, которая не пошла с ним на танцы и расстроила моего мальчика!

Обречено расхохоталась и так же внезапно замерла, вмиг растворилась призраком в солнечном дне. Точно батарейка в плеере села неожиданно, на высокой коде.
- Я ужасно устала учиться на своих ошибках.

Покачала головой и осторожно приложила ладонь к теплому животу гостьи. Никогда раньше у Миши не возникало желания прикасаться к беременным. В этом было что-то очень личное, на что она не имела права, да и что-то пугающее. Даже отталкивающее.
- Можно? - под тонкой тканью завозилась малышка, повернулась в руку нежным бочком, и недоверчивая улыбка осторожно согрела губы. – Привет! Привет, крошка. Знаешь, как-то ангел забрал человека к себе на небо и показал ему весь его жизненный путь. На этом пути всегда было две пары следов. "Почему здесь две пары следов?" – изумился человек.

Слушательница нежно толкнулась в прикосновение, заставив Мишу изумленно замереть.

- "Это я всегда иду  рядом с тобой", - ответил ангел. "Но тогда почему в самые сложные моменты моей жизни я вижу только одну пару следов?" – возмутился человек. – "Как ты мог оставить меня там, где я больше всего в тебе нуждался?!" "Ты видишь только одну пару следов", - ответил ангел. – "Потому что в эти моменты я нес тебя на руках".

+1

10

Терять детей страшно. Вернее страшно для поголовного большинства женщин на маленьком земном шаре. И я понимаю, что Мише было жутко до шевеления в волосах на макушке, для неё её потеря стала когда-то потрясением. Всё то, что никогда не было потрясением для меня. Впервые я сделала аборт тогда, когда мне было шестнадцать, я еще даже не успела сбежать из дома, связалась с таким же подростком. Мы курили марихуану и занимались сексом. Было невероятно хорошо, такая острая чувствительность. Ведь мало того, что в нас расцветало подростковое буйство гормонов, оно еще и приправлялось дурью. Уже тогда я не страдала от того, что мне придется оборвать маленькую жизнь, которая зарождалась во мне. Я сделала аборт и забыла о проблеме, я шла дальше. Моя свобода, мой протест, моё желание жить для себя было выше всего прочего. Это первый, но далеко не последний случай. Скорее всего о некоторых выкидышах на ранних сроках я могла даже не подозревать, но были очевидные вещи, были другие аборты. Были случаи, которые находились в рамках моего создание и ничего, совершенно ничего не дрогнуло.

Помню последний случай, тот, что был перед Шейном. Я пришла к Фленагану в дом, меня на тот момент уже пытались убрать наши цыганские "друзья", я о колумбийцах, да. Кажется, что всё происходящее вновь оживало у меня перед глазами и знаете что? Меня поражает насколько много было любви в сердце у Лиама для того, чтоб, не смотря на это всё, не отрекаться от меня. Я была беременна от обычного барыги, его звали Адольфо. Нет, это не были какие-то там высокие чувства, космическая связь. Всё до тошноты банально, я шлюха, сидевшая на героине, он тот, кто предоставлял мне товар и трахал попутно. Но мы с ним никогда не были действительно плохом людьми. Понимаете? Плохие люди - это что-то другое, это не про нас. Мы с Альфом никогда не стремились причинить другому боль, нанести другому вред. Единственное, что мы разрушали - наши миры. Альф умер еще до того, как узнал, что я беременна. Лиам же застал мой выкидыш от и до. У него в гостиной я залила кровью кресло и мягкий ворсистый ковёр. Фленаган был по локоть в моей крови и всё, что его тогда действительно беспокоило - моя жизнь. Всё, чего он хотел - чтоб я выжила. Мужчины относятся к детям, своим или чужим, несколько иначе. Да, ребенок важен для них, но первее им важна женщина. Им сложнее полюбить того человека, которого они не видели, которого они не ощущали, который существует где-то в теории. Лиам любил меня до скрипа в зубах, до свёрнутой души. Он готов был простить мне любовников, проституцию, чужих детей. Он принимал меня любой, в любом виде, в любом состоянии. Он любил и принимал меня так, как мало кто мог. Я любила его не меньше. Да, мы были очень странной парой, абсолютно неправильной парой, но эта история оставила в моей душе огромный кратер. Лиам стал для меня переломный моментом, тем, ради которого я готова была предавать других, к кому я возвращалась раз за разом. Я так сильно боялась ему сделать больно собой, что по итогу сделала больно отсутствием себя. Кто из нас испортил всё? Я или он?

Мне грустно. Я увожу взгляд в сторону, но продолжаю слушать то, что говорит мне Миша. Мне дико обидно за себя, за то, что моя огромная невероятная любовь превратилась в холодные угли. То, что угасло, больше никогда не будет гореть пламенем, как раньше.
- Миш, иногда тот, с кем тебе, казалось бы, просто по пути, становится для тебя огромным всем. Это часть нашей деятельности, к сожалению, или к счастью. Где нам находить спутника, если не в том течении, в котором мы есть? Когда я забеременела Шейном, я просто работала на Лиама. Я сливала ему информацию, он этой информацией здоровски управлял. Такая себе команда, внутри которой приключилась искра. То, что она потом угасла - это другая история, но то, какой она была. Это было что-то действительно настоящее. То, от чего сворачивало сердце в тугой узел, понимаешь, о чем я? Хотя я никогда не считала, что мы друг другу что-то должны. Нам просто было удобно, - не всегда, чего уж там. Ему было неудобно то, что меня постоянно не было. Я не могла дать стабильности хоть какой. Я всегда уходила, пропадала, затем так же спонтанно возвращалась и натыкалась на его любовь. Его любовь влезала мне между ребер заточкой. И мне было порой больно от того, что меня настолько сильно любят, что мучаются этой любовью. Порой мне хотелось, чтоб ничего ко мне у него не осталось, а теперь мне тоскливо от того, что всё упущено.

- Любовь - это вот так, да. Это изо дня в день, это когда ты просто выбираешь человека в любой ситуации, когда предпочитаешь его другим. Когда с этим, может быть, не так уж легко и просто, когда есть много вариантов лучше, но ты тянешь этот тяжеленный камень за собой, не смотря ни на что. Любовь - это сделать утром кофе, это вытереть слёзы, когда больно, это ждать из тюрьмы, или решать чужие вопросы, это не отворачиваться тогда, когда мир уходит из под ноги и... тогда, когда кажется, что всё пропало. Любовь - это не принимать чужую смерть. Знаешь, когда я поняла, что между мной и Фленаганом всё кончено? Когда он принял факт того, что меня нет, даже не усомнившись, - пожимаю плечами, а горло сковывает кольцом. Мне хотелось плакать, да. Хотелось жалеть себя за те года, когда рядом не было никого. Когда никто не спешил меня спасти, прикрыть собой, вытащить обратно. Мне было жаль себя за долгие шесть лет одиночества, даже не смотря на время от времени появляющихся любовников. Любовники, они про секс, они совершенно не про то, чего я ждала. Мне было жаль себя за то, что любовь так ничтожно разбилась о трудности.

- Знаешь, - я переключаюсь, - С детьми с какой-то стороны проще. Их любовь не нужно ловить, дети готовы любить тебя со своего первого вздоха. И в них так много всепрощения! Я родила Шейна и тут же бросила. Шесть лет я жила на другом материке, в другом параллельном мире. И я не думала про него. Это неверно, это огромная ошибка, которую я никогда не смогу наверстать, но я не об этом! Когда я пришла, он не сомневался. Ни единой секунды! Он пошел ко мне, словно всегда верил в то, что рано или поздно я прийду за ним. Такой любви, как с детьми - никогда ни с кем не бывает. И кстати да, я так раз стала справляться с ролью родителя к школе своего сына. Учись лучше на моих ошибках.
Я мягко улыбаюсь и киваю тогда, когда Миша кладет руку мне на живот. Дикие звери позволяют такое только тому, кому действительно доверяют, ведь живот - самое уязвимое место. История, рассказанная девушкой, настолько трогательная, что я не могу удержать слезы. Они накатывают зеркальным отражением на мои темные бездонные зрачки. Я небрежно смахиваю их с ресниц, ощущая, как дочь толкает Мишку в ответ на рассказ.
- Кажется она говорит тебе спасибо, - кладу ладонь сверху на руку подруги, - Ты веришь во что-то высшее? В Иисуса или Аллаха, или Будду? В то, что после смерти нас что-то ждёт, какое-то продолжение?

+1

11

Теплая тяжесть чужой ладони, такая умиротворяющая, такая спокойная, заставляет дернуться от неожиданности, а крохотный бочок поворачивается, пронзительно задевая линии жизни, как струны. Так ново, что больно. Страшно и трепетно до секундной темени перед глазами. Точно теперь ее что-то роднит с этой девочкой и ее матерью. Общность проблем, положения, мировоззрения… миросозерцания.

- Не знаю, Рут, - они коротко встречаются взглядами, прежде чем Мишка отнимет руку. И глаза у Рут такие светлые, в них южное море и вечно стоящее над горизонтом полуденное солнце того, что по-настоящему важно. Мы еще поплачем, мы еще побесимся и будем швырять посуду, размазывать тушь, выписывать чеки убегать, догонять, стирать с рук кровь, провожать взглядами самолеты. Но то, что действительно важно уже прибыло. Уже здесь. Это мы сами. Дети уходят, научив нас жить. Дети уходят, а мы остаемся. И мы – это все, что действительно есть. Муж всегда будет для нее важнее ребенка, в этом они с Рут не сойдутся и нет смысла спорить. Этого. Любого. Мужа она выбрала сама. Он с ней был до ребенка и останется с ней после. Мишка, наконец, отнимает руку.

- Я рада, что ей понравилось. Я так себе по сентиментальным притчам, но эту вспомнила как-то к месту, и она хорошо вошла в мои ощущения с этим шкетом. Не знаю, на счет Бога, - девчонка откинулась на спинку кровати, устало поправляя волосы, спутывая куда-то в косу за спиной. – Мои родители пробухали свое католичество. Я крестилась, когда Мартин был в тюрьме, чтобы получить в крестные нужного мне человека. Блядский такой подход к Господу нашему. Так что я не жду от него особого снисхождения. Наверно, я  верю в какой-то вышний закон. Что внизу то и наверху? В карму больше, чем в Иисуса Христа. В то, что нужно выучить свои уроки, чтобы дела наладились. Но мне нравятся многие вещи. Вся эта Библия – коуч-учебник по жизни. Как сейчас модно. «Бедный папа, богатый папа». Но там много дельного. Библия не про смирение, она про принятие. Смирение – это затаенная внутренняя враждебность. Эти истории про религию рабов, которые вечно несут в себе семя бунта. А принятие – это мир с тем, что снаружи. Когда тебя реально устраивает положение дел.

Опустила руки на колени и задумчиво рассматривала Рут.

- У меня была товарка…
Занятная шлюха в техасском борделе. Потрепанная, но неуловимо гордая. Что-то в ней отчаянно нравилось мужикам, точно она постоянно ускользает из рук и нужно ее догнать. А она - вот она  - стоит у стойки и манит горючим черным взглядом, а подойдешь – отошьет так смачно, а после юлит хвостом по коленям. Мишка так никогда не научилась: наносить и зализывать раны.

- Мы вместе учились.
Ей не нравится рассказывать про грязное отрочество. Ни к чему это. Не стыдно, не горько, но время  забыть и не морочиться. Бордель Мишке дал такую школу, что позавидуешь, но это пора отпустить. Бережно уложить на волны Леты и дать потонуть с жирным глотком.

- Она была мусульманка, - во взгляде что-то теплеет. – Негритянка, но мусульманка. Не знаю, откуда. Так вот она любила по всякому поводу говорить «Захочет Аллах – будет дождь. Не захочет Аллах - не будет дождя». Меня это сначала так бесило. Такое бессилие, такое… предательство своих целей, что ли? Как можно ни черта не бороться! Она так упускала отношения, работу, да все, что казалось мне важным! А потом я поняла. Я слушаю тебя... и я не спорю, видишь? Я как-то пришла к этому всему, пусть не везде, пусть не в каждом слове. Пусть для меня есть детали, но я пришла к тому, о чем ты мне говоришь. Вся моя проблема в том, что я уверена, что я «Аллах». Что я должна что-то сделать, что-то решать, куда-то бежать, чтобы был дождь. И я бесконечно мучаю себя этой бездеятельностью, невозможность проконтролировать все на свете, настроить  правильно. И если я не решаю на счет дождя, я должна хотя бы помыть машину, чтобы вызвать дождь… Понимаешь? Куча лишней суеты и переживаний. Нужно отпустить это все.

Мишка покрутила в руках меню и глянула в ослепительно солнечное окно. Предрождественское марево знойно кружило между верхушками пальм.
- Если Аллах захочет, будет дождь. А пока мы можем пообедать на террасе.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » summertime


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно