внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост:
северина дюмортье
считать падение невесомых звезд и собственные тяжелые. собственные — они впитывались в тебя сладострастным искушением, смертельным ядом; падения собственного духа... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 23°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » и сердца самый яркий свет отдай;


и сердца самый яркий свет отдай;

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

https://i.imgur.com/J3FMnlw.jpg https://i.imgur.com/7K4E6Nt.jpg https://i.imgur.com/dsNDwIe.jpg

[NIC]Jean Kirstein[/NIC][AVA]https://funkyimg.com/i/3b9ps.gif[/AVA][LZ1]ЖАН КИРШТЕЙН
profession: солдат разведкорпуса[/LZ1]

+1

2

Ты должен выкладываться на полную, если хочешь попасть в Военную полицию, - этот назойливый внутренний голос не дает спуску и невероятно раздражает. Будто бы я и сам не знаю, что должен оказаться в десятке лучших выпускников кадетского училища, чтобы обеспечить себе спокойную и безбедную жизнь во внутренних землях, - каждый раз отвечает самому себе и тут же раздражается еще больше, находя все эти разговоры с внутренним голосом страшно глупыми.

Неужели медленно схожу с ума? Неудивительно. Разве можно оставаться хладнокровно спокойным, когда инструктор Шадис только и делает, что называет всех сопляками и кормом для титанов? Кирштейн никак не может припомнить случая, когда этот суровый и всегда чем-то недовольный человек относился к новобранцам хотя бы немного снисходительно. О похвале, которую изредка хочется получить за старания и сбитые в кровь костяшки, речи и вовсе быть не может.

- Не отставай, Жан, - в плечо, с которого почти что съехала лямка рюкзака, прилетает чья-то ладонь. Неожиданный толчок - легкий, но ощутимый - заставляет парня пошатнуться и в последний момент предотвратить падение в огромный сугроб. Нога, которую кадет успевает выставить вперед, едва ли не по колено уходит в рыхлый снег, хотя идущие впереди товарищи протаптывают кривую тропинку и немногим облегчают движение. - буря усиливается.

Рядом с ним, поравнявшись, появляется чем-то явно взбудораженный Милиус. Его светлые волосы торчат из-под капюшона, спадают на лицо и наверняка закрывают весь обзор, а когда парень пытается неловко сдвинуть их в сторону варежкой - еще и покрываются налипшим снегом.

- Чему это ты так радуешься? - откровенное непонимание пробуждает справедливый интерес. Да и безобидная болтовня, раз уж на то пошло, неплохо отвлекает от царящего в голове хаоса, заметно убивая время, проводимое в утомительной дороге до лагеря.

- Люблю снег, - беспечный ответ Милиуса, коротко пожавшего плечами, удивляет привыкшего к теплу и комфорту Кирштейна. Он что, серьезно сейчас? Мальчишка, словно почувствовав замешательство товарища и отпечатавшийся на вытянувшемся лице немой вопрос, принимается объяснять причины своего пламенного восторга от завывающей вьюги, остро кусающего покрасневшие щеки мороза и бесконечных белых сугробов.

Зельмски рассказывает о том, что родился в холодный пору, когда землю уже покрывал легкий белесый налет; делится воспоминаниями о том, как в детстве любил выстраивать из снега огромных снеговиков, а потом, представляя, что это титаны, беспощадно разбивать их деревянными мечами, сделанными отцом. Постепенно их разговор уходит в иное русло, затрагивает нависшую над человечеством опасность и плавно перетекает в выяснение предпочтений, касающихся выбора подразделения. Жан не торопится объясняться перед мальчишкой, не хочет приводить убедительные доводы того, почему хочет отправиться в Военную полицию, тогда как большая часть товарищей метит в Разведкорпус. Самоубийцы, - этого он вслух тоже не говорит.

- Ребят, - запыхавшийся и взбаламученный Армин с трудом передвигает ноги, запинаясь о рыхлый снег. От падения его спасает грудь Кирштейна, в которую пацан упирается ладонями, наклоняет голову так, что мех на капюшоне проезжается по подбородку, и несколько раз шумно вздыхает. - вы Микасу не видели?

Упоминание девчонки вкупе с тревожным голосом Арлерта заставляют машинально напрячься. Жан хмурит брови и поджимает губы, отнюдь не терпеливо дожидаясь объяснений.

- Что не так?

- Я думал, что она ушла вперед, догнала Эрена, но и он ее не видел.

- Это же Микаса, - подает голос Милиус. - вряд ли с ней что-то могло случиться. Может, она просто ушла дальше. Пойдем. Я уверен, что твоя подруга найдется быстро. - он подбадривает Армина, а затем, прежде чем пойти вперед, оборачивается и просит Кирштейна не отставать.

- Да знаю я, - нервно отмахивается, чувствуя себя сопливым ребенком, которому обязательно нужны наставления взрослых. Это бесит.

Проходит порядка десяти минут, грозный вой промозглого ветра, поднимающего в воздух клубы вихрем закручивающегося снега, становится все сильнее, когда замешкавшийся Жан почти что физически ощущает чье-то присутствие. Обернувшись, всматривается в смыкающуюся позади темноту, среди которой вдруг очерчивается силуэт.

- Микаса? - он, сощурившись не то от замешательства, не то от остервенело бьющих по лицу острых хлопьев снега, цепляет взглядом сначала темно-красный шарф, а уже потом знакомое лицо. - Ты почему здесь? Армин, наверное, уже всех на уши поднял.

Им ни в коем случае нельзя отставать от группы. Каждая секунда промедления может стоить жизни, ведь при такой погоде замерзнуть посреди леса - раз плюнуть. Усиливающаяся метель умело заметает следы и прекрасно скрывает даже от самого внимательного взгляда блеклые точки фонарей, покачивающихся в руках некоторых кадетов.

Как же хочется поскорее оказаться в тепле, снять с себя эту тяжелую куртку, смахнуть с волос холодный снег и отогреться парой-тройкой чашек горячего черного чая. У Саши наверняка найдется что-нибудь съестное, незаметно украденное из общей кладовой. От мыслей о еде живот неприятно бурчит; от понимания, что до лагеря еще идти и идти, становится тошно.

- Как это ты оставила Эрена без присмотра? Он ведь, - чертов смертник. - опять ввяжется в какую-нибудь передрягу.

Эта его "прекрасная" особенность невероятно бесит.
Из-за нее под раздачу попадают все остальные.
[NIC]Jean Kirstein[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/FGLqyEU.gif[/AVA][LZ1]ЖАН КИРШТЕЙН
profession: солдат разведкорпуса[/LZ1]

Отредактировано Raphael Suarez (2021-03-20 15:51:29)

+1

3


Из-за угла послышалось копошение.

Микаса, быстро среагировав на звук, повернула голову и, сощурив темные глаза, поглядела на ствол большого крепкого дуба. Он был черным, как небо над головой, и совершенно не вписывался в общий пейзаж бесконечного белого цвета. Если слух ее не подводил, то подозрительный шорох доносился именно из этого странного дерева, древнего и мрачного, внушавшего величественный ужас одним только своим видом. Его длинные когтистые ветви, раскинувшиеся на несколько метров, осклаблялись и огрызались, скалились. И вот что странно: это было единственное дерево в округе, на котором не лежал снег. Иные, гляди, кутались снегом, как теплым серебристым одеялом, и крепко спали, видя седьмой сон, а этот дуб… Микаса подумала, что он похож на медведя гризли, разбуженного посреди спячки. И, как невыспавшийся медведь, дуб сердился и злился, раздражался и страшно хотел есть.

В нерешительности Микаса подошла ближе и с плохо скрываемым любопытством присмотрелась к шершавому, покрытому многочисленными ссадинами, стволу. И вдруг взгляд зацепился за небольшое отверстие, похожее на дупло; Микаса привстала на цыпочки, заглянула в дыру размером с кулак и не сдержала улыбки, когда познакомилась с тамошними жителями. Это были две белки. Они насторожились и вытянулись, когда встретились взглядом с незваной гостьей, а потом трусливо забились в самый дальний угол. Микаса, извиняясь за вторжение, оставила в дупле большой кусок черствого хлеба, искренне надеясь, что он поможет скоротать белкам не только этот холодный вечер, но и эту холодную зиму.

А когда Микаса оглянулась, то с ужасом обнаружила, что все ушли. Что ж, она сама виновата; вздохнув, Микаса Аккерман посильнее закуталась в темно-красный шарф, подаренный Эреном, и спряталась в теплый, отороченный густым белым мехом, капюшон. Необходимо как можно скорее выйти на след товарищей и возвратиться в штаб, иначе она рискует провести ночь под открытым небом. А под открытым небом ночевать все равно, что среди титанов: результатом станет летальный исход. Смерть.

Ухватившись за лямки собственного походного рюкзака, Микаса ускорила шаг, но встретила сопротивление в виде холодного северо-западного ветра. Он беспощадно бил прямо в лицо, заставляя щурится и жмурится, прятать слепые глаза под съехавшим капюшоном. Снег, до этого спокойными хлопьями падающий с неба, превратился в острые иглы, впивающиеся в красные от холода щеки. Больно до остервенения.

Через десяток минут нескончаемой борьбы с метровыми сугробами, в которые Микаса погружалась по пояс, она поняла, что не чувствует ног, но вместо паники собралась с силами, с мыслями и попыталась вспомнить, проходила ли это дерево. Да, проходила; значит, она двигается в правильном направлении, просто тропинку занесло снегом, что вовсе неудивительно при таких погодных условиях. Вздохнув, Микаса покрепче ухватилась за лямки рюкзака и, как таран, пошла вперед. Не то, чтобы она сильно устала, но… передохнуть бы не помешало. Даже для нее это путешествие было не из легких.

В конце концов, ее старания увенчались успехом: вдали замелькал тусклый огонек одинокого фонаря. Микаса ускорила шаг, насколько это было возможно, и через несколько минут поравнялась с Жаном. Она запыхалась от быстрого шага, почти что бега, и сейчас силилась восстановить дыхание. С приоткрытых губ то и дело срывались густые клубы серого дыма; они быстро растворялись на холодном колючем ветру.

— Микаса? Ты почему здесь? Армин, наверное, уже всех на уши поднял, — Жан переступил с ноги на ногу и, наклонившись, заглянул в девичье лицо. Микаса подняла голову, посмотрела в глаза напротив и неловко промолчала, не находя, что ответить. — Как это ты оставила Эрена без присмотра? Он ведь опять ввяжется в какую-нибудь передрягу, — фыркнул он. Жан никогда не любил Эрена, об этом все знали.
— Я сошла с тропы и заблудилась, — призналась Микаса осипшим от холода голосом. В горле предательски першило, на языке чувствовался металлический привкус, а волосы, что выглядывали из-под капюшона, заледенели и покрылись инеем. — Спасибо, что подождал меня.

Они двинулись вперед, с трудом преодолевая сопротивление ветра, но не прошли и двадцати метров, как остановились, словно вкопанные. И Микаса, и Жан уловили грохот, доносящийся откуда-то с неба. Они синхронно, словно по солдатской команде, вскинули головы и поглядели вверх; сверху на них глядела, жадно разевая белую пасть, большая куча снега. Она неслась с огромной скоростью, обещая погрести под собой два тела, виноватых лишь в том, что оказались не в том месте и не в то время.

И она погребла.

[NIC]Mikasa Ackerman[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/4IXUXny.jpg[/AVA] [LZ1]МИКАСА АККЕРМАН
profession: солдат разведкорпуса;[/LZ1][STA]да будет могуч и прекрасен бой, гремящий в твоей груди[/STA][SGN][/SGN]

Отредактировано Lis Suarez (2021-03-27 14:35:18)

+1

4

Где этот чертов штаб? Когда мы уже до него доберемся? Сколько еще таранить эти неприступные сугробы, с каждой минутой становящиеся все больше и больше? Кто будет отпаивать меня горячим чаем, если после этого марш-броска в гости нагрянет простуда? Все эти вопросы все чаще и чаще всплывают в сознании Кирштейна, устало переставляющего ноги, чуть ли не по пояс утопающие в снежном покрове. Заунывная мелодия голодного ветра не прибавляет энтузиазма, а вот испытывать колкие укусы на открытых участках кожи заставляет систематически. Жан ежится и прячет нос под обмотанным вокруг шеи черным шарфом, а капюшон надвигает едва ли не на глаза, тем самым лишая себя какого бы то ни было обзора. Да и какой тут может быть обзор, когда дальше вытянутой руки ничего толком не видно? Хорошо хоть, что маячащие впереди вкрапления фонарей еще не до конца скрылись за плотной пеленой метели и служат своего рода маяком, чтобы заметно отставшие курсанты не сбились с пути и окончательно не заблудились.

- Спасибо, что подождал меня. - негромко благодарит девчонка, и Кирштейн незаметно усмехается, находя в этом невыгодном со всех сторон положении нечто поистине очаровательное. Когда еще они, особо не контактируя на тренировках и во время отдыха, могут остаться наедине? Когда еще ему, тайно питавшему самые теплые чувства к зацикленной на Йегере девчонке, удастся исподтишка полюбоваться симпатичным лицом, иссиня-черными волосами, кажущимися такими мягкими и будто бы шелковистыми, и тревожными, а оттого еще более привлекательными, взглядами? Он, в конце-то концов, испытывает справедливую ответственность за жизнь Микасы, потому что никого другого поблизости не наблюдается. Это приятно греет чувство собственной важности, но от промозглого ветра, впрочем, не согревает.

- Надо скорее догнать остальных, - предлагает, но голос бессовестно приглушается раздавшимся грохотом. Он, угрожающе приближаясь, заставляет растерянно вертеть головой в поисках источника шума и где-то на подкорке сознания дожидаться самого скверного исхода. Жан уводит взгляд следом за Микасой и цепенеет от ужаса, когда замечает самую настоящую лавину, несущуюся в их направлении со смертоносной скоростью. Уйти, а уж тем более убежать, им по понятным причинам не удастся, но и оставаться на месте - то же самое, что стоять и дожидаться, когда огромная пасть титана сомкнется на податливом теле и с причмокиванием раскусит напополам.

Замерзший Кирштейн соображает туго, но, будто в противовес перспективе сгинуть под завалом снега вместе с девчонкой, реагирует быстро: резко подавшись в сторону Микасы, он неловко обхватывает руками скрытую тяжелой курткой талию и, навалившись собственным телом, роняет в сугроб прямиком за широким деревом, которое не служит неприступной преградой для сошедшей лавины, но от трагичной смерти все-таки спасает, немного замедляя скорость несущейся массы. Руки, ровно как и колени, нашедшие упор под рыхлым снегом, остаются по обе стороны от девчонки, - от тяжести, навалившейся сверху столь неожиданно, все тело начинает неприятно ныть и справедливо дрожать, но горячее дыхание Аккерман, касающееся щек, является хорошим стимулом держаться. Лицо Жана непростительно близко к ее лицу; его капюшон служит невнятным укрытием и избавляет от необходимости отплевываться от давящего сверху снега и вдыхать снежную пыль, способную забить легкие и лишить возможности нормально дышать; его нос почти что касается бледной щеки.

- Ты в порядке? - он медлит еще какое-то время, а потом предпринимает попытку приподняться, выпрямляет чуть согнутые в локтях руки, но встречается с сопротивлением: их завалило едва ли не под метровым слоем, а резкая боль, пронзившая правое подреберье, заставляет сдавленно выдохнуть и тихо прорычать. Приходится приложить немало усилий и терпения, чтобы с трудом, но все-таки выбраться на поверхность. До долгожданного, пусть и дьявольски холодного, свежего воздуха, болезненно наполнившего легкие, Кирштейн добирается спустя нескольких долгих минут. Он помогает Микасе выбраться прежде, чем обессилено валится в сугроб, часто и рвано дыша, морщась от боли и не представляя даже, что делать дальше.

Они беспощадно отстали от группы. Наверное, уже оказались в списках без вести пропавших под лавиной курсантов. Сколько их не было? Час? Два? Три? Создается впечатление, словно все десять.

- Дорогу завалило, да? - с плохо скрываемой надеждой, что Микаса заявит обратное. - Мы покойники.

Разве таким умозаключениям тебя учили все это время, Кирштейн? Сдаваться, даже не попробовав бороться? Если так, то чертов смертник был прав: ты просто трус. 
[NIC]Jean Kirstein[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/FGLqyEU.gif[/AVA][LZ1]ЖАН КИРШТЕЙН
profession: солдат разведкорпуса[/LZ1]

+1

5


Страх холодком заскользил по шее и проворно, как маленькая коварная змея, забрался под ворот теплой зимней куртки. Его донельзя острые клыки, встретившись с обнаженным телом, безжалостно впились в шею и отравили; яд заструился по артериям и быстро добрался даже до кончиков пальцев. Он обездвижил и обескуражил, обесточил; Микаса, с нескрываемым ужасом глядя на надвигающуюся лавину, предательски вросла ногами в притоптанный снег и с места сойти не могла. Где-то на периферии сознания она понимала, что надо бежать, надо двигаться и прятаться, но животный страх сковывал; Микаса проклинала себя за бездействие и только смотрела, как завороженная, на огромного белого зверя. Он жадно пожирал все на своем пути – булыжники, скалы и деревья; он готовился сожрать и их. В последнее мгновение, когда до встречи с лавиной оставались считанные секунды, Микаса смогла сбросить с себя онемение: она вдруг вспомнила, что не одна, что рядом находится Жан. Его присутствие подействовало, как хлесткая пощечина; Микаса отрезвела и избавилась, наконец, от своей проклятой змеи. И только она собиралась подтолкнуть Жана к ближайшему дереву, чтобы спрятаться за его крепким широким стволом, как Жан все сделал сам. Он ловко ухватил ее за талию и утянул в сторону, закрыл собственным телом не только от снега, но и от смерти.

Микаса, бессознательно вжавшись в Жана, зажмурилась и закрыла ладонями уши, но это не помогло избавиться от бешеного стука собственного сердца. Оно, казалось, истошно барабанило не только в груди, но и в голове, а его эхо отдавалось где-то в области живота. Страшно до одури, но страшно не от того, что Смерть витает совсем рядом, жадно сжимая на горле когтистые пальцы, а от того, как бессмысленно и нелепо канет в Лету Микаса Аккерман. Она, когда размышляла о собственной гибели, рассчитывала не меньше, чем на смерть в бою с очередным непобедимым титаном во имя спасения друзей. А оно вон как случилось. Воистину, пути господни неисповедимы и порой до абсурда смешны.

Но стук затих, а вместе с ним и шум лавины. Микаса, не веря собственным ушам, осмелилась приоткрыть один глаз и приподнять голову, но встретилась взглядом с кромешной тьмой. Ничего не видно, даже Жана, который, если верить тактильным ощущением, сидел совсем рядом. Кажется, его сердце стучало в ее ушах.

— Ты в порядке? — послышался его тихий голос. В нем Микаса различила не только хрип, но и тревогу.
— Да, со мной все хорошо, — ответила она и сощурилась, силясь отыскать черты его лица в непроглядном мраке; тщетно. — А с тобой? Ты в порядке, Жан?

Ответом ей послужило мрачное молчание, а потом – неясное копошение. Жан что-то пытался сделать, но Микаса не видела, что именно, и оттого не могла помочь. Бессилие напрягало, раздражало даже, но с ним пришлось смириться. Вскоре копошение сменилось шумом обрушившегося снега, и ей в лицо прилетела звенящая снежная пыль; Микаса негромко чихнула, закрыв лицо руками. А когда отвела ладони и открыла глаза, то увидела холодный лунный свет, струящийся сквозь пробоину в тяжелом снежном потолке; мгновенно посветлело не только в их белом двухместном гробу, но и на душе.

Жан выбрался первым и помог выкарабкаться Микасе; она, оказавшись на долгожданной свободе, вдохнула мерзлый ночной воздух полной грудью и, быстро придя в себя, осмотрелась. Из огня да в полымя; они чудом выбрались из-под лавины, но как теперь дойти до базы? Кругом лежал снег, снег, снег, бесконечный белый снег. Ни одного ориентира, ни одного следа, ни одной подсказки. Куда идти? Что делать?

Тягостные размышления прервал громкий хриплый вздох, больше похожий на болезненный стон; Микаса повернула голову на источник звука и растерянно посмотрела на Жана. Он сидел в сугробе по пояс, держался за ребра, сжимал зубы и, кажется, был серьезно ранен.

— Жан, — тревожно позвала Микаса и опустилась рядом с ним на корточки, беспокойно заглянула в глаза и подалась вперед, отряхнула с капюшонного меха снег, — ты ранен? Идти сможешь?

Он не мог идти, но шел, правой рукой опершись на плечо Микасы. Она подбадривала его, обещая в скором времени добраться до укрытия, а еще лучше – до самой базы. Но базы поблизости не было – пришлось довольствоваться видавшей виды лачугой, покрытой снегом, как глазурью. Микаса подумала о том, что этот забытый всеми богами дом под слоем белого снега похож на беспечный пряничный домик.

И все же… как же им повезло с этим домом. Капитан Шренге рассказывал, что раньше здесь жил лесник, но потом, когда лес совсем одичал, лесник уехал в город. С тех пор за домом никто не смотрел.

— Подожди, — она оставила Жана возле двери и ловко разложила свой спальный мешок возле камина, который собиралась возвратить к жизни. Без огня в доме было очень холодно, даже холоднее, чем на улице; если честно, то дом спасал лишь от ветра. —  Пошли, — она помогла Жану добраться до мешка и сесть на него. — Я схожу и поищу немного дров. Разведем огонь, и я посмотрю твои ребра, хорошо?

[NIC]Mikasa Ackerman[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/4IXUXny.jpg[/AVA] [LZ1]МИКАСА АККЕРМАН
profession: солдат разведкорпуса;[/LZ1][STA]да будет могуч и прекрасен бой, гремящий в твоей груди[/STA][SGN][/SGN]

Отредактировано Lis Suarez (2021-04-02 16:23:13)

+1

6

Мы выжили после схода лавины только для того, чтобы насмерть замерзнуть посреди белоснежного покрывала, похоронившего под собой какие бы то ни было следы присутствия товарищей, получается? Жан, когда думает об этом, вымученно усмехается и, вскинув голову, сквозь прищур наблюдает за тяжелыми облаками, постепенно выцветающими и сквозь рваные прожилки позволяющими разглядеть темное беззвездное небо. Метель, бушевавшая некоторое время назад, постепенно уходит, и только завывание ветра, налитое озлобленной хищной яростью, звенит в заложенных ушах, заставляя от случая к случаю ежиться. Холодно. Все еще дьявольски холодно и больно, - Жан предпринимает попытку сделать глубокий вдох, но тут же порывисто, со свистом выдыхает и морщится пуще прежнего. Острая боль впивается в подреберье, стоит груди немногим резче, чем того требует ситуация, взметнуться вверх и практически сразу осесть, выбив из легких скомкано втянутый носом воздух. Лавина не пощадила несчастные кости, наверняка какие-то сломала тяжестью снежной массы, а где-то оставила фиолетово-желтые кровоподтеки.

- Тц, - нервно цокает языком и, обхватив левой рукой грудную клетку, неловко садится. Чертов кадетский корпус. Чертов марш-бросок. Чертов инструктор, который не удосужился предупредить о возможных природных катаклизмах, способных унести жизни курсантов. Им лишь чудом удалось выжить, понеся при этом минимальные потери в виде пары сломанных ребер и живописных синяков на мальчишеском теле. Ну, допустим, выжить-то они выжили, но что делать дальше? Как добираться до штаба, когда все следы благополучно сгинули под снегом, не оставив ни единого ориентира? Даже карты, раз уж на то пошло, у них нет, потому что сверток ранее передали в руки командира отряда, смело ведущего товарищей вперед.

- Замечательно, - тихо бубнит себе под нос, хмурит брови и поджимает губы. Задница, скрытая под рыхлым снегом, начинает мерзнуть, на подушечках пальцев даже под варежками чувствуется неприятное покалывание, грозящее в скором времени обернуться самым настоящим обморожением, если ребята продолжат сидеть на месте и сетовать на жестокую судьбу.

- Жан, ты ранен? Идти сможешь? - тревога в голосе Микасы служит своеобразным стимулом двигаться, предпринимать хоть что-то, лишь бы не превратиться в заледенелый труп, который вряд ли когда-либо окажется обнаруженным, потому что из-за гор, как и деревья пускающих глубоко под землю корни и неприступно опоясывающих простирающуюся долину, снег в этих местах лежит практически круглый год.

Он может позволить себе неуместное промедление, но не может позволить себе подвергать опасности девчонку.

Ты, болван, несешь ответственность за жизнь Микасы, - корить себя за бездействие Кирштейн может долго и упорно, точно так же, как может бесконечно поражаться собственной отваге, неловко граничащей с липким страхом. Одно не исключает другого, а в некоторые моменты, перекликаясь, и вовсе приводит к самым неожиданным решениям. Например, ценой собственной жизни закрыть от смертоносной лавины замешкавшуюся девушку. Тем временем Аккерман, оказавшись рядом, почти что бережно смахивает с мехового капюшона снег, осевший на согнутых и расставленных в стороны ногах, а потом заглядывает в глаза. Жан, когда ловит себя на осознанной мысли, что Микаса впервые оказывается так близко, чувствует себя до странного неловко.

- Смогу, - голосом, словно это очевидно точно так же, как то, что небо голубое, а трава - зеленая. Ему совсем не хочется выставлять себя перед Аккерман в невыгодном свете, не хочется, чтобы она думала, мол, тупица Кирштейн не может о себе позаботиться и будет дожидаться помощи только потому, что за всю свою непродолжительную жизнь привык к комфорту и достатку; привык, что все ему достается легко и просто.

Он, в отличии от большинства кадетов 104-го, не сталкивался с титанами, не терял родных и не испытывал в чем бы то ни было нужды; его никоим образом не задела трагедия трехлетней давности, когда после нападения Колоссального титана пал один из районов стены Мария, а следом за ним и сама стена; ему помнятся только рассказы о беженцах и нехватке продовольствия, из-за которой могут начаться беспорядки, а все леденящие душу истории об огромном титане, разрушившем высокую стену - не более, чем страшные сказки, ведь своими глазами ничего подобного он не видел. И не хочет видеть, поэтому из кожи вон лезет, чтобы попасть в десятку лучших выпускников и обеспечить себе мирную жизнь и службу в Военной полиции.

Какая тебе Военная полиция, если ты не можешь взять себя в руки и поднять свой тощий зад? - насмешки внутреннего голоса неимоверно бесят. Жан стискивает зубы, отчего под кожей заметно перекатываются желваки, и, превозмогая приступы острой боли, поднимается. Микаса подставляет плечо, и парень, благодарно кивнув, принимает помощь, навалившись правой рукой.

Они передвигаются медленно, с заметным трудом и без какой-либо четкой цели, потому что ни Жан, ни Микаса, редко подбадривающая, понятия не имеют, где именно находятся и в какую сторону необходимо идти. Если говорить откровенно, то голос Аккерман, из раза в раз доносящийся откуда-то справа, придает необходимые силы, заставляет бороться и здорово отвлекает от боли, которой отзывается каждый новый шаг.

- Говори что-нибудь, пожалуйста, - просит, поудобнее навалившись на левую сторону девичьей спины правым плечом, но отчаянно пытаясь сильно не налегать, чтобы Микасе не пришлось тащить травмированного товарища на себе; чтобы она всего-навсего выступала в качестве необходимой опоры, предотвращающей неминуемое падение в ближайший сугроб. - твой голос отвлекает. - объясняет свою же просьбу и усмехается - криво, с болезненным послевкусием и мыслями о возможной абсурдности сказанного.

До штаба добраться у них не выходит, зато небывалое облегчение накрывает, когда в поле зрения появляется заброшенная хижина. Она мрачная и наверняка холодная, но в их положении привередничать не приходится. Там, раз уж на то пошло, хотя бы камин или печь развести можно, согреться и передохнуть, дождаться более благоприятной погоды или отправившихся на поиски друзей.

- Я схожу и поищу немного дров. Разведем огонь, и я посмотрю твои ребра, хорошо?

Кирштейн, тихо взвыв от боли, валится на расстеленный спальный мешок и переводит на Микасу взгляд; кивает и сильнее кутается в шарф, хмурится и отчего-то ловит жутко неприятный приступ злости. Ему вовсе не нравится чувствовать себя беспомощным, не нравится, что девчонке приходится вернуться на морозную улицу в поисках дров, тогда как все, что может делать он - сидеть и пыхтеть от сковывающего тело дискомфорта. Микаса, в конце-то концов, тоже наверняка выдохлась; быть может, даже травмировалась, но виду предпочитает не подавать.

- Ты сама как? Ничего не болит? - спрашивает, когда Аккерман возвращается с охапкой кривых веток, переехавших в камин. Она стягивает с рук варежки, достает из походного рюкзака коробок, но развести огонь почему-то не может: одна спичка предательски ломается, вторая - вспыхивает, но тут же гаснет, третью протяжным выдохом заметного недовольства гасит сама Микаса. Жан, неловко подавшись вперед, дотрагивается до ее холодных, что неудивительно, рук своими - чуть менее холодными, потому что до этого парень старательно дышал на пальцы в попытках согреть и вернуть чувствительность. Он забирает коробок и, пару раз чиркнув спичкой, бросает ее в камин. За ней, чтоб наверняка, летит вторая, и уже через несколько минут комната наполняется не только теплом, но и мягким светом ярко полыхавших отсветов пламени.

- У тебя есть что-нибудь пожевать? Я жуть как проголодался после всего этого.

Он помнит, что Микаса собиралась осмотреть ребра, хотя не то, чтобы видит в этом какой-либо смысл; с другой стороны, противиться вынужденной девичьей заботе, впервые проявленной к нему, а не к болвану Йегеру, Кирштейн уж точно не собирается. Правда, раздеваться, пока в комнате не станет более-менее тепло, совсем не хочется, а вот перекусить - очень даже.
[NIC]Jean Kirstein[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/FGLqyEU.gif[/AVA][LZ1]ЖАН КИРШТЕЙН
profession: солдат разведкорпуса[/LZ1]

Отредактировано Raphael Suarez (2021-03-28 19:38:47)

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » и сердца самый яркий свет отдай;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно