полезные ссылки
лучший пост от сиенны роудс
Томас близко, в груди что-то горит. Дыхание перехватывает от замирающих напротив губ, правая рука настойчиво просит большего, то сжимая, то отпуская плоть... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 17°C
jack /

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron /

[telegram: wtf_deer]
billie /

[telegram: kellzyaba]
mary /

[лс]
tadeusz /

[telegram: silt_strider]
amelia /

[telegram: potos_flavus]
jaden /

[лс]
darcy /

[telegram: semilunaris]
edo /

[telegram: katrinelist]
eva /

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » бежит из градусника ртуть под кресло с рыжей бахромою


бежит из градусника ртуть под кресло с рыжей бахромою

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

сан-франциско, больница → сан-франциско, военный мемориальный оперный театр | 3 марта

Диего, Слава

https://i.imgur.com/teH3p0X.png

Как страшно, мой милый,
как страшно мой глупый,
и просит он Библию, браунинг, ручку,
и ангел какой-то жестокий и грубый,
ему на груди разрывает сорочку,
чернеют немедленно белые губы.

https://i.imgur.com/pzz7je1.png

Отредактировано Slava Kostov (2021-02-23 18:26:43)

+2

2

Слава поднимается на седьмой этаж как будто на эшафот. Больница не больница больше – настоящая виселица, даже улыбчивый некогда доктор не был доктором больше, он на самом деле палач и вместо результатов анализов зачитывал приговор. Казнить нельзя помиловать, в том же духе, где все зависит от постановки запятой, хотя на деле все куда сложнее, Диего объяснял. Перед самим эшафотом вечно прохладные пальцы сжимают в поддержке его собственные, их трясет нещадно. Слава боится сейчас, боится в такси, боится минутой/часом/днями ранее, хотя и не показывает ни словом – рядом считывает каждое действие надсмотрщик, который плохое настроение и пессимистичные мысли старательно убирает своими руками, губами, словами. Ему проще, у него и результаты положительные.

Но не у Славы. Он это понимает в первую же секунду в кабинете, заглядывая в лицо доктора. Он приглашает присесть. Учтиво предлагает дежурные леденцы. Интересуется самочувствием. И только потом отбрасывает патетику. Из всего потока из множества непонятных американских терминов Слава ловит самые емкие: «плохая восприимчивость», «нужны мощнее», «ампутация» – лишь в худшем случае, но даже после этого он теряется. Слова странно оседают в мозгу, не до конца, словно не желая приниматься, как что-то инородное, он лишь как болванчик кивает головой бездумно, остаток консультации тонет в омуте памяти. Его спасают уже в коридоре, когда чья-то рука тянет наверх, даже несмотря на то, что он уже успел наглотаться воды.

Диего что-то говорит, Слава смотрит на него и ничего не видит толком. Его мир резко перекрашивается в чб, а на испанском лице, лицах медицинского персонала, пациентов и не только, нежно-мятных некогда стенах коридора кроваво-красными буквами прописана одна единственная надпись, которую и видеть сложно. Хочется закрыть глаза и спрятаться опять в том коконе, что выстраивал долго и упорно. Организм должен бороться, но он сдается, опускать руки так легко и просто. Слава сжимается в маленький тугой клубок переживаний и боли, боится-боится-боится бесконечно, не может не – над ним дамокловым мечом нависает новая угроза.

А ведь была надежда – и разбилась. Была и вера в лучшее, они же оба яркими красками расписывали свое настоящее – краски тоже разбились. Все вокруг – непонятная хаотичная лепнина из осколков разбитых грех и мечтаний. В больнице время измерялось по-другому, говорил Диего. Но вокруг тишина, время замирало, Слава опять в фильме, смотрел на паузе через призму негатива: на участливый интерес в светлых глазах, на пылинки в солнечных лучах, на ласковую пухленькую медсестру, провожавшую пациента под руку, на их улыбки или их отсутствие, на хлопнувшую дверь за спиной, на собственное темное отражение в глазах напротив. У отражения потухший взгляд и полнейшая растерянность.

Но время же не замирает на самом деле. Он просто молча медленно идет по коридору, молчит в лифте, молчит на выходе, прячет предусмотрительно руки в карманах привычного худи, оставляя Диего чуть позади. Дневной Сан-Франциско встречает резко бьющим в глаза солнцем; город отогревается, теплеет под наступлением весны, но Слава – крепкий орешек. Не то чтобы мерзнет, но представляет из себя сгусток холодный и отталкивающий: еще больше прячется в капюшоне от окружающих, замыкается в какой из миллионов раз?

Диего наставляет днями раньше: «Много смейся, делись своими мыслями».
Слава представляет: «Мне грозит ампутация. Организм слабый, рак агрессивнее гораздо. Мне правда грозит ампутация… Никакого балета, полная точка, понимаешь? Кому нужен калека?», но быстро тушуется. Смеяться тоже не получается, улыбаться тоже, уголки губ тянет вниз гравитация и сама ситуация. Получается только делать глупость за глупостью, ошибаться на каждом шагу.

Но Диего и сам не улыбается. Тоже молчит, чувствуя состояние партнера, правильно расставляя приоритеты, складывая двойки и явно понимая бесконечно все. Он опытнее и умнее, и впервые хочется сбежать от этого ума и опыта. С признанием перед самим собой становится легче дышать, отпускает – он просто очень устал, смертельно устал от всего и всех вокруг. Спрятаться бы, найти спасительную капсулу, кокон в действительности, чтобы закрыться там от всего мира и его бед.

Но ускориться ведь не получается, он продолжает прихрамывать каждый раз, бедро побаливает в самый нужный момент, с улиточной скоростью сложно скрыться. Испанец чувствуется по-прежнему на расстоянии, но в какую-то из миллисекунд нарушает их немую договоренность о неприкосновенности – на локте чувствуется осторожное, почти невесомое прикосновение, и Слава вздрагивает, оборачивается быстро, отталкивая испанскую руку.

- Нет! – звучит резче запланированного, даже грубовато, Слава тушуется опять, съеживается сильнее, отворачиваясь. – Прости, не сейчас. Мне нужно время, - идет дальше, почти куда глаза глядят, но то не сказка же, а суровая реальность, он не видит светлой дороги вперед. Сзади слышатся чужие шаги. – Не иди за мной, не сейчас. Я... перезвоню.

И не слышатся больше. Ноги несут вперед, навстречу таинственной неизвестности – метро, трясется внутри и отсчитывает количество нужных станций, выходит на нужной, идет слепо вперед и в сторону. Это его район, но он поднимает голову напротив театра. Есть в этом некая ирония – ноги опять предают. Нужно развернуться, квартира совсем рядом, хотя и не очень похожа на капсулу/кокон.
Театр же похож. Балет раньше всегда был спасением. Ноги не совсем предатели, он шел сюда сам, осознанно, всегда искал убежище в ряду пуантов, канифоли, множества стоек, красивых поз. Пусть даже сейчас балет отказывался от него, пусть и была угроза ампутации, пусть и большей виселицей был сам театр – на этот эшафот подниматься приятнее и роднее.

+2

3

Заледеневших ног не чувствуешь, пока
На них ложится тень насквозь промерзшим пледом,
И голые ступни, забрызганные небом,
В наплаканных прудах растают ото льда.

Баюкаю петлю, как люльку по ночам…

Слава до последнего пытался соскочить. Он оставлял Диего дома, говорил, что обязательно позвонит, как только - так сразу. Но вот только испанец не поддавался на уговоры. Он твердо решил, что в больницу они едут вместе, потому что договорились об этом заранее. А еще испанцу казалось, что если вдруг что-то пойдет не так, он сможет вовремя повлиять, разрулить, помочь русскому не наделать глупостей.

И вот они на месте. Признаться, у Мендеса у самого мурашки по телу побежали, стоило миновать автоматические двери центрального входа больницы и нажать в лифте на кнопку с цифрой "7". С ними ехало сразу три пассажира. Один мимо и двое на их этаж. Несложно было понять, кто из них болен. Мужчина выглядел крайне замученным с потухшим взглядом и глубокими синими мешками под глазами. На голове у него была бейсболка, на висках седой пух вместо волос. Женщина, скорей всего, его дочь, держала отца под руку. Он не возмущался и не старался держаться бодрячком, лишь несколько раз громко покашлял в медицинскую маску, а затем натянул ее повыше на нос. Возможно, рак легких. Сложно было об этом не думать. Диего коснулся ладонью пальцев Славы. Они были ледяными.

Здесь не было каких-либо правильных слов, чтобы поддержать. Мендес действовал на ощупь. За месяц знакомства он успел немного узнать Славу. Знал, что он не любит кудахтанье, а шутки его отвлекают, но не всегда. Сейчас русский был очень сосредоточенным. И не нужно было быть эмпатом, чтобы почувствовать тот страх, что исходил от него. К тому же, Диего отлично знал все эти ощущения перед тет-а-тетом в кабинете онколога, который собрал все анализы вместе, чтобы огласить результат, который почти всегда больше похож на приговор. Но при этом испанец верил в то, что у Славы получится справиться с болезнью. У него были все шансы. А Диего поможет найти силы. Это станет его главным старт-апом. И завещанием, если выразиться совсем бесцеремонно.

- Я подожду тебя здесь, - говорит испанец. - Могу купить тебе больничных снеков из автомата. Ты с утра ничего толком не ел. А сейчас уже почти четыре дня.

Диего мягко улыбается. Он не хочет, чтобы Слава принял его улыбку за клоунаду, но и впадать в похоронное настроение тоже не хотелось. Они не знали результаты. И они ведь могли быть хорошими. Конечно, одним курсом химии дело не обойдется, но если организм Славика восприимчив к проводимой терапии, то это очень хороший знак.

- Удачи! - произносит Мендес уже больше для себя, потому что дверь за русским закрывается. И с этого момента начинается отчет.

Сколько может длиться прием? Минут двадцать? Наверное, не больше. Диего смотрит в экран мобильного телефона и не виит в нем ровным счетом ничего. Просто пролистывает ленту инстаграма, не останавливаясь ни на одной фотографии. Затем закрывает приложение и открывает фейсбук. Читает пост одного своего испанского приятеля, ставит лайк. Хоть на чем-то получилось сконцентрироваться.

- Диего? - он слышит знакомый голос и поднимает голову. - Что-то случилось?
Прямо перед ним остановилась его врач. Молодая симпатичная женщина. Метис с очень красивым цветом кожи. Испанец даже не подумал, что встретить ее здесь было вполне себе ожидаемо. Доктор выглядела встревожено. Диего должен был ей что-то ответить. А он завис, соображая.
- А, нет. Все хорошо. Я здесь с другом. Он болен, - говорит Мендес, поднимаясь с дивана. - Рак.
- Надеюсь, что он скоро поправится. Кто его врач?
- Не знаю. Вроде, он, - испанец показывает на табличку на двери.
- Тогда он в отличных руках. А я жду тебя через две недели.

Диего даже не успел проводить своего онколога взглядом, как Слава буквально выскочил из кабинета. Не говоря ни слова, он втопил так, что Мендес за ним с трудом успевал. И это при этом, что русский сильно хромал на левую ногу. В этот момент Диего уже понимал, что все пошло не так, как он себе в голове напланировал. Явно все пошло по пизде, раз Слава даже не желает с ним разговаривать и, кажется, вообще намерен сбежать. Иначе, как объяснить эту гонку, в которой испанец с трудом успел заскочить за русским в лифт. Мендесу пришлось придержать двери, чтобы он не закрылся прямо перед ним.

Испанец перестает за ним гнаться на улице. Он видит, как тяжело дается Славе каждый быстрый шаг. Поэтому Диего просто идет за ним чуть на расстоянии, позволяя почувствовать приватность. Но вся это молчание ужасно напрягает. Пусть новости плохие, но Диего здесь, рядом, не нужно его игнорировать. Он нагоняет русского и аккуратно касается его руки. Слава реагирует мгновенно и очень шумно. Он буквально кричит на него. Мендес пытается сообразить что ему делать. Вот он, его Славик уходит, а он стоит как вкопанный и не догоняет его.

- Слава! - наконец, кричит испанец, но русский не оборачивается. Диего не злится. Он понимает, что тот подавлен и хочет побыть один. Но он чертовски волнуется, чтобы Слава не наделал глупостей. Его немного сгорбленный силуэт ныряет в подземку. Мендес бросается следом. Но русский быстро смешивается с толпой. Двери поезда закрываются. Диего остается на перроне в полной растерянности, в своих и в славиных мыслях.

Глупо было надеяться, что Слава поехал домой, но сейчас было не очень много вариантов. Диего выходит из метро, потому что понятия не имеет, как на нем добираться до жилища русского. Он вообще не силен в общественном транспорте, даже в родном Сакраменто. Вроде, ничего сложного. Оплатил проезд и едешь. Но всегда есть какие-то подводные камни, пересадки и остановки, которые выглядят как твои, однако, твоими не являются. Поэтому Мендес вызывает такси. Стоит в нем в пробках, неоднократно пробует дозвониться до Славы, но тот не берет трубку. Оставляет голосовые во всех мессенджерах. Даже в фейсбуке, в котором они вообще никогда не общались.

Если Слава и был дома, то он не открывал. Диего звонил, стучал в дверь, напугал соседей. Одни из них грозились вызвать полицию, другие 911. Он во всех этих розысках забыл выпить таблетки, которые нужно пить в строго назначенное время. Если его пропустить, то главное правило - никакой самодеятельности. Нужно звонить доктору, которая сможет скорректировать прием остальных таблеток так, чтобы можно было вернуться в назначенный курс. Диего написал в мессенджер, а когда она ответила, он не прочел. Потому что вызвал очередное такси, чтобы на нем заехать в кафе, в котором они пару раз обедали. Там Славы тоже не было. Неудивительно. Навряд ли он направился туда заедать стресс. Тем временем, гудки в телефоне сменились фразой "абонент не абонент". И это уже было совсем плохо…

Испанец решил вернуться к дому русского. В конце концов, он туда все равно должен вернуться. Или же кто-то придёт, чтобы сообщить, если случилось что-то страшное. Сам Диего на него не злился. Он просто волновался и пилил себя за то, что пошёл с ним, чтобы предотвратить как раз то, что случилось. А ещё вспомнил, как в ночь перед операцией брат искал его по всей больнице. Он ведь тогда не прятался, а всего лишь подчинялся импульсам в голове. В конце концов, они привели его на крышу. Там его и обнаружил Марко. Диего не собирался прыгать. Наверное. Хотя хотелось. Очень хотелось. Но ведь не так же все заканчивать…
Идея родилась неожиданно. Загорелась яркой лампочкой в голове, стоило испанцу посмотреть на здание Военного мемориального оперного театра. Сердечко ёкнуло - он там. А если нет, то туда все равно тянуло неведомой силой. Был вторник, почти 19:00, но к театру все еще продолжал стекаться народ. В афише значился балет "Коппелия". Диего прежде его не видел. В кассе спросил есть ли свободные места. Купил на галерку, потому что так будет видно весь зал, а если Слава выйдет на связь, то будет удобно быстро выскочить никого не потревожив.

Свет гаснет, как только он заходит в зал. Свое место не ищет. Садится на последний ряд партера на свободное. Смотрит по сторонам. Взгляд сразу же упирается в обритую голову и до боли знакомое колечко в ухе. На плечах лежит капюшон. Диего смотрит буквально в затылок Славе, сидящим через ряд от него, пока играет оркестр. Затем открывается занавес и на сцене появляется Франц, любующийся загадочной девушкой на балконе. В итоге, его незамедлительно прогоняет злобный старик, Коппелия исчезает, а Мендес пересаживается на свободное место рядом со Славой. Какое-то время они сидят молча, а затем рука испанца осторожно накрывает ледяные пальцы. Он чуть поворачивает голову в сторону русского и видит влажные от слез глаза.

- Я рядом. Я с тобой, - произносит Диего шепотом. Он не уверен, что Слава слышит. Наверное, больше для себя...

+2

4

В очереди просто затеряться, но очереди почти не было - в будний день зал редко бывал заполненный полностью. Приходится пониже натянуть капюшон и старательно смотреть вниз/в сторону, чтобы не быть узнанным женщиной на кассе, но она все равно смотрела слишком пристально: то ли действительно узнала, то ли из-за того, что он и правда выглядел подозрительно с этими своими параноидальными повадками. Червячок сомнения грызет все так же сильно, добираясь до грудной клетки и обволакивая сердце вместо былого ужа.

Сванильдой была Сэра, невероятно легкая девушка с тяжелым именем и судьбой тоже. Франца играл Лиам, такой же легкий, лучезарный, светлокожий и светловолосый. В Копеллии узнавалась Софи, кажется, которая совсем недавно присоединилась к труппе и вообще не умела пить. Коппелиус - бельгийский контрактник Патрик с акцентом еще более жутким, чем его собственный, но танцевал как бог. Все они танцевали как боги, сверкали под огнями софитов, улыбались, но и жили своей жизнью со своими проблемами. Со сцены зал почти не был виден, он спустил капюшон, потому что и так косились. Слава не выглядел как частый посетитель театра: ни костюма, ни бабочки, ни гроша в кармане, обычный оборванец и случайно заблудшая душа с виду.
На деле же Слава и сам был там. И Франца играл в сезон 2017-ого. И правда начинал верить, что у него получится, что пройдет месяц, два, полгода, год - и от вылечится. Пусть и мышцы одеревенеют, пусть и публика подзабудет, но он вернется, восстановится, все восстановит. Воспрянет духом.
Поверит в то, что невозможное возможно, а он сам заслуживает иметь право на счастье. Хотя бы чуть-чуть, хотя бы раз в жизнь.

Становится мокро и влажно, будто дождь идет, но какие осадки, когда он в театре. А ведь было реконструкция лет тридцать назад и до этого еще большее количество раз театр расширяли - а крыша все равно течет. Надо бы намекнуть капельдинеру во время антракта, что нужен очередной ремонт. Жаль.
Очень жаль.
Слишком жаль себя. Слава мало что понимает под звуки оркестра и прекрасную игру, слабо видит и присутствие Диего определяет только по прикосновению холодных пальцев. Обиды нет, ничего нет больше, и дождя тоже, и крыша в театре не течет - только у него самого. Глаза и щеки мокрые от слез, он только успевает стирать влажные следы рукавом свободной руки. Ремонт нужен Славе, капельдинер не поможет и вообще никто уже. Диего лишь поддерживает, возможно, словами тоже, но Слава не уверен: за шумом сцены, где Франц-Лиам бежит за легко порхающей Сванильдой-Сэрой, где выходит Бургомистр-Тони, и во время баллады тоже, и моментами позднее, когда слезы уже подсыхают. Первое действие заканчивается, зал оживает, зрители встают, чтобы рассыпаться в аплодисментах, потом медленно выходят с опустившимся занавесом. Слава не спешит за ними, привычно только скрывается за капюшоном и выходит в рядах последних, продолжая цепляться за руку испанца.

Большая часть зрителей идет в буфет. Еще часть - в уборную. Оставшиеся заполняют собой фойе. Слава выбирает самый спокойный угол, прислоняется спиной к колонне и прячет руки в карманах худи. Диего рядом - чувствуется по колебанию воздуха, когда он прислоняется неподалеку. Между ними непривычно тихо, молчание тяжелое, почти осязаемое, нарушаемое только гомоном толпы. А раньше же было так просто находить общие темы для разговора или даже погружаться в уютную тишину.

- Как... - начинает шепотом и тут же обрывает себя, не понимая, что в действительности хочет спросить: как ты? как нашел меня? как себя чувствуешь? как тебе тут? В бесконечном рое из вариантов просто заблудиться, когда мысли роятся в голове со скоростью болида. Диего же находит его чудом, не оставляет наедине с собой, и Слава не понимает до конца, радуется больше или наоборот.

Обстоятельства все решают за него как всегда, в поле зрения попадают аккуратные туфельки. Поднимает взгляд - напротив миниатюрная незнакомая девушка в приличном платьице, за ней, на расстоянии, еще одна, заглядывают в лицо слишком пристально, подозрительно пристально, будто... узнают? Слава вздрагивает, отворачивается и закрывается капюшоном, но после того как осознает, и девушка успевает улыбнуться: "Прошу простить, возможно, я обозналась, но вы случайно не..." - продолжение тонет в топоте ног, когда он ретируется, бежит как настоящий глупец с растущей ноющей болью в ноге. Наверное, его окликают. Или пытаются остановить. Или толпа мешает на пути, заставляя постоянно уворачиваться и вилять в сторону. Вниз по ступенькам еще неприятнее, он замедляется в пустом вестибюле и останавливается на выходе, открывает двери, сбегает. В лицо ударяет легкая прохлада и по-прежнему шум: автомобильный, толпы, музыки. От него нигде не спрятаться, Слава только горбится, переводит сбитое после незапланированного марафона дыхание, оборачивается, ловя взгляд Диего. Он все еще рядом, с ним, как и обещал. А вот Слава - отвратительный партнер, и правда не заслуживал испанца. Обидно за него, впору бы извиниться, но не получается, язык приклеен к небу. Вместо этого Слава подходит ближе, прихрамывая, чувствует, как глаза опять увлажняются, шмыгает по-глупому носом и пальцами находит его рубашку, хватается за ткань.
Ошибок за сегодня слишком много. Сейчас прибавляется и то, что они замирают в центре оживленной улицы, в Америке нельзя так, а капюшон слетает с головы еще раньше, обнажая лысую макушку. Скорее всего, на них таращатся. Слава прячется за испанцем, прислоняется лбом к плечу, не зная совершенно, куда податься.

+2

5

В зрительном зале много людей, но при этом пусто. Слава и Диего сидят рядом, держась друг за друга кончиками прохладных пальцев. При полном зале они как будто-бы одни. Слава вытирает слезы рукавом худи, а Диего чувствует каждую его слезинку, каждый внутренний всхлип и ту боль, которая пульсирует в его левой ноге. Он даже ощущает плотный комок опухоли в берцовой кости, застрявшей там и плодящей раковые клетки. Диего даже чувствуют, как быстро они делятся, отравляя все вокруг. А перед глазами на сцене - старик Коппелиус, который вовсе и не старик. Скорей всего, ему едва за тридцать. Диего может не дожить до этого возраста. Слава может лишиться ноги и никогда не станцевать эту партию для "возрастных" танцовщиков. Как и многие другие.

Коппелия - сказка Гофмана. Одна из его жутких историй, но балет достаточно веселый. Однако они со Славой сейчас оба в мрачном мире Гофмана, а не среди озорных и легких как перышки, подружек Сванильды. В голове у испанца почему-то бесконечно вертится жуткий рассказ, который он когда-то прочитал в детстве. Про мальчика, родившегося без ручек и ножек. Пока бежали за священником, младенец умер. Семья погоревала, но жизнь их после этого изменилась. Да и дух их умершего ребенка стал являться другому маленькому мальчику… Буквально на днях Диего приснился сон. Он снова в школе, ученики сидят за партами и записывают урок. И только один мальчик не пишет. Учитель спрашивает его, почему тот бездельничает, а он отвечает: "Мне нечем держать ручку. У меня нет ни ручек, ни ножек". Тогда учитель громко командует классу: "Поддержим мальчика - берем ручку в зубы и пишем ей зубами!". Мендес же проснулся в холодном потому и покрепче обнял, спящего рядом Славу.

Занавес. Зрители спешат покинуть зал во время антракта. Слава и Диего сидят неподвижно, пока зал практически не опустел. Они пропускают людей, проходящих мимо, поджимая длинные ноги. Мендес боится заговорить. Слава боится говорить в принципе. Потому, когда он поднимается, испанец просто следует за ним. Они выходят в шумное фойе. Русский пытается спрятаться в капюшоне. Не только бритую голову и заплаканное лицо, но и самого себя. Он это проделывал неоднократно. Жаль, что это не помогает. Легче не становится, да и видимость никуда не исчезает. Две девушки его узнали. Этот неловкий момент. Диего стоял рядом, но чуть в стороне, выдерживая дистанцию, не давая остаться одному, но при этом четко обозначить свое присутствие. На нем дорогие ботинки, брюки, расстегнутая на верхних пуговицах рубашка, под которой футболка. На шее несколько цепочек, кулоны. На руках цепочки-браслеты. На голове шапка Кусто. Он как будто из другого мира прибыл. На территории Славы, в театре -  сияет Диего, а не он. Просто испанец немного вернулся к той жизни, которая раньше была ему доступна. Он знает, что это временно. Совсем скоро ему не захочется выглядеть нарядно. Просто не будет на это сил. Он снова вернется к футболкам, худи и джинсам. Но сейчас эта разница между ними так разительна, что Мендес чувствует себя неловко и как-будто даже высокомерно. Возможно, Слава это тоже видит/чувствует/ненавидит.

Он пытается что-то сказать, но снова сбегает. Диего следуют за ним. Это уже не так сложно. Русский сильно хромает. Ему бы сейчас закинуться обезболивающими и не двигаться. Он ведь и сам прекрасно это знает, но тут далеко от смирения. Бой разворачивается, не смотря на то, что патроны холостые. Мендес останавливается на улице. Слава идет уже к нему сам. Испанец лишь ждет, когда тот скажет что-то дерзкое или обнимет уткнувшись мокрыми щеками ему в плечо. Происходит последнее. Слава хватается за ткань рубашки, цепляясь, как за соломинку, которая способна вытянуть его из этого болота. Он ищет ответы на вопрос "как?". Диего не знает ответов, но он готов поддержать. Обнимает русского очень крепко, незаметно поддерживая его, давая возможность расслабиться и перенести вес с больной ноги. Капюшон Славика сваливается с головы. Мендес ласково проводит пальцами по бритым волосам. Его глаза тоже наполняются слезами. Давненько такого не было и вот началось. Ему жалко Славу, жалко его ногу, которую наверняка ампутируют, а еще ему жалко всех этих стараний, потраченных впустую и все, что будет еще сделано совершенно зря. Жалко времени, потому что его ничтожно мало. И еще жалко того, что он так много всего не сможет сказать Славке. Просто это не пойдет на пользу. Пора научиться думать не только о себе. И слезы нужно спрятать. И незаметно вытирает их о Славкин капюшон.

- Пошли, - кивает он, беря за руку. Идти недолго. Буквально в пяти минутах ходьбы от здания театра располагался небольшой парк. Диего знал о нем, потому что он вообще уже знал все вокруг. В вечерних сумерках он выглядел уединенным. На входе испанец купил парочку хот-догов и горячий чай. Куртку он свою оставил в театре. Было достаточно прохладно, но чай в картонных стаканчиках согревал.
- Поешь хотя бы это, - просит он, протягивая хот-дог. - Ты ничего не ел со вчерашнего дня. Если не хочешь для себя, то сделай это ради меня. Знаю, что звучит не очень. Но я прошу…
Им нужно поговорить. Или, возможно, не нужно. Диего точно не знает. Он пропустил прием всех своих таблеток, но сейчас его это беспокоит меньше всего на свете.
- Я вызову такси и мы поедем к тебе. Или ко мне? Как ты хочешь? Одного тебя я сегодня не оставлю. Могу молчать, ни о чем не спрашивать, претвориться мебелью. Но тебе придется смириться с моим присутствием. Понимаешь?

Отредактировано Diego Méndez (2021-02-26 20:24:32)

+2

6

Ошибка за ошибкой, нога горит, будто Славе опять лет одиннадцать: у него появляются первые мозоли, ноют и лопаются, стопы разрывает от боли с непривычки, учителя раздают советы, а он еще слушается старших. Помнит слишком хорошо: как прихрамывает до станции в стареньких ботинках, натирающих ноги, как пытается перебинтовать себя самостоятельно, потому что мама пропадает на нескольких работах, здоровье тогда позволяет еще. Но она не слепая, замечает и неумело наложенный бинт, и искалеченные ступни, помогает, показывает, как правильно, и на следующий день дарит новые свежайшие кроссовки на сменку – в них удобнее и комфортнее ногам, пусть и хороший удар по карману.

Диего тоже не слепой. Обнимает его руками сильно, крепко, прижимает к себе, Слава в ответ обхватывает за талию и подается ближе, зарывается носом в плече, вдыхает его запах. Он весь ледяной, одна лишь рубашка и футболка под ней, хочется поделиться своим теплом, если оно вообще осталось. Кажется, из Сакраменто выезжает еще и куртка, но Слава не помнит точно. Ничего не помнит, словно плохие мысли вытеснили напрочь светлый, чистый образ испанца. Восстанавливает по крупицам, старается вспомнить каждую черточку, но здесь, под прицелом глаз окружающих, не рассмотреть толком.

Диего ведет за собой, а он даже не идет следом с готовностью – тащится, хромает, сохраняя лицо по привычке. Пробежка наверняка была лишняя. Пренебрежение всеми рекомендациями доктора – тоже. Диего останавливается у торговой тележки, будто чувствуя усталость партнера, отпускает руку и вместо нее протягивает хот-дог с чаем. Хочется отказаться и вновь вцепиться в чужие пальцы. Хочется ответить:

- Я не голоден, - но вместо этого Слава благодарит на автомате и откусывает кусок. Голода и правда нет, еда на вкус пустая и по консистенции напоминает скорее резину, он лишь рвет ее резцами, тщательно прожевывает, не желая проглатывать целый кусок разом. Ест лишь по чужой просьбе и чтобы прохудившийся желудок забить, мажет губы в горчице и заливает все чаем. Быстро, потому что этот процесс тоже механизирован, не получая ни толики удовольствия. Ближе к середине градус омерзения зашкаливает, ближе к концу старательно сдерживается, чтобы не сблевать, но держится «ради Диего». Последний кусок будто застревает в горле, Слава хмурится и вздыхает глубоко.

- Как я хочу… Хочу вернуться в прошлое, чтобы ничего этого не было, - говорит он на выдохе, отпивает из стаканчика. Слава ведь правда не понимает, как и куда хочет. До собственной квартиры даже такси не нужно, но идти больно, опухоль все планы рушит, не зная пощады. Таблетки, наверное, помогут, если бы были вообще. У него только одни – сильный обезбол, но выпиваются утром, а денег на карточке все меньше, и не видно ни единого способа это изменить. Славе остается пара месяцев на квартире, а он не как мама же, хороший удар по карману может и не выдержать. Будущее столь туманное, сколько и пугающее, Слава страшится заглядывать дальше, но не может не думать постоянно, лишь глубже погружаясь в омут безысходности.
- Я знал их всех. Каждого, кто был на сцене. Мы никогда не были особо близки, но общались все равно, собирались после каждого спектакля. Кроме них я не знал больше никого в Америке, - признается Слава с горечью. Чая нет больше, нечем греть руки, он лишь крутит стаканчик в пальцах, чтобы хоть чем-то занять себя. – И вот они на сцене. Танцуют по-прежнему хорошо, а мне там места нет. Театр не рухнул без меня, а вот я… рухнул.

Крыша вновь протекает – Слава находит новую аллегорию и наслаждается ею сполна. Так проще, чем признаться в том, что глаза на мокром месте опять. Признаваться в целом неприятно, он не умеет, слишком привык все переживать глубоко внутри себя, заперся сам не в золотой клетке даже, красивыми видами здесь не полюбоваться. Раньше получалось, пока мама была рядом. Потом – уже невозможно. Сейчас рядом Диего, Слава тянется к нему доверительно, как мотылек летит навстречу свету лампы, которая может убить. В голове добрая дюжина вопросов, на которые нет ответа, а задавать страшно, все время сомневается, боится обжечься.

- Почему ты носишься со мной? – выбирает Слава, и стаканчик почти невольно мнется в руке от одного лишь нажатия. На фоне все равно мерещится шум главной улицы, но в парке тихо, только редкие собачники выгуливают своих питомцев, тишина так просто разрезается одним лишь вопросом. Пусть и тихим, хочется верить, что Диего не расслышит, но пустые надежды себе давать не хочется еще больше. – Забудь. Пошли ко мне, ты замерз. Где твоя куртка?

+2

7

Сосиска не зашла. Да сейчас ничего и не зайдет. Диего кажется, что его присутствие больше напрягает, чем помогает. Однако сегодня не тот день, когда каждый делает то, что ему нравится. Он видит, как Слава давится хот-догом, но ест. Хоть в чем-то он его слушает, значит, не все потеряно. На улице больше не прохладно. На ней прямо холодно. Испанец продрог, да и знаменитое худи русского едва ли того согревает.

- И я хотел бы вернуться в прошлое, - соглашается Мендес, грея руку в кармане тонких брюк. - Только вот нет таких заклинаний, Славик и ты это прекрасно знаешь.

Рак сделал из него чертового философа. Чем занимаются философы? Они плодят грусть и одиночество. Они их бесконечный генератор. Диего по сути всю жизнь был один. Семья, друзья, знакомые - почти никто из них не мог его понять. Он был слишком не похож ни на одного из них. Снаружи копна веселых кудрей, которые проросли и вовнутрь. Там они все запутали и усложнили. Был у испанца один важный принцип - ничего не бояться. Жить грешно и отважно. Когда же ему пришлось встретиться с настоящей опасностью и заглянуть страху в лицо, он вдруг понял, что справится. Как бы не было больно и одиноко, он все преодолеет. Если надо смириться, то сделает и это. Ему хотелось быть счастливым, но человек сам творец своих желаний. Обиду можно почувствовать только, если ты решил, что тебя обидели. Тоже самое с жалостью и грустью. Только не с одиночеством. У него было столько видов и подвидов, что найдется свой для каждого. Диего не понимали с самого детства, когда Ма сторонилась слова "особенный ребенок", а детский психиатр выписывал "Риталин". И вроде, с ним все было так. Но с ним не было…
Испанец знал о Славе почти все, хоть и в общих - его историю детства, про кончину родителей, про то, чем он жил до того, как заболеть. И про рак его тоже знал. Понимал, чем он чреват. Русский же не знал о Диего практически ничего. Так было с любым. Мендес усвоил с детства. О себе лучше не рассказывать, иначе люди увидят твоих демонов или же просто не поймут. В любом случае, любые подробности им не понравятся.

- Они были твоей семьей, - говорит Диего, наблюдаю за тем, как Слава крутит в руках пустой бумажный стаканчик, пока его глаза вновь наполняются слезами. - Ты стал сиротой дважды.
Слова даются тяжело. Любые. Ситуация настолько непростая, что их приходится тщательно подбирать, думая наперед. Если будет сказано что-то лишнее, то может разразится катастрофа. Неосторожное слово и даже звук. Хочется как-то избавиться от этого напряжения, но навряд ли получится просто переключить внимание на что-то другое, как раньше, когда Слава начинал грустить и шмыгать носом,  а Диего выдавал какую-нибудь веселую шутку или рассказывал легкую историю. Сейчас это может лишь усугубить. А еще этот вопрос Славы: "Почему ты носишься со мной?". Испанец знает ответ, но не сможет оформить его в слова. Потому что это не слова, а скопление эмоций, чувств, ощущений и вибраций.

- Потому что ты мне очень нравишься. Я тебе об этом как-то уже говорил, - мягко отвечает Диего. Он верит, что в глубине души русский знает, что все это значит. И дело тут намного серьезней простой симпатии. - И кажется, что моя куртка осталась в театре. А в ней все таблетки на ближайшие несколько приемов. Завтра заберу. Сейчас давай уедем отсюда. А то луна слишком полная, возможно, скоро здесь появятся оборотни.

Мендес вызывает такси. Они сидят в нем, как два незнакомца. Нет их привычного баловства на заднем сидении. Каждый погружен в свои мысли. Машина проезжает мимо славинового дома - они едут в другое место. Почему-то Диего показалось, что любой дом будет сейчас давить на них. Угрюмая квартира с матрасом на полу и громадный дворец, где можно с легкостью потерять друг друга, а этого не хотелось. На свой страх и риск испанец бронирует через приложение номер в St. Regis. Вид из номера там на город и на стеклянные высотки Сан-Франциско. Такой красивый, что можно не разговаривать, а просто любоваться. Там дорого, но там хорошо. На последнем этаже максимальное уединение. Ничего не должно смущать, даже Славу, который кажется особенно хрупким в огромном холле отеля, обставленном диванами и креслами.

- Можно не провожать. Спасибо.

Диего получает карточку от номера на стойке регистрации. Они ныряют со Славиком в лифт и едут на самый верх. Чувствуется усталость, а не напряжение. И это немного расслабляет.

- Здесь классный вид. Я хочу, чтобы ты сейчас думал только об этом. И о том, что ты хочешь поесть.

Испанец снимает с головы шапку, проходится рукой по отросшим и немного примятым кудрям. Он не идет осматривать номер, хотя тут ни разу не был. Это неважно. Вместо этого он наблюдает за Славиком, который выглядит как котенок, которого только что принесли в новый дом. Свет в номере приглушен. Вид из панорамных окон действительно завораживает. Диего ложится на диван, не снимая ботинок, на спину и закладывает руки под голову, любуясь видом ночного города.

+2

8

Когда внутренний мир и спокойствие покрываются трещинами, слишком просто погрузиться в отчаяние, накрыть себя покрывалом грусти с головой и спрятаться там от окружающих. Диего ныряет следом, пытается расшевелить, но делает это совершенно безжалостно. Он прав: заклинаний нет, и Слава действительно дважды сирота, но правда всегда ранит настолько сильно, что устоять не получается. Ноги слабы, подкашиваются, а он, дурак, продолжает мучать себя, носиться вперед-назад. В голову лезут противные, слишком противные мысли, он отмахивается от них старательно, но лишь для вида – они обволакивают, становятся второй кожей почти. Слава смотрит на бумажный стаканчик, который так легко смялся в руке; на пробегающую мимо собаку, сжимающую в клыках палку; на едва заметно подрагивающие пальцы Диего. Испанцу холодно – и это его вина. Им обоим холодно, город не успевает отогреться, купол не спасает – это все тоже его вина.

В такси ощутимо теплее. Они сидят рядом, но на деле слишком далеко друг от друга, почти чужаки, незапланированно оказавшиеся рядом, хотя на деле все так и есть. Их встреча – лишь череда случайностей. Сейчас эта череда приводит к тому, что даже рук не касаются. Нет больше поцелуев, нежных поглаживаний или весьма настойчивых, нет ничего привычного: Слава смотрит в окно, как они проезжают поворот к его квартире, как едут в сторону, обратную автомагистрали, как подъезжают к отелю со звездами и ценником, от которых дурно становится. В светлых глазах мелькает интерес и тут же гаснет, но прогресс все равно есть. Вместе с грустью, идет с ней рука об руку, как с верной спутницей – они из двух разных миров, и Слава знает, всегда знал, что не заслуживает Диего. Даже несмотря на признание, и близость, и поддержку, и дни и ночи вместе, и совместные воспоминания, и бесконечное желание.
Просто так выходило, что в славиной системе ценностей ему нравился испанец и совершенно не нравился он сам. Внутри он уже представлял себя без ноги, а вокруг пустота и никого, судьба же всегда намекала именно на это. Испанец – ошибка в планах, повод позлорадствовать или долгожданный подарок, который остается только признать и прекратить грызть себя так же сильно, как и опухоль грызла его ногу.

- Ни слова про еду, - качает головой Слава, морщится. На языке тут же чувствуется острая горечь хот-дога, становится мерзко. – До сих пор мутит.

Панорамный вид тоже не особо прельщал. Номер-люкс, Слава же тут не смотрелся совсем: у него худи и спортивки за несколько долларов из секонда, поношенные мартинсы, пустеющая карточка. Сан-Франциско прожевал его и выплюнул, а он не настолько смелый, чтобы смотреть в лицо своему убийце и страхам тоже, проще сбежать, спрятаться в кресле неподалеку, вытянув длинные ноги, голову откинув на спинку позади и глаза прикрыв. Диего занимал собой весь диван, картина маслом, будто прием у психолога, только неправильного донельзя, который на пациента походил гораздо больше.

Тишина между ними напрягающая, режущая, уродливая. Диего молчит дальше, наверное, дает Славе время собраться с мыслями, ни на чем не настаивает, а он сам больше не считает про себя. У времени странный поток сейчас, он ловит вечно ускользающее ощущение легкости за хвост по исходу или минуты, или нескольких часов. За окном все так же темно, испанец по-прежнему на диване и не иллюзия, не испаряется, все еще ждет его терпеливо, пока не догонит и не раскроется сам, как ракушка или ноги. Между ними все доверительно и добровольно.

- Это из-за приема у врача, - тихо шелестит губами, точно зная, что Диего услышит. После затяжного молчания голос хриплый, режет горло. – Но ты ведь и сам догадался, да? – продолжает со смешком или скорее простым колебанием воздуха. Голова по-прежнему на спинке кресла, глаза закрыты, это и правда неправильный прием у психолога. – Результаты плохие, химия не помогла, следующий курс будет мощнее, но если и с ним не получится… Мне грозит ампутация. Организм слабый, рак агрессивнее гораздо. Мне правда может грозить ампутация,.. - говорит он то, что планировал сказать раньше, но не все, оставшаяся часть теряется за неуверенностью. Глаза начинает предупредительно пощипывать, ради этого и держит закрытыми, чтобы слезы прятать. Получается неидеально – одна самая юркая скользит между ресниц, по виску, падает вниз со свешенной голой головы. – Я не хочу быть дважды сиротой, одного раза хватило, второго уже не переживу и не собираюсь. Я правда, правда не хочу быть без балета, не умею без него и не могу не думать о самых плохих вариантах, устал.

У Славы еще много мыслей и слов, что никогда не будут озвучены, каждый раз будто перекраивал себя, делал усилие, чтобы признаться. До Диего он ни с кем не был таким откровенным, раскрывать душу и тело ему было приятнее и легче. Раньше он делился только с собой, а ядовитые мысли пожирали мозг, словно они тоже рак. Испанец же… Слава чувствовал его тепло на расстоянии, хотел и извиниться, и поблагодарить, хотел сказать еще многое, но путался в чувствах и эмоциях, когда боль внутри сталкивалась с признательностью, и неясно, кто здесь был победитель.

+2

9

Слава капризничает. Что ж, он имеет право. А Диего просто сильно устал. Не от Славы, а от суматохи дня. Он сегодня оказался утомительно длинным. И, наверное, испанец хотел, чтобы он быстрее уже закончился. Хотя, глупо желать скорейшей смены суток, когда неизвестно сколько их вообще осталось в запасе. Но Диего знал, что иногда утром действительно становится легче и мудренее, чем вечером. И ещё по собственному опыту мог сказать, что ко всему можно привыкнуть, как бы дико это не звучало. Реально ко всему.

- Догадался, - отвечает Диего, ища положение, как лучше пристроить голову, чтобы боль перестала о себе напоминать, как-то слишком настойчиво сдавливая черепную коробку. - Это было несложно. По тому, как ты вылетел пулей из кабинета и пронесся мимо меня со свистом. Испанец до сих пор очень живо видел всю эту картину перед глазами и, скорей всего, забудет только тогда, когда память начнёт давать сбои. - Ты успел дослушать доктора или ушёл до того, как он тебе рассказал о дальнейшем плане лечения?

Мендес сам не верил, что говорил о таких вещах настолько рассудительно. Полгода назад он себя просто бы не узнал. Раньше он, например, не считал зазорным съебаться от людей, которые хотели ему помочь. Удивительно, как иногда смотришь на других со стороны и понимаешь, что был не прав. И речь здесь даже не о Славе конкретно. Он, скорее, это собирательный образ.

- Я слышал, что результаты первой химии важны, - Диего говорит осторожно, чтобы не испугать и излишне не обнадежить. Рак - такая штука, что тут ни в чем нельзя быть уверенным. И даже если потом будет все хорошо, то до этого будет максимально хуево. - Но тебе ведь сейчас поменяют препараты, подберут новый курс. Как минимум, вы сейчас знаете, что точно не помогает, список сузился.

Сама мысль о том, что Славе ампутируют ногу чудовищно ужасная. Но лучше той, что рак заберет его в принципе. Выпотрошит изнутри и превратит в тряпичную куклу. Если бы можно было жить без головы, то испанец бы согласился на ее ампутацию. Но, увы, такое невозможно. У него здесь нет выбора. А вот если бы был, то вполне вероятно, что он сам пребывал бы в ужасном отчаянии. Как бы он жил без головы? Если даже шов прячет под шапкой. Причем не из-за боязни, что он ущербно выглядит, а просто потому что не хочет лишних вопросов и взглядов.

Сможет ли Слава танцевать балет без ноги? Нет, не сможет. Рак унизительная болезнь, которая не знает жалости. Приходит в самую нужную часть тела, чтобы максимально уничтожить то, за что ты цепляешься в этой жизни. После операции по удалению опухолей головного мозга у Диего могло быть бесконечно много побочек: он мог потерять зрение или слух, перестать говорить членораздельно, приобрести расстройство поведения и психики, но вместо этого всего (безусловно страшного набора), он получил сильный тремор рук и нарушения в мелкой моторике пальцев рук. И только благодаря терапии и таблеткам, это хоть как-то можно сдерживать и маскировать. Верно подобранному курсу, одним словом. А по началу было сложно верить, что он снова возьмет в руки чашку кофе за ручку обычным способом, а не обнимая ее ладонями. Диего надеялся, что врач подберет удачный курс и для Славы и тот останется с ногой. Но, конечно, это будет лучшим сценарием.

- И еще ведь не было окончательно вердикта? Это правильно, что тебе рассказывают, как есть. Излишне обнадеживать и врать - это дерьмово. Представь, если бы он сказал, что еще один курс, и ты сможешь снова крутить тридцать два фуэте... Но это мое мнение. Извини, - говорит испанец, понимая, что сказанное могло прозвучать довольно резко. Он поднимается, принимая сидячее положение. Завтра придется не только забирать куртку, но и ехать в больницу из-за пропущенных приемов препаратов. Там одни только таблетки, если их неправильно принимать, то могут человека в космос запустить и вместе с ним все вокруг.

- Не думай о плохом. Ладно? - он подходит к Славику, наклоняется к нему. И прежде, чем поцеловать его, увлажняет губы русского своим горячим языком. - Ты меня очень сильно напугал сегодня. Я представил, что действительно потерял тебя. Не делай так больше.

Вода успокаивает. Когда Диего был маленьким и устраивал свои традиционные истерики, Ма сажала его в ванну и он ревел в них, пока не успокаивался. Действительно, вода будто бы забирает негативные эмоции и накопленный стресс. Именно по этому испанец действительно любил плавать в своем бассейне, а не просто платил за его чистку от жуков, пауков и сезонного цветения.

- Здесь чудесная ванна. Большая и с гидромассажем. Что если мы…, - Мендес протягивает руку, ни то помогая, и то вынуждая Славу подняться с кресла. - … притворимся рептилиями и заляжем в ней, как два престарелых аллигатора?

Диего не дожидается ответа, онтянет худи русского вверх, оставляя его с голеньким торсом. Проходится по нему прохладной пятерней, заставляя вздрогнуть и покрыться кожу мелкими мурашками. Затем опускается на колени, но не чтобы стянуть спортивки и взять в рот, а для того чтобы развязать Славкины мартинсы. Помочь ему. Потому что он итак с трудом держится на ногах. Носки тоже прочь. Босыми ступнями Мендес ведет его за собой в ванну, которая и правда выглядит очень впечатляюще. Включает воду.

- Попробуй, тебе норм? Не слишком горячая?

Отредактировано Diego Méndez (2021-03-01 22:32:46)

+2

10

Голова не болит, глаза не болят, виски тоже, ничто не предупреждает о накатывающей усталости, она наступает резко, когда рассудком перестает двигать адреналин и эмоции, уступая место холодному расчету. Мышцы тоже расслабляются, оставляя напряжение лишь в месте опухоли, и Слава осторожно оглаживает мерно ноющее бедро, пытаясь успокоить. Сегодня был длинный, очень длинный день, хочется отдохнуть, лежа на кровати одного из самых дорогих номеров Сан-Франциско, обнимая самого дорогого человека если не всего Сан-Франциско и Америки в целом, то его персонального так точно.

- Не помню, - говорит, хмурясь. Это и правда своеобразный прием, где Славу пытаются спасти от самого себя, а он старательно разглаживает морщинку между бровей. - Я ничего не слушал после.

Ведь химия - это игра в русскую рулетку. С ним, хоть он и русский, не было никаких поблажек, наоборот, шансы на спасение таяли на глазах вместе с сужающимся списком. Диего опять прав, но взглянуть с другой стороны - и все не так уж и радужно. Слава боится думать, что будет, если препараты не подойдут и со следующим курсом. Боится признаваться в собственном безденежье и что денег не хватает на весь требуемый список лекарств.
Боится еще много чего, пока Диего не отвлекает. Слава открывает глаза, чувствуя его вторжение через защитный барьер, которым окружает себя, успевает только губы подставить и только. Но больше и ничего не надо, поцелуй отличается от всех предыдущих - без единого намека на продолжение, язык не настаивает и не требует, будто... просто напоминая о себе, обозначая свою роль и отвлекая? Какой из вариантов был правильным и был ли вообще?

- И ты извини меня, - он опускает ладонь на затылок, проходится пальцами по отрастающим кудряшками, чуть надавливает, притягивая для очередного короткого поцелуя, скорее даже просто мажет губами по губам. - Ты прав. Спасибо тебе. Во всем прав.

У него просто слишком горячая голова - и кто бы мог подумать, глядя на внешне всегда холодного и безучастного Славу Костова. При первом же чувстве опасности нырял головой в песок, сбегал. Взять хоть смерть мамы, когда он чуть ли не на первый же рейс запрыгивал. Взять хотя бы появление в его жизни Диего, когда он ныряет в раскрытые объятия с первым же мановением пальца или косяка.
Да даже сейчас. Испанец тянет за собой, вынуждая подняться, раздевает по пути. Слава идет следом, потому что не умеет по-другому, с замиранием сердца смотрит на то, как он помогает снять обувь - это кажется интимнее и ближе любого из моментов их единения. Страсти нет, в карих глазах ловится такое же отражение усталости, достаточной, чтобы понять - он наверняка бегал, искал, переживал едва ли не так же сильно. Меньшее, что может сделать Слава - это просто послушаться. Съесть хот-дог ли, принять ванну или пообещать не сбегать.

- Нормально, - отвечает Слава, подставляя пальцы под струю, потом садится на бортик ванной и протягивает мокрые руки. - Иди ко мне.

Он медленно, по одной расстегивает пуговицы рубашки, помогает скинуть ее, потом через голову тянет футболку. Почти забавно, ведь помогал ровно так же и утром, но атмосфера уже не та. Еще в Сакраменто Диего смеялся, а Слава пусть и скрывал страх, но за улыбкой все равно. Они щипались. Они занимались превосходным сексом - оба постарели за день, плечи осунулись, и сейчас он помогает партнеру раздеться механически, по инерции: наклоняется, поддерживает заднюю часть колен, снимая сначала один ботинок, потом второй вместе с носками, расстегивает ремень, пуговицу, молнию, спускает брюки с бедер, трусы следом, помогает переступить. Встает, чтобы скинуть остатки одежды и с себя. Члены непривычно мягкие, хоть они и обнажены перед друг другом, Слава открывает эту новую сторону в их отношениях, мельком смотрит в зеркало - в отражении широкая спина, соблазнительная линия позвонков и потухший взгляд над плечом. Даже смотря на чужие поджарые ягодицы, заглядывая в темные глаза - чуда не случается. Ничего не екает. Только нежность, безграничная нежность и благодарность этому большому человеку с большим сердцем - гораздо больше ванной и даже испанского дома.

Это впервые так... глубоко. Стоять некомфортно, Слава опять опускается на бортик, вытягивая ногу, акрил с непривычки холодит обнаженную кожу, но быстро привыкается. Под шум воды он находит чужую ладонь, тянет к себе, чтобы прижаться щекой, медленно расцеловать пальчик за пальцем, без слов выражая признательность, которая побеждает-таки. Остается только надеяться, что Диего поймет. Глаза закрыты, дыхания не слышно, только свое, но хотелось бы и испанца. Затем - вторую руку тоже, мягко прижимается губами к подушечкам пальцев и замирает, прижимая ладони к лицу. По памяти перед глазами должен быть рельефный торс, а он продолжает наслаждаться близостью и теплом вот так, в искусственно созданной темноте.

Увы, не вечной. Она разрывается через долгие мгновения, когда ванна заполняется достаточно, приходится отпустить руки и привычно отстраниться, чтобы выключить воду. Благо, есть место для двоих и не приходится тесниться, но Слава все равно ожидаемо придвигается ближе, опускает голову на плечо. Их наконец-то накрывает волшебная тишина, он слушает дыхание испанца рядом с ухом и растворяется в нем.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » бежит из градусника ртуть под кресло с рыжей бахромою


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно