внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост:
северина дюмортье
считать падение невесомых звезд и собственные тяжелые. собственные — они впитывались в тебя сладострастным искушением, смертельным ядом; падения собственного духа... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 23°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » время любить, не время разбрасывать бомбы


время любить, не время разбрасывать бомбы

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

сакраменто, дом диего | 21 марта

https://i.imgur.com/UeC0sJo.png

diego, slava
вот тебе чувства
в них и причина любого искусства
мы ранены грустью
но где-то на дне наших глаз
я вижу надежду

https://i.imgur.com/Y7VZKNf.png

Отредактировано Slava Kostov (2021-03-06 17:02:10)

+2

2

Конец марта был ознаменован новым курсом химиотерапии. Уже третьим. Пора бы уже и привыкнуть. Но вот только все внутри сопротивляется. В тот момент, когда младший медперсонал начинает промывать иглу физраствором, сердце начинает будто бы останавливаться, а перед глазами сгущается мгла. Затем игла прокалывает силиконовую мембрану порта и жидкость из капельницы начинает проникать вовнутрь, болезненно расползаясь по венам. Каждый новый курс переживается по-разному. От первого было очень хуево и к тому же страшно. Второй был тяжелым из-за идущей параллельно лучевой терапии. Третий ощущался как-то болезненно, хотя дело было в способе введения (тут ничего не изменилось), а как будто что-то рвалось внутри с каждым новым миллиграммом. Хотя, ему вводили цитостатики и не на высоких дозах. Нужно было искать причины в другом месте. И, кажется, Диего догадывался в чем дело. На соседнем кресле сидел Слава. Не каждый день, но зачастую их курс совпадал. Испанец знал, что этот курс во многом решает судьбу Славиной ноги. И он тоже очень переживал.

Сегодня был тот день, когда они оба провели утро в больнице. Закончили почти синхронно. После Диего немного подождал русского в их любимой подворотне. Попробовал покурить травку, но что-то от нее воротило. Затем они поехала в Сакраменто. Завалились в спальню. Какое-то время смотрели видосики на ютюбе, затем отрубились прямо так, даже не не забравшись под одеяло.

Мендес проснулся от ощущения, что его придавило чем-то тяжелым. И это была не славина рука, которую он легонько сложил на грудную клетку, обнимая испанца во сне. Осторожно выскочив из объятий, чтобы не потревожить чужой сон, Диего принял сидячее положении, но ненадолго.

- Блядь! - выругался, вскочил с кровати и помчался в ванную комнату, зажимая рот ладонью и топоча как стадо слонов.
Его вырвало еще до того, как он успел нагнуться над унитазом. И это было отвратительно. Спазм был таким сильным и мерзким, что из глаз непроизвольно брызнули слезы. Диего блевал слюной, желчью, какими-то остатками пищи неопределенного цвета. Даже когда рвать было нечем, его все равно тошнило, а мышцы желудка сжимались в сильном предрвотном спазме.

Наконец, эта экзекуция вроде бы закончилась. Испанец спустил унитаз, убрал за собой, а затем засунул голову вместе с шеей под холодную струю воды. Его все еще мутило, но было значительно легче. Хотя тело продолжало быть мягким как варюшка, а ноги ватные. Он едва ощущал их, переставляя.

Вернувшись в спальню, Диего выпивает бутылку воды и ложится обратно на кровать, спуская с нее одну ногу на паркет, заземляясь. Такой способ помогал ему снять головокружение и вертолеты, когда он раньше перебирал с алкоголем или с наркотиками. Чаще это было и то и другое одновременно. Те времена ушли, и теперь наш герой блюет только от химии.

- Ты как? - ласково спрашивает Диего. Заметив, что Славик проснулся, он поворачивает голову в его сторону, оставляя тело при этом неподвижным (все еще немного тяжко). Щипает русского за прохладную щечку, проводит рукой по заметно отросшим волосам. - Меня что-то поднакрыло, но уже лучше, - говорит испанец, потому что русский наверняка что-то заподозрил из-за всего этого шума с передвижениями по комнате. - Знаешь, что я хочу. И это не секс! Взять себя в руки, а тебя с собой и немного поработать в мастерской.

Мендес улыбается. Это требует некоторых усилий, но улыбка очень искренняя. Она даже демонстрировала ямочки на смуглых щеках. Диего не рассказывал Славику про хобби, которое, можно сказать, стало его призванием. Если не учитывать того факта, что он работал над своими скульптурами залпами - много и безвылазно, а затем бросал, начинал новые. Иногда месяцами не появлялся в мастерской, а потом приходил и ваял под наркотиками, пока не отрубался тут же, сложив голову на рабочий стол.

Еще перед операцией Диего опрометчиво дал обещание своему агенту, чтобы тот подтвердил его участие в нью-йоркской выставке. Испанец был там заявлен, как самый молодой скульптор с внушительным списком выставок за спиной. Пропасть между возрастом Диего и вторым возрастным участником - больше пятнадцати лет. Так что его ждали в Нью-Йорке: и сама галерея, и многочисленные критики. Ждали, пока рак пожирал его изнутри. А ему ведь даже в "клуб двадцать семь" уже не попасть. Вот если бы он тогда умер в реанимации, когда отказали легкие… тогда бы успел.

- Короче, эту скульптуру, - Мендес показывает пальцем на здоровенную глыбу-танцовщицу, которую Слава изначально счел мужчиной. - Сделал я. И у меня в мастерской внизу еще целое кладбище подобных. В действительности законченных работ у Диего было в десять раз меньше незавершенных. Из куска мрамора мог торчать глаз, но все остальное было куском породы. Или же нога из бетона. Или же отдельно стоящая задняя часть чего-то из гранита, ожидающая переда и своего часа. Испанец предпочитал работать, используя технику удаления материала, при которой скульптура изготавливается из цельного куска, а при срезании поверхности материала, достигается желаемая формы.

- Только там немного жутко и много пыльно. Я сразу предупреждаю.

Отредактировано Diego Méndez (2021-03-07 00:16:47)

+1

3

В 25 с половиной Слава окончательно убеждается в жестокости судьбы, а перипетий столько, будто он не живет, а проходит интерактивную игру на максимальной сложности, где нет никаких сохранений, а на кону если не голова, то будущее хотя бы. За два месяца до 26 меняются числа, местоположение, время суток. Нога на месте, волосы отрастают, губы улыбаются, сердце кровью обливается временами – слишком много перемен за короткое время. Второй курс начинается болезненно, гораздо неприятнее, чем первый, пусть даже вены на руках не раздуваются больше, грозясь лопнуть. Боль другая, необъяснимая, и психологическая тоже. Диего помогает, когда курсы совпадают. Без него тихо, спокойно, настолько мирно, что опять слышишь звуки капельницы, а прятаться в классике – скорее как соль на незаживающую рану, но… все равно приятно. По-особенному. Будто он мазохист, только и ищет способ причинить себе боль снова, даже собственноручно и целенаправленно.

Не сегодня. Диего рядом, но между ними все равно такая привычная теперь тишина. Первый месяц – месяц страсти, они учатся привыканию, друг другу, чужим привычкам. Второй – месяц застоя, спокойствия, гармонии и еще множество вариантов, они просто синхронизируются настолько, что даже касаться друг друга не нужно. После химии тяжело даже ноги переставлять, не то что набрасываться с поцелуями и привычным некогда пылом. В такси они впадают в спячку, как два медведя, а вместо лапы (и не только ее) сосут мятные леденцы – лечащий врач Славы говорит, что помогает от тошноты.

Но – видимо, не совсем. Слава спит очень чутко, может проснуться от малейшего шороха, проснуться летом от писка комаров, проснуться, когда тетя Люба через два этажа ругает сына или когда знакомый Давида прихрапывает ночью. Он сонно ерзает, когда тепло испанского тела ускользает из кольца рук. Окончательно просыпается, когда тишину разрезает американское ругательство, босые ступни шлепают по паркету, а дверь в ванную комнату с хлопком закрывается. Звуки отражаются от плитки и заполняют всю комнату, в спальне слышны только отголоски, но все равно. Слава приподнимается на слабых руках, хочет подняться и дальше, наверное, чтобы поддержать и сомнительно помочь, но не успевает – слышится звук слива воды, и потом испанец выходит на свет. Изрядно помятый, уставший даже внешне, но внимание партнера не замечает. А когда замечает, быстро телепортируется неподалеку. Мокрые волосы касаются подушки, редкие капли по пути задевают и его, хорошо хоть кондиционер выключен, иначе лекции не избежать было.

- Нет, скорее как ты? – отвечает Слава, ловит испанца за руку и прижимается губами к тыльной стороне ладони. В последнее время это стало своеобразной традицией. Хочется предложить ему отдохнуть. Хочется приготовить для него ромашковый (вряд ли) или мятный (уже реальнее) чай, как в детстве, но у Диего шило во всех причинных и нет местах, он не мог усидеть на месте. Слава только тянется еще ближе, обнимает за голову и опускает подбородок на влажную макушку. Волосы прилично отрастают, под тяжестью воды липнут ко лбу, приходится убрать их пальцами, зачесать назад.

У него слегка пахнет изо рта, но это нестрашно. Ничего нестрашно больше. У них свои отношения, далекие от привычной романтики из популярнейших фильмов, да и не то чтобы у Славы есть какое-то реальное представление. Перед лицом еще и картина из «Служебного романа» – они не так уж далеко и ушли. Диего открывается понемногу, раз в месяц будто, Слава даже жаловаться не успевает – лишь слух напрягает и ловит каждое произнесенное слово. Сейчас – покорно смотрит на неприветливую скульптуру. Она не становится приветливее, даже будучи творением испанских рук, но Слава пытается, правда пытается разглядеть в ней большее. Или поверить, что Диего не шутит.

- Ты серьезно? – спрашивает он все-таки. Почти невольно, приходится прочистить горло и исправиться. – Ты бы лучше отдохнул. Как себя чувствуешь? Не лежи, присядь лучше, я спущусь, сделаю тебе чай и скоро вернусь.

По крайней мере, так было бы правильнее. Слава периодически чувствовал себя курицей-наседкой рядом с непоседливым ребенком – или же, наоборот, занудой. Порой казалось, что в действительности он гораздо старше. Порой казалось, что он излишне назойлив и слишком пытался строить из себя взрослого.
Правильнее предложить чай и отдохнуть.
Правильнее убрать всю физическую активность и отказаться от секса вообще.
Правильнее следовать всем предписаниям доктора, закупиться таблетками из длинного свитка и жить, видимо, в коробке, питаясь исключительно солнечной энергией.
Или правильнее курить травку, когда вроде как нельзя, и понять, что правила уже нарушены.

- Я рос на Дыбенко, ты не напугаешь меня пылью, - фыркает он вместо этого и осторожно поднимается с кровати, тянет испанца следом, а потом и сам тянется за Диего вниз по лестнице, дальше по лабиринту из комнат и дверей, в которых вполне реально заблудиться, но испанец, видимо, супергерой, раз ориентируется. Или тоже не ориентируется, потому что вместо обещанного кладбища они приходят в светлую просторную комнату с огромным множеством огромных и не только скульптур, законченных и не очень. Пыльных – тут он не лукавит, словно сюда даже домработница не допускается. А вот Слава…
- Здесь… слишком много всего. Проведешь экскурсию?

+1

4

И вот я остаюсь один, забытый тем, кто спит у меня в объятьях.
Жан-Жене

Конечно, Диего еще мутит. Остатки еды и химии плещутся у него в желудке. Таблетки давно проделали в нем дырку. Диего никогда не следил за своим здоровьем. Наркотики так плотно и так долго были в его жизни, что к некоторым организм даже привык. Это выяснилось сейчас в ходе лечения, когда не все капсулы из оранжевых баночек снимали нужные симптомы или утихомиривали боль. Нужно было сказать. Марко просил. Так лучше для клинической картины, но Диего не послушался. Доктора итак знали о нем слишком много. Его электронная медицинская карта пестрила фактами и подробностями. Ни слова о наркотиках. Ни звука. Иначе, его контролировали в рецептах и дозировках более тщательно. К некоторым таблеткам привыкаешь очень быстро. Диего уже два месяца врет, что во сне у него бывают судороги. Их нет. Но таблетки такие славные. От них спишь, как чертов ребенок. Хотя теперь у него есть Славка. С ним засыпаешь еще быстрее, устроив небольшую разрядку перед сном. Секс между ними все еще случается часто. Практически ежедневно. А если нет, то они компенсируют его ласками: губами на члене, языком в заднице, обоюдной мастурбацией.
Вот сейчас Слава целует тыльную сторону ладони, а Мендес раздумывает не укусить ли. Так, легонечко и игриво, чтобы потом быстро забраться под Славкины спортивки, завести его член руками и победно кайфовать потом, трогая большим пальцем влажную от спермы головку. Он все еще любит его подразнить. А Слава все также дует губы, делая вид, что чем-то недоволен и даже когда по яйцам течет. Славка, Славка!

- Я отлично. Лучше всех! - говорит скороговоркой. Заученная фраза отскакивает от языка. - Кто из нас не блевал после химии? Зато теперь отпустило. Заново родился.

Врет он все, конечно, врет. Для Диего остановиться  - значит, умереть. Потому-то он и находит силы, а иногда и не только для себя. Славе тяжело ходить. Диего тяжело носить голову, кудри на которой отросли почти до прежней длины. В них спрятался здоровенный шрам. Ну, почти. По крайней мере, заметить его теперь можно разве, что специально.

- Волосы начнут выпадать.
Профессионализм с ноткой грусти в голосе. Мендес верит, но неохотно. Это же цитостатики. Даже не в агрессивных дозах.
- Мы не сможем отказаться от химии.
Месяца и дни недели теперь будут измеряться курсами и циклами. Ему говорили столько раз, что достаточно осознать. Но вместо этого он улыбается, хотя немного по-другому. Целует Славку перед сном. Целует Славку утром. Целует Славку во время, до и после секса. Отказаться от химии - значит, умереть раньше времени. Он пока не готов. К смерти ведь тоже нужно подготовиться…

- Вижу, она тебя пугает, - смеется испанец. Он стягивает с себя влажную на вороте футболку и надевает свежую. Скульптура танцовщицы и вправду смотрит на русского неодобрительно. - Она ревнует. Не терпит конкуренции, - констатирует факт. Берет Славку за руку и тянет за собой по лестнице. Ступни будто бы опускаются мимо ступенек. Сегодня ему хуже, чем вчера. Но разве это повод, чтобы остаться в кровати и не показать русскому его святую святых.

- Что такое Dybenko? Интуиция подсказывает, что это что-то из русской жизни.
Слова на этом языке вообще не похожи ни на что. Ассоциаций возникает примерно ноль.

- Экскурсовод в запое, - ухмыляется Мендес и щелкает пару раз пальцами по шее. - Так что сам.
Он расскажет, если Слава спросит. В целом, не было во всех этих скульптурах особого смысла. Впечатляюще выглядели подиумы, на которых они были установлены. Конструкции, как во время инквизиций. Оборудование соответствующее. Все эти каменные выродки были слишком тяжелыми, чтобы самостоятельно поднять или хотя бы сдвинуть с места. С мрамором работать сложно и дорого. Диего игнорировал оба этих факта. Как и технику работы с белым мрамором. Он его не любил. Картины он давно не писал, но кое-что пылилось по углам, прикрытое тряпками или спрятанное в чехлы. Большая часть из них была купленными на различных выставках. Мендес использовал их для вдохновения - почти никогда не развешивал. Что-то было просто куплено на память о людях или эмоциях, которые он испытал, глядя на них.

Он прочищает кофемашину. На ней плотный слой каменной пыли. Она гудит и булькает. Чашки на закрытой стеклом полке, но все равно в пыли. Споласкивает их в раковине. Заряжает кофемашину капсулой.

Это очень дорогое кладбище камней. Диего не лепит из глины и редко отливает из бетона. Ему нравится работать с тем, что одно неловкое движение может загубить и уничтожить. И это адреналин чистой воды. Хотя иногда, неверно отрезанное, становится чем-то самодостаточным. Прямо как он сейчас и рак, который существует в его голове, даже когда отсекли опухоли.
Тут на полке рядом с респираторами и практически средневековыми инструментами (технология работы с камнем несильно спустя века изменилась) стоят два оранжевых пузырька. Один фокусирует зрение, которое начинает давать сбой при длительном сосредоточении на деталях. Второй - помогает справляться с дрожью в руках. Это запасной пузырек. Диего использует его больше допустимой дозы.

- Руками трогать можно. Целовать - только меня, - усмехается он, чуть регулируя высоту табуретки. Надевает респиратор и очки. Почти как в больнице. Врубает шлифовальную машину. Уходит в процесс, иногда поглядывая на Славу. Тот как Алиса в стране чудес или же в стране кошмаров.

- Угощайся кофе и там на полке за чашками косяк гаша. Курни, если хочешь.

Диего снимает торцевой фрез с машинки. Нужно сменить насадку. Переворачивает содержимое ящичка с ними на рабочий подиум, пытается взять нужную. Только руки дрожат…. Таблетки еще не подействовали. Он мысленно чертыхается. Берет кисточку и смахивает ей мраморную пыль со скульптуры.

Отредактировано Diego Méndez (2021-03-08 23:50:17)

+1

5

Слава проводит пальцем на пробу по ближайшей скульптуре, напоминающей башмак, огромный башмак. Возможно, он и ошибается – с его везением он узнает в спальне Диего парня вместо девушки. Возможно, перед ним рояль на самом деле. Девушка сверху его недолюбливает. Башмак-рояль мажет пальцы пылью – видимо, тоже не особо.

- Это бедный, не самый благополучный район Санкт-Петербурга, где я рос, - говорит он с сомнением, отряхивая пальцы. И ставит мысленно напоминание обязательно помыться после мастерской. Возможно, пару раз. – Мы переехали, когда я учился в старших классах, но все равно очень хорошо помнил предостережения матери, как спешил домой до наступления темноты и всегда трясся, когда не успевал. И как соседа по этажу забирала милиция. Его посадили за изнасилование. А он был таким хорошим, угощал меня какао…

Диего моет чашки. У него детство наверняка спокойнее, но Слава не хочет на этом заострять внимание и опять проводить между ними неизвестную уже по счету черту. Они разные – это хорошо. Противоположности притягиваются, у них разные полюса, простая физика. Даже сейчас его тянет к испанцу – приближается, чтобы обвить рукой и носом по задней части шеи провести, пальцами мнет футболку и привычно пачкает. Потом отступает. Он хочет увидеть Диего за работой.

- Они слишком пыльные, не хочу их целовать, - отвечает с мягкой улыбкой, качая головой, и слегка дергается от звука шлифовальной машинки. Поднимается пыль, оседает по новой, а Диего совсем другим кажется в респираторе и очках. Слава только отходит подальше, чтобы не надышаться, и любуется на расстоянии. Приятно и еще незнакомо видеть его в работе, не понимает пока собственные чувства, мысли клубятся вокруг одной мысли – простой «классно» слишком мало для полной оценки.

Но Диего смотрит и сам, отвлекаясь. Отчасти неловко, но он сам его позвал, сам потянул за руку и выбрал открыться вместо очередного секса, будто он даже как всегда крышесносным, бурлящим кровь и таким, что останавливаться не хочется. Сейчас же Славе нравится ловить его взгляд на себе, и так просто потеряться во времени. Сколько он наблюдает – не понять, часов не видно, телефоны забыты на втором этаже. Испанец предлагает кофе – он только вздыхает, не комментируя. Перспектива пить кофе, пока есть вероятность глотать каменную пыль, совсем не радует. А вот косяк звучит заманчиво… Слава находит его между чашками, возвращается к так вовремя сделавшему перерыв Диего и чиркает зажигалкой. Дым обволакивает небо, потрясающие свойства травки, хочется поделиться – и он протягивает косяк испанцу.

- Отвлекись, держи.

И отходит, когда Диего возвращается к инструментам и работе. Экскурсовод не в запое совсем. Слава изучает мастерскую без него, сжимая косяк между губами. Все скульптуры в пыли, все не узнаются непривыкшим взглядом, а он не хочет выбирать между парнем-девушкой или башмаком-роялем больше, просто идет мимо одной, второй, третьей, шестой, возможно, и нескольких глыб. Пока не находит зеркала в пол, в которых даже собственное отражение виднеется смутно. Их несколько, или же одно цельное, но большое – пока непонятно до конца, Слава собирает рукой слой пыли и выдыхает сизый дым в образовавшуюся чистую полоску. И еще раз, и еще, пока в отражении не читается более четкий он – не идеально, но гораздо лучше былого.

Решение находится само по себе – дикое, непонятное, но в этом странном месте так правильно. Он отходит к раковине, тушит о нее косяк и рядом оставляет, тщательно моет руки и снимает обувь, носки аккуратно внутрь складывает, чтобы не запачкались, и чувствует острый испанский взгляд между лопаток. Поворачивается, чтобы встретиться глазами, растягивает губы в улыбке.

- У тебя нет музыкального проигрывателя здесь? Я оставил телефон наверху, без тебя ни спальню не найду, ни тем более не найду дорогу обратно, - пожимает плечами, словно оправдываясь.

Голые ноги ступают по грязному полу. На мгновение передергивает, Слава временами был редкостным чистюлей по настроению: он мог расти, взрослеть в оборванной комнатке с тараканами и плесенью, мог не всегда вовремя мыть за собой посуду и забывать убирать постель, мог пачкать одежду партнера в муке и не только – но сейчас, чувствуя под ногами мелкие пылинки и мусор (или убеждая себя в этом) становилось некомфортно. Тем больше причин убеждать себя в обратном, преодолевая путь до зеркал – то, что он собирается сделать, еще более безумно.

Он держится за ближайший подиум вместо поручня. Вместо фортепианной игры здесь режущий слух звук шлифовальной машинки. Вместо гибких, упругих мышц у него ожидаемо одеревеневшие, отвыкшие. Поэтому сначала разминается, чтобы потом не охереть окончательно: опускается в гран-плие, разогревает бедра, стопы, делает наклоны и растяжку. Слава становится на полупальцы на пробу, пытаясь прощупать свой максимум и помнят ли ноги вообще. Ноги помнят все. Левое бедро ноет. Музыки нет, танцоров тоже. Он и премьер, и хореограф, и постановщик одновременно в очень странном театре, где из зрителей лишь один одушевленный и ровном строю из камня.  Наверное, даже аплодисментов не будет.
Скорее всего, успешного спектакля – тоже.

+1

6

Диего вырос не в этом доме. И даже не в доме, где сейчас проживают его родители. Он родился в квартале для эмигрантов. Примерно в это же время доходы семьи начали ощутимо расти. И пусть их дом был самым большим и видным на районе, его местоположение с тех пор стало лишь вопросом времени. Ма рожала детей и стремилась у светской жизни. Па был мотивирован огромным потомством и придумывал успешные бизнес решения, которые стремительно увеличивали благосостояние семейства.
Мендес ровным счетом ничего не знал о скромном образе жизни, тем более о нищите. Не знал на своей шкуре, но понимал и видел, как это бывает у других. Для Диего деньги всегда были инструментом, позволяющим не думать о массе сложных вещей. О том, как например, куда-то добраться на городском транспорте - для этого есть такси. Или о том, что в магазине нужно выбирать товары по скидке, а не взять первое, на что упал взгляд. Все эти вещи отвлекают от жизни, занимая время, которое можно потратить более содержательно. При этом испанец никогда не был снобом. Он не делил мир и людей в нем на богатых и бедных. Он просто делил его по другим критериям.

- Иди тогда меня поцелуй, - улыбается Диего, стягивая с лица респиратор. Слава фыркает от пыли. Ее и правда здесь много. Во-первых, потому что клинеры сюда допускаются крайне редко, а во-вторых - при работе с камнем всегда много пыли. Она тут разного вида: мраморная, цементная, гранитная.

Запах гаша приятно ударяет в нос. Диего тянет косяк из рук Славки. Так уже это привычно. Жженая травка знакомо горчит в горле. Он набирает полные легкие, задерживая дыхание, а затем выпускает дурманящий дымок через рот. Довольно улыбается, прежде чем натянуть обратно респиратор на лицо. И снова звук шлифовальной машинки, а взгляд то и дело направлен не туда. Кого он обманывает? Разве сможет сосредоточиться и уйти в работу, когда так интересно наблюдать за Славой. Он ведь пустил гостя в святая святых. Туда, где Диего предпочитает быть в одиночестве. Поэтому сейчас, как птица вертит головой, отсматривая перемещения русского по мастерской. И пусть она напоминала больше склад камней, чем что-то невероятное из документальных фильмов про скульпторов, испанец крайне дорожил этим местом. Хотя и не придавал ему особого значения. Его работы мало кто мог оценить из друзей или родственников. Сам испанец тоже не рассчитывался на гениальность. Он делал так - как видел. И чем больше в его крови было наркотиков, тем более причудливым и непонятным становилось его творчество. А ещё злая ирония была в том, что он раньше торчал от таблеток, которые теперь он принимает по совершенно легальным рецептам. Релаксанты и обезболы для онкобольных теперь стали его законным рационом. Когда он впервые увидел знакомые названия, то даже рассмеялся...

Славка такой деловой. Прогуливается между каменными глыбами, лениво их разглядывая и потягивая косячок. Еще месяц назад он его во рту держать даже не умел, не то чтобы вдыхать, пропуская через легкие. А Диего смотрел на него и думал, что его мир дважды разделился на части - до рака и после; а еще на рак без Славы и рак со Славой.

Вот русский встречает в мастерской  зеркала. Стирает толстый слой пыли ладонью. Зеркала большие. В полный рост. Вешались для того, чтобы ловить солнечные лучи. Да и удобно при работе смотреть на то, как скульптура выглядит одновременно с другого ракурса. Диего наблюдает за Славой, перебирая насадки для шлифовальной машинки. Тот разувается, снимает носки и начинает разминать ступни. Мендес никогда не видел, как Славик танцевал. Хотя испанец много чего может рассказать о его гибкости, которая очень заметна во время секса и чудесах растяжки при тех же обстоятельствах.

Так, кажется, русских что-то заподозрил. Диего ловко меняет насадку (таблетки наконец подействовали и пальцы стали его слушаться) и врубает обратно машинку. Опять смотрит на скульптуру в полглаза, в итоге отшлифовывает лишнее. Нестрашно. Все равно никто ничего не поймет.

- Есть умная колонка. Можешь попросить ее включить Чайковского! - говорит Мендес, пытаясь перекричать шум шлифовальной машинки.

А сам чувствует, что у него в штанах уже тесно стало. И в тот момент, когда Слава начинает танцевать уже не существует никакой скульптуры, пыльной мастерской, да и рака тоже нет. Диего вырубает машинку и перебирается поближе к представлению. Полупальцы. Высоченный подъем. Ноги, которые не скрыть даже под спортивками - шикарные, длинющие, крепкие. Испанец облизывает губы. Пыльные. Даже под респиратором от нее не скрыться. По сути, оба они занимаются искусством, но таким разным, находящимся будто бы в разных вселенных. Сегодня они вновь раскрываются, делятся своим миром, в котором ведь ничего не изменится, когда они его покинут…

В какой-то момент, повинуясь восторгом, возбуждением и каким-то древним инстинктам, Диего подходит к Славке. Ловит его взгляд в зеркале (и этот взгляд ему одновременно знаком и не знаком), аккуратно, но при этом решительно кладет руки высоко на талию, а затем скользит вниз до бедер. Он не знает, что делать, но уверен, что Слава его направит. Ему хочется танцевать вместе с ним, но он так не умеет. Бачата, сальса, танго - есть в его крови, а балета нет. Но он тянется к Славке, его вдохновению, а заодно и к его губам.

- Разденешься? - шепчет Диего, понимая, что уже на взводе.

Отредактировано Diego Méndez (2021-03-11 21:36:47)

+1

7

За танцем слишком просто забыться. Кажется, хлопнет он ресницами - и вернется обратно в светлый класс или на сцену сразу, где вместо его собственного и максимум испанского взгляда пару тысяч, смотря по заполненности зала, популярности и раскрутки самой постановки. В место, где нет еще рака. Нет серьезных проблем и опустошенности. Диего тоже нет.
Поэтому очнуться от грез тоже очень просто. Помогают и камни под ногами, пребольно вонзающиеся в стопы. И растущая боль в бедре. И шлифовальная машинка, слабо напоминающая привычные русскому слуху звуки оркестра. Потом - вообще отсутствие музыки.
И потом Диего напоминает о себе прикосновениями, трогает за талию, за бедра, скользит по выступающим костям, пока Слава готовится крутить батманы и фуэте. А за ягодицами чувствуется горячий испанский член, он прижимается тесно, отвлекая и возвращая из реальности суровой в реальность на двоих. Они обмениваются взглядами, в мутном зеркале видно плохо, но воображение легко дорисовывает озорные искорки или горящее пламя. Член шевелится за мягкой тканью, твердеет, пока Слава подставляется пухлым губам, отступает под настойчивым захватом.

- Какой нетерпеливый, - говорит он со смешком, пропускает проворные испанские пальцы под резинку спортивок. – Может, поможешь, если так хочешь видеть меня раздетым?

Долой штаны, свободу телу! Извечный лозунг между ними и такая же извечная несправедливость, где Слава зачастую оказывается обнажен рядом с Диего. Спортивки падают в сторону, футболка следом, поднимая небольшое облачко пыли. Трусы остаются (но только пока), а бандажа нет, чтобы прикрывал растущее возбуждение, приходится краснеть под воображаемым внимательным взглядом и пытаться сохранить лицо. Звуков больше нет, музыкой теперь служит шумное дыхание прямо на ухо.

- Не хочу Чайковского, - шепчет он тоже, будто громкие голоса могут разбить камни вокруг. – Хочу слушать тебя. Может, ты умеешь петь?

Или – плевать на самом деле. Славе не помешал скрежет шлифовальной машинки. Не помешали и каменные осколки под ногами. Тишина тоже не помешает. Единственная возможная преграда – близость между ними, его твердость и руки на бедрах. Слава выдыхает и помещает их выше, под ребра, смотрит в зеркало, репетируя сначала в голове готовящееся своеобразное па-де-де и понимая, что он впервые за очень долгое время не в роли поддержки. Обычно он сзади, сжимает тонкие талии балерин. Впервые сцена настолько необычна и странна, впервые он сам настолько близок к партнеру во всех смыслах, что даже не отстраняется, продолжая спиной прижиматься к его груди. Потом – становится на полупальцы, чувствуя, как камешек пребольно впивается в твердые фаланги, как напрягается левое бедро, сразу твердея, будто покрываясь защитной оболочкой.

- Держишь? – спрашивает по-прежнему шепотом, доверительно отпускает руки Диего и свои ставит в четвертую позицию. Нога поднимается далеко в воздух и отводится в сторону.

В зеркале Слава впервые выше Диего. В зеркале в целом все удивительно и сказочно: крепкие руки на ребрах напряжены, словно желают раскрыть грудную клетку, короткие кудряшки аккурат над плечом, он отводит поднятую руку назад, задевая волосы испанца. Потом ногу опускает и крутится на полупальцах, чтобы развернуться лицом к Диего и руки поставить в позицию свою собственную – опускает ладони на плечи, медленно ведет вниз, задерживает на груди, восхищенно оглаживает через ткань футболки.

- Ты такой крепкий, - облизывает губы свои и его пыльные, опускаясь на пятки, и скользит руками дальше, вниз по ощупываемым кубикам пресса. Хочется, чтобы к череде плюсов прибавилось и умение танцевать – Слава на короткое мгновение представляет, как они вместе прыгают, порхают по сцене в стольких позах, что голова закружится определенно. Но, увы, вместо них другие позы, и не то чтобы Слава правда жаловался. Просто жаль, что в их номере он был абсолютом полным и всесильным на фоне Диего, даже с его безупречной фигурой, дающей фору половине (а то и больше, а то и его собственной) знакомых артистов балета.

Надо признаться: Слава хочет станцевать с Диего. Надо признаться еще и в том, что Слава просто хочет Диего – всегда, по умолчанию, вне зависимости от наличия/нет музыки, опухоли, разрушающей ногу и жизнь, и еще бесконечности факторов.
Поэтому так просто отвлечься самому, толкаясь бедрами навстречу и прижимаясь ближе, чувствуя, какой он восхитительно большой и горячий. Огладить ладонью следом, чтобы почувствовать еще и рукой. Сегодня, кажется, они еще не трахались – утренние шалости не в счет, оба проспали, опаздывали и успевали только обменяться поцелуями и пытаться противостоять настойчивым поползновениям партнера. Сейчас же наверстывают упущенное утром: поцелуй грязный во всех смыслах, руки путаются на теле, и прежде чем опуститься на колени, Слава наскоро расчищает пол от возможных осколков. Помогает слабо, когда один затаившийся врезается в кожу, но у них все равно своеобразная сцена, где зрителю нужно улыбаться. Слава лишь вздыхает, отпихивает камешек в сторону, свободной рукой спускает штаны сразу вместе с трусами, обводит языком влажную головку и смотрит вверх украдкой, придерживая у основания, прежде чем сжать губы вокруг пульсирующего органа.

+2

8

Диего никогда не был к танцу настолько близко. Даже когда танцевал. Даже когда видел, как танцуют другие. Сейчас он ощущает себя участником чего-то более значимого. Человек рядом с ним танцует не только внешне, но и в душе. Мендес чувствует это волнение, трепет и в то же время колоссальную сосредоточенность. Слава управляет своим телом, как дирижер оркестром. И когда он раздевается, то становится видно работу каждой мышцы. Тело не напряжено, наоборот, оно легкое и очень свободное. И в тоже время, оно как струна. Диего чувствует целостность, приподнимая Славку за талию вверх. Он не знает как правильно, но интуитивно ему нравится, да и в зеркале картинка очень симпатичная. Ему кажется, что между ними царит тайная гармония, которая позволяет понимать друг друга, более того - понимать все остальное. Все то, чего никто на свете не мог понять без них, потому что они оба принадлежат одной религии и одновременно одной и той же ереси: "ты для меня, а я для тебя".
Диего радостно. Радостно еще и потому, что эта радость возникает из ничего. Например, из-за мимолетной, будто бы случайно оброненной улыбки, которая озаряет лицо Славы, когда испанец ловит его взгляд в зеркале. В такие моменты пламя лица охватывает все тело. Вспышка и Диего становится одним лишь пламенем.

- Держу, - отвечает Мендес, нежно впиваясь подушечками пальцев в теплую кожу. А Слава аккуратненько обходит стояк, поднимая невероятно высоко ногу. Он был рожден для танца точно так же, как был рожден Диего для праздного образа жизни. Он не был создан для ежедневной тяжелой работы и был прекрасен в своей беспечности. Но вот Славик был настоящим трудягой, и теперь когда у него так много свободного времени, он мучается, пытаясь пристроить свою неугомонную душу и жаждущее физической нагрузки тело. Мендес же, глядя на русского, думает о том, как волшебно постоянно видеть перед собой того, на ком отдыхает взгляд. Иметь перед собой того, на ком отдыхают руки. Это ведь его они искали, переворачивая вверх дном весь мир. И когда нашли, застыли неподвижно на бледных бедрах, как две птички на краю гнезда. Едва ощутимое содрогание, едва заметный изгиб бедер - вот за что порой умирают и убивают. Теперь Диего это знал.

- Крепкий и твердый, - испанец смеется, давая Славе пройтись по фигуре, которую однажды отнимет болезнь. Наступит время и Диего придется принимать гормоны, от которых его, очевидно, разнесет. Его тело станет выглядеть уставшим и не таким красивым. Их многое ждет впереди, а потому так хочется сейчас жить только настоящим…
Ночью Мендес часто просыпается среди влажных от испарины простыней и видит Славу, бесстыдно раскинувшегося прямо у него перед глазами. Его запах приятно щекочет ноздри, а его вкус, особый, присущий только ему, заполняет пупырушки на языке и небе. Чтобы скрепить их союз, они обменялись одеждой. Теперь Славка гуляет в спортивках Диего, а он в Славкиной толстовке.

Испанец делает пару шагов назад, увлекая русского за собой. Тот уже на коленях. Штаны и трусы прочь. Мендес касается голыми ягодицами одного из своих творений на подиуме. Холод камня немного снимает жар, но не тушит пожар, который творится сейчас между ног. Нет ничего столь волнующего, как почувствовать, что ты готов ко всему, что ты даже можешь отказаться от всего, ради того, чтобы соединиться с ним. Печально лишь, что нынешние обстоятельства обретают высоту в силу неизбежности трагической развязки. Никто в такие моменты не хочет думать о смерти, даже тот, кто действительно обречен. Диего шумно выдыхает, когда горячий язык Славика касается возбужденной головки. Опускает взгляд и смотрит на русского немного растерянно, но с блаженным трепетом. Ему хочется рассказать ему, как он благодарен и о том, что умирает. Но вместо второго, испанец произносит только самое важное.
- Ты уже здесь. И мне опять очень хорошо.

Бывают моменты, когда он много шутит и его даже можно упрекнуть в отсутствии серьезности, но бывают моменты, когда Диего очень растроган и будто бы потерян в своих чувствах. Магия взаимопонимания рождает истинную близости.

Испанец закрывает глаза и придается ощущениям, легонько взъерошивая отросшие волосы русского. Он не тянет, не торопит, не принуждает. Позволяет Славе двигаться по собственному сценарию, воплотить все то, что он задумал. И лишь, когда до развязки остается совсем немного, Диего жестом просит русского подняться с колен. Целует его с удовольствием в очень влажные губы, проникает языком, ощущая привкус самого себя. Рука скользит под белье, стягивает его с упругой задницы, ласкает и пощипывает ягодицы. Удивительно, что прошло почти два месяца, а они все еще так горят друг другом. И самое удивительное то, что желание столь остро, даже не смотря на тяжелую терапию, которую они проходят. Силы поднимаются откуда-то из-под земли или же, наоборот, проникают в них из космоса.

Диего уступает Славе свое место, лицом к каменной статуе без глаз. Обходит сзади, гладит как котика по спине, призывая прогнуться в пояснице. Снимает обувь, наступая на задники, перешагивает штаны и белье, стягивает влажную на спине футболку.

- Очень ты прекрасен в таком ракурсе, - хвалит, мелкими поцелуями проходясь по ягодицам. Плюет на ладонь. Размазывает. Чувствует, как колечко мышц инстинктивно поджимается, но быстро вспоминает знакомые ласки, пропуская в себя пальцы. - Вдох-выдох, - тихонько посмеивается испанец, приставляя член к анусу. Бьет им по нему парочку парочку раз, а затем плавно входит, направляя рукой. Идет привычно туго. Потому он не торопится. Все-таки слюна не самая нежная смазка. Однако не выходит, просто протискивается, ощущая как растягиваются мышцы, постепенно пуская его в Славку.

- Не слишком больно? - спрашивает, расслабляюще поглаживая поясницу.

+2

9

Пять минут назад он танцевал.
Минуту назад крепкие руки обхватывали талию, помогая, поддерживая, освежая в памяти прошлое слишком далекое и давно позабытое, казалось бы: в расцвете своей молодости педагоги так же держали его за талию и одновременно совсем по-другому - нет чувств, эмоций и близости, с испанцем же у них одна проблема, один кислород и мир на двоих.
Год, полгода назад не было ни танцев в мастерской, ни понятия “они”. Проблем тоже не было осознаваемых, они, видимо, тогда только зарождались и созревали, медленно разрастались по всему телу, отравляя его методично, пуская корни прочнее и глубже, чем корни ели Тикко или любого из старейших деревьев.

Поэтому сейчас он прерывает отсчет и ставит мир на паузу. Пусть снаружи распускаются войны или наоборот, гудит транспорт и люди, рождаются тоже люди, тоже люди умирают, жизнь-смерть не стоит на месте, но в большом коттедже, который точно есть на карте со спутника, в большой и светлой мастерской, которой на карте уже нет. И их нет. Нет наслаждения, разливающегося по телу, нет страсти, от которой дышать становится жарко.

Но карта не нужна. Слава прокладывает себе путь сам, ориентируясь по памяти и старым невидимым влажным следам и отпечаткам пальцев: сжимает губами, вбирает в себя глубже, мерно двигает головой. Диего не помогает и не контролирует, лишь опускает руку на голову не чтобы темп задать как всегда и нет одновременно, только чтобы погладить по уже не лысой макушке. Его советы помнятся и без того слишком хорошо: Слава временами проталкивает член за щеку, или ведет языком по яйцам, или лижет от основания вверх по всей длине, или посасывает головку, будто сладчайший леденец. И если пульсация на губах и легкое подрагивание бедер под рукой служит наградой и доказательством, то уже можно считать себя твердым хорошистом (как минимум).

Наград больше нет. Диего редко кончает в рот. Так и сейчас: просит подняться одним лишь жестом, набрасывается с поцелуями и освобождает изнывающий член от оков белья. Слава довольно жмурится, как кот, и едва ли не урчит от удовольствия, подаваясь вперед, языком ища испанский, пальцами находя и оглаживая острые лопатки, хватаясь за широкие плечи. Минутная-пару-пяти (десяти?) близость, чтобы потом отстраниться, приближается к статуе. Она его тоже наверняка невзлюбит, даже несмотря на отсутствие зрения - каменные органы чувств все понимают, когда он животом к подиуму прислоняется, прогибаясь в спине. Холод неприятно колет кожу, а теплые руки, наоборот, согревают.

- Не могу сказать того же, вообще тебя не вижу. Только... его. Или ее, - говорит медленно, без горечи и обиды, облизывая чуть припухшие от поцелуев и пересыхающие по щелчку пальцев губы. Пальцы теперь чувствуются на бедрах, на ягодицах, и Слава шире раскрывает ноги в одно мгновение, во второе уже дышит покорно и старательно расслабляет мышцы, а в третье низкий гортанный стон (его? испанца?) слетает с губ и касается ласкающе слуха.

Это больновато, как бывает каждый раз, когда нет смазки и презерватива, что становится уже почти постоянством, вместо них - лишь слюна и магия, не иначе, ведь Диего по-прежнему большой, а Слава по-прежнему достаточно узкий, чтобы привыкнуть к размеру. Одновременно это слишком чувственно, с защитой ощущения не те. Приходится самим прорывать себе путь наверх, навстречу наслаждению, а Диего на счастье оказывается заботливым любовником, желая выторговать удовольствие еще и для партнера.

- Все хорошо, - мотает головой Слава, убеждая себя и его.

“Все хорошо” звучит и позже раз, другой, но уже мысленно, когда еще неприятно, когда они оба еще привыкают и когда Диего медленно двигает бедрами с первым толчком, возможно со вторым или третьим - Слава забывается и опять перестает считать, когда темп нарастает. Такой красивый минут десять назад подиум начинает царапать кожу живота, приходится подложить руку, а второй схватиться все-таки за скульптуру. Она вполне может презрительно скривиться и в отместку покрыть ладонь слоем пыли, а он все простит, пока руки испанца сжимают поясницу, придерживая для себя. Внутри все сигналит, напоминая о необходимости обязательно принять душ после. Но еще больше - сжимается. Твердый член бьется в такт толчкам, требуя разрядки. Слава чувствует ее приближение, стонет жадно, бросает взгляд из-за плеча.

- Диего, - звучит шепотом и просяще.

Испанец поймет. Понял бы даже без слов, прочитал бы в одном лишь взгляде или вскользь брошенном движении. Они порядочно изучили привычки друг друга за пару месяцев, а Диего и вовсе тщательно, по кирпичикам выстроил каждую привычку Славы. Это не мешало хотеть видеть его, иметь возможность прижаться ближе и кончить с именем на губах, которое можно простонать в перерывах между поцелуями. Слава периодически сомневался поэтому, чем же он болен больше: остеосаркомой ли или все-таки Диего? Он стал одержимостью.
Поэтому он так просто отвлекался от балета. Поэтому сейчас он обхватывал холодную статую, в каменной поверхности которой читались следы испанца. Диего собрал осколки старого и создал новую версию Славы.

+2

10

Когда Диего сообщили, что у него рак. Он сказал: "Вы что, шутите?". Губы врача дрогнули и поджались. Мендес до сих пор помнит этот момент. Узкая полоса губ и легкая дрожь, когда говорят двадцатисемилетнему парню, что у него на МРТ разглядели два пятна на головном мозге.
- И что мне теперь делать?
- Я выпишу направление к онкологу.
- Это точно рак?
- Большая вероятность, что да. Нужно сделать спинномозговую пункцию, но ее назначит онколог.
Обыкновенный терапевт тут бессилен. Вот он стремительно и сплавляет Диего дальше к врачу, чью специальность даже страшно называть вслух. А он ведь просто почувствовал себя плохо за рулем, успел съехать на обочину, прежде чем случился приступ, походивший на эпилептический припадок. До этого он месяц страдал от постоянных головных болей. Брат настоял пройти обследование. Прокручивая сейчас немного назад, Диего сам переставал сомневаться, что у него именно рак. Кажется, что это более, чем очевидно. Но он отказывался верить и даже после результатов РКТ и люмбальной пункции. У гребанного рака, который испанец подцепил, была чертовски непродолжительная выживаемость. Он хотел бы любой другой рак. Но выбирать не приходилось.
У Славы была своя история. Не менее трагичная. Других тут и не может быть. Особенно, учитывая и без того короткий век артистов балета, русский лишился возможности идти к своей мечте слишком рано. Она ведь только начала сбываться. Парень из далекой холодной России - первый солист балета Сан-Франциско со всеми задатками стать премьером. Все это херила опухоль, плотно засевшая в кости левой ноги. Одно вот такое темное пятнышко, которое способно полностью уничтожить планы на жизнь. И все теперь больше не станет прежним. Вместо витаминов, которые раньше ленился пить, у тебя теперь тонны таблеток - для аппетита, для сна, для снятия усталости, против тошноты и для того, чтобы ослабить боль. И разве может случиться более важное, кроме хороших анализов? Оказалось, что может. Эти двое нашли друг друга на самом краю бездны. Оба цеплялись за воздух, а в итоге нащупали руками нечто более значимое, чтобы зацепиться за этот мир и устоять.

Слава терпеливый. Это все балет его выдрессировал. Диего чувствует же, что больно, а русский продолжает обманывать, отрицательно качая головой. Для испанца удовольствие смешивается с тупой болью, но он любит это ощущение. Он копит слюну и плюет на ствол, вошедший пока только на половину. Продолжает плавные движения вперед, потому что обратно не идет - мышцы сжались плотным кольцом. Останавливается, даёт им привыкнуть.

Голова кружится. И тут никогда не поймёшь от эмоций или от чего-то другого. Мендес подхватывает Славу под грудную клетку и тянет к себе, чтобы тот выпрямился. В этот момент испанец входит уже полностью, вздрагивая всем телом от удовольствия, заполняющего каждую клеточку. Он обнимает русского, плотно прижимая его к себе, целует в приоткрытые губы, захватывает зубами нежную кожу шеи.

- Быстро ты, - улыбается, ловит прямо ртом тяжелое дыхание и заодно молящую просьбу. До этого Славка так отчаянно цеплялся за статую, что Диего побоялся, что он ее уронит на себя. Даже не смотря на то, что она вроде как надёжно закреплена на подиуме. Поэтому от греха подальше.
Испанец придерживает русского, трахая его мелкими, но частыми движениями бёдер. Им бы, конечно, переместиться на кровать или хотя бы на диван… Прямо таки группа здоровья. Но ведь такое удовольствие заниматься сексом там, где тебя застает желание и похоть! Идёт также тяжело, но Славка все равно умудряется расслабиться. Мендес же готов рычать насколько ему кайфово. Однако он сбавляет темп, чтобы заняться партнером. Член Славы, как по волшебству оживает во влажной ладони. Диего оборачивается, ловит отражение в зеркале своей спины и в особенности задницы, которая трудится хоть и не быстро, но прилежно.

- Напомни мне потом полежать, - тихо посмеивается испанец, а затем начиная двигаться в унисон с рукой. Слишком хорошо, чтобы прекратить. Даже, когда в шею ударяет острый разряд и ползёт к голове. Не обращает внимание, лишь плотнее прижимается к Славке и интенсивней ласкает его член. Кусает шею, кусает мочку уха, потягивает языком за колечко в ней. Мир плывет перед глазами. Но прежде Диего успевает выйти из партнера и кончить, спуская на крепкие ягодицы.

- Черт, прости! - то ли ругается, то ли извиняется. В глазах темно. Он не планировал кончить раньше Славки. Подбирает свою футболку с пола, вытирает ей сперму с русских ягодиц, затем с собственного члена.

- Иди ко мне.
Разворачивает русского лицом к себе, запуская руку между его красивых ног. Дрочит быстро, поддерживая другой рукой за спину. Он бы сейчас и на колени опустился, да только голова кружится. Кажется, он переоценил свои силы и его все ещё не отпустило после утренней химии. И тем немее, нужно завершить начатое. Славка должен получить свою наградку. И когда это происходит, Диего сам тяжело дышит, возможно, даже более шумно, чем русский.

Он устал. Казалось бы, короткий забег, но что-то не то с головой и силами. Естественно, Мендес скрывает. Все эти немощные признания совсем не в его стиле. Потому держится молодцом. Вытирает испачканную спермой ладонь о всю тоже футболку. Протягивает ее Славе, как полотенце. Замечает на ткани алые разводы. Пиздец.

- Не разрешай мне больше это делать без сказки, - виновато целует в губы и шатающейся походкой ретируется к кулеру, чтобы попить водички.

Отредактировано Diego Méndez (2021-03-15 00:41:17)

+1

11

Больно,
больно,
больно
звучит каждый раз, будто мантра. Будь Славе в промежутке от нуля до двух-трех лет, или в дошкольном возрасте, или в одиннадцать и потом чуть ли не каждый день вплоть до сегодняшнего дня, с каждым резким толчком. И одновременно настолько классно, что от контраста разрываешься на две части буквально. Диего кусается. Диего плотно сжимает. Диего натурально вбивается и совсем не щадит. Слава думает, что наверняка останутся неровные борозды, несмываемые следы: от скульптуры, от подиума, от зубов и крепкой хватки, еще больше – от самого присутствия. Даже несмотря на твердую кожу партнера, испанец все равно умудряется забраться поглубже и оставлять свои отпечатки изнутри, более стойкие и несводимые, чем простые засосы или сперма. Первое лечит время, последнее можно стереть случайно попавшейся под руку футболкой.

Что Диего и делает, пока Слава готовится к продолжению и собственному оргазму. Хочется ответить, но в условиях срывающегося голоса получается лишь жалкое:
- Сначала душ или ванну принять, полежать потом… м-м.

Еще и в тех условиях, когда проскальзывает шальная мысль, что его опять поматросят и бросят с пульсирующим  членом, вынуждая удовлетворить себя самому. От дрочки своей же рукой ощущения не те тоже, поэтому когда испанец поворачивает его к себе и ныряет рукой вниз, Слава может только продолжать сжимать пальцами края подиума, не желая оцарапать помимо живота еще и ягодицы, а свободной притягивает к себе Диего, кусает шею будто в отместку. Сразу же зализывает место укуса. Ведет языком вверх по челюсти и к уголку губ, целует жадно, требовательно, кончая, как и хотел, пусть и без чужого имени, но в перерывах между поцелуями, ловя свое и его дыхание.

А потом часы бьют двенадцать раз, волшебство развеивается. Поцелуй разрывается. Принц отстраняется и вытирает его все той же испорченной футболкой. Члены опадают. Живот краснеет. Вместе с ухом, мочкой и шеей наверняка.
Футболка – тоже. Слава замечает и это, и то, как меняется выражение испанского лица, впервые за долгое (или вообще) время кажется… извиняющимся? Он не успевает ни подставить губы, ни тем более поймать, остановить, пока испанец удаляется. Между ног саднит – Слава понимает в первое же мгновение, приседая, чтобы поднять уцелевшее белье партнера, спортивки обоих и оставшуюся футболку. Собственные белоснежные некогда трусы остаются лежать в пыли, поэтому срам приходится прикрыть только штанами и, чуть подумав, натянуть через голову футболку. И только потом идет на свет чужих ягодиц.

Походка получается такой же неровной, неспешной и осторожной, но на счастье испанец остается у кулера. Слава набирает воду и отпивает из того же стаканчика, потом впихивает обратно в руки Диего и опускается на колени опять. Это уже входит в привычку, но сейчас – впервые, наверное, не в пошлых целях. Аккуратно придерживает за лодыжки, продевая ноги в белье, потом в штанины, одевая партнера, поднимается, закрепляя одежду на бедрах. Торс остается неприкрытым, но это и не нужно – Славе нравится и всегда нравилось разглядывать его фигуру и рельефность. Еще больше – за два месяца научиться поднимать взгляд выше и находить что-то большее в лице, в карих глазах, в улыбке на пухлых губах.

- Я занимался балетом больше половины жизни, - начинает Слава осторожно, протягивая руку, соединяя пальцы. – Ты не испугаешь меня отсутствием смазки.

Он подается ближе, скользит щекой по щеке дальше, пока не опускает острый подбородок на прямые плечи. Это еще ново для Славы, чувствовать близость после секса, сокращать расстояние добровольно, но в глазах напротив сквозит – что? сожаление ли? боль? то, к чему еще не привык совсем. Проще так, вслепую находя стаканчик и оставляя сторону, чтобы удобнее было прижаться ближе и обхватить обеими руками, разрывая зрительный контакт по уважительной причине. Когда-нибудь он научится с этим справляться,.. наверное. Хочется верить, хочется надеяться, что помощь будет не только односторонней.

- Или тебе не понравилось?

А мир же постепенно отмирал. Слава обнимал испанца и следил за оживавшим движением пылинок, за едва заметным шелестом листвы и травы за окном, за неподвижными статуями и их воображаемыми холодными взглядами. Чуть поворачивал голову, находя начатую сегодня работу. У нее нет глаз, и так гораздо, бесконечно проще – Слава знал и понимал, что с ними смотрела бы так же неодобрительно. Он отнимал у них Творца и Хозяина даже здесь, на их территории. Чувствовалась несправедливость, но мир в целом был несправедлив ко всем: к простым и не очень людям, к экс-артисту балета, к холодному камню, даже к любимцу судьбы. Приходилось справляться самим или же сетовать, винить окружающих – так было проще. Так делал и сам Слава. Так поступали и скульптуры…
О, он определенно сходит с ума, очеловечивая кусок мрамора, гранита, бетона, цемента и не только.
Ирония в том, что без Диего он бы и не понял своих ошибок.

- Покажешь мне, как ты работаешь? – шепчет испанцу на ухо и кивает в сторону табуретки. – Я же прервал тебя. Хотел увидеть тебя в процессе, а сам больше разглядывал статуи…

+1

12

Водичка приятно освежает. Снимает сухость во рту. После химии невозможно хочется пить. Настоящая Сахара: обветренные губы, мелкие язвочки на языке. После третьего курса будет четвёртый, за ним пятый и так до тех пор, пока в химии будет хоть малейший смысл. А потом, однажды, все закончится. Вообще все. Не будет больше ни таблеток, ни боли, ни Славки. После смерти - новая жизнь или вечная тишина. Диего чувствует, что сильно разогнался перед финишной прямой, но на остановки нет времени. Им еще слишком много нужно успеть.

Слава отпивает из его стакана. Уже успел одеться. Его привычка. Сразу после секса он спешит что-то напялить на себя. Мендес уже привык. Хотя в ласках у них явно наблюдался прогресс. Они стали чаще тереться щеками, просто соприкасаться телами и зависать в прикосновениях друг к другу. К динамике добавилась статика. Это когда ничего не делаешь, но испытываешь трепет, находясь рядом с партнером.

Русский опускается на колени. Испанец смотрит на него немного вопросительно. А, нужно одеться. Он улыбается. Наступает в нужные отверстия, чтобы Славик мог сначала вернуть на место нижнее белье, а затем и штаны. Шнурок на бедрах затягивает туго, как корсет. Диего сдавленно хихикает, а затем ослабляет, заботливо завязанный бантик. Целует Славу в губы. Смотрит ему в глаза, пока тот не отводит взгляд, как кошка.

- Если любишь грубый секс, то так и скажи, - легонько щелкает русского пальцами по носу. - Меня на последнем обследовании неплохо поимели. Куда только не заглядывали. Кажется, после такого доктор был просто обязан на мне жениться.

Сейчас Мендес смеется. Ко всему привыкаешь. Когда серьезно болен, то твое тело больше тебе не принадлежит. Оно становится общественным достоянием. Нужно быть готовым, что всем врачам будет интересно изучить его, заглядывая даже в самые интимные уголки. Хотя в больнице не существует понятия “интимность”. Диего это понял, когда его начали готовить к операции. А после нее он вообще перестал контролировать ситуацию. Не было сомнений, что Слава прошел в этом плане какой-то другой путь. С этой дорожки не свернуть. Там все очень хитро устроено.

- Шутишь? Ты же видел, что я кончил через пару движений, как подросток. А я на таблах. И примерно раз в две недели мой онколог спрашивает нет ли у меня проблем с либидо. Я в следующий раз тебя с собой возьму, как доказательство. Познакомитесь.

Славка здорово помог ему раскачаться. После операции у Диего действительно были проблемы. Мозг через раз посылал в член необходимые сигналы. Но мало-помалу организм вспоминал как надо. Сначала вернулась утренняя эрекция, а затем и все остальное. Хотя таблетки Мендес продолжал пить. Те, что были выписаны на подобные случаи. Не хотелось бы снова все проебать.

- Не уверен, что смогу сконцентрироваться, - говорит испанец, кивая в сторону скульптуры, над которой пытался работать, прежде чем Слава затанцевал перед зеркалами. На самом деле, он сразу понимал, что навряд ли сможет. Когда русский рядом, то вообще сложно абстрагироваться и переключиться на что-то другое. Просто не хочется. Скульптуры больше не имеют значения. Как и многое другое. Пару дней назад одна из его работ уехала на выставку в Нью-Йорк. Диего попробует закончить еще одну. Есть примерно неделя.

- Давай в другой раз. Я свяжу тебя и положу на этот диван. И накрою сверху чем-нибудь. Иначе все равно буду отвлекаться. Ведь, если ты будешь связанным, то могу не обуздать свои фантазии.

Как же многое хочется успеть, пока есть время, а главное, силы. Мендеса мутило. Он набрал еще водички. Сделал глоток и он застрял в горле.

- Вернемся в спальню. Хорошо?

Едва поднявшись наверх, Диего поспешил в ванную, не успевая закрыть за собой дверь. Его снова рвало. Кудри прилипли к влажному лбу. На этот раз в желудке вообще ничего не было. Слюна, желтовая желчь, сухие спазмы, которые раздирали горло. Никто не хочет, чтобы его видели таким. Он сидел перед унитазом, стараясь справиться с ситуацией и головокружением.

- Ничего. Скоро пройдет, Славка,
- выдавливает из себя, стараясь улыбнуться. - От этого препарата мне всегда хреново.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » время любить, не время разбрасывать бомбы


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно