внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост:
северина дюмортье
считать падение невесомых звезд и собственные тяжелые. собственные — они впитывались в тебя сладострастным искушением, смертельным ядом; падения собственного духа... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 23°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » you can't hide


you can't hide

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

march`21
Krzysztof & Sonya

https://i.imgur.com/Rta8CBQ.png
You can run but you can't hide
I'll always seek I'll always find

Отредактировано Sonya Ellington (2021-04-02 15:43:08)

+5

2

И как пальцами не мытыми виноградину
Я давлю в себе эту гадину

Бычок летит в урну, достаешь из кармана зажигалку и сжимаешь в кулаке. Не надеешься, что удача будет сегодня на твоей стороне. Сколько времени прошло, прежде чем ты вылез из своей скорлупы и решился оправиться на поиски? Несколько недель. Мучительных недель, когда единственными спутниками стали собаки и доставщики продуктов. Продуктов - читай алкоголя. Удивительно, как не сорвался, и не начал гонять по вене. Как? Все дело в Лее - наркотики это была ее страсть, твоя же прикончить себя. Чем быстрее, тем лучше, да? Только что-то и в этот раз пошло не так. Вместо пули в голову, с упоением гениального ученого погрузился в творчество.
Стихи о любви, боли, расставании, предательстве так и лились рекой. Прочитай этот материал Мили, выкатила бы на свет очередной крутой альбом. Назвала бы его "зимняя депрессия" и срубала бы тысячи тысяч долларов. Потому что текст цеплял за самое сокровенное, а музыку бывшая жена всегда писала максимально цепляющую и подходящую. Ты обеспечил ей безбедное будущее, показал, в чем сильна и фактически дал дорогу в мир. Не держись ты так за нее, давно уже сторчалась и не принесла этому миру ничего хорошего. Тебе же, в благодарность: изодрала душу; изъела уколами всякой мутной химии; украсила шрамами от сигарет; разбила посуду и вдребезги разнесла желание жить. А еще вытеснила из жизни Соню - человека, который за короткое время врезался в кожу, в мысли. Человека, которым ты дышал. Человека, которым ты жил.
Нахуй все.
Вазу, которую разбила Мили уходя, ты выкинул. Новую вазу Соня не захотела. Она вообще ничего не захотела от тебя. Жалкого... слишком держащегося на прошлое. Забывающего обо всем, как только тонкий пальчик с черным ноготком поманит обратно. Бежишь, виляешь хвостом, чуть ли не скулишь от радости. Конечно она все поняла! Соня совершенно не дура, с первого взгляда просекла, что произошло между вами с бывшей. Зачем осталась? Чтобы не узнать о твоем самоубийстве. Ми-ло-сер-ди-е. И жалость. Нравится? Кшиштов, блять, тебе серьезно нравится такое отношения?
Сдохни уже. Просто сдохни и не мучай окружающих. И себя.
Забегаешь на третий этаж, останавливаешься на лестничной клетке. Дышишь. Тяжело, зло. На душе не кошки, там волкодавы давят скулящих волков. Такой замес, что страшно представить, куда заведет тебя вся эта клокочущая ярость. Звонить в дверь? Пока только смотришь на нее, как будто ждешь подходящего времени. Его не будет. Подходящее время  у ж е  настало. Истекает.

Я по улице ходил ноги жег углями
А внутри набухло спелыми волдырями

Сакраменто встретило тебя привычной пробкой на въезде в город, будто бы крича: я такой же мегаполис, как и сотни других, располагайся, добро пожаловать, тебе здесь не рады. Люди, жара, шум. Бесит. Злит. Выводит из себя даже какая-то мелочь. Куришь, смотришь на пса, который разлегся на заднем сидении и спит, не понимаешь, как кто-то в этом мире может быть настолько умиротворенным в ТАКОЙ ситуации.
Детектив пришел в назначенное время: минута в минуту, как будто все это время находился где-то рядом, но ждал. Наблюдал. Вполне в его стиле. Сел в авто, попросил поднять крышу. После выдал папку с информацией, которую ему удалось собрать за это время. - С момента моего звонка почти ничего не изменилось. - Его спокойный тембр голоса плавно окутывал машину. Должен был успокоить? Скорее всего. Только на тебя это не действовало. - Она живет не одна? - Ты знал ответ на этот вопрос, но все равно уточнял. Как будто гася этим вопросом желание орать от злости и некой обиды. Соня, как и ты когда-то, предпочла не тебя. - Да. Обычно в первой половине дня они дома вдвоем. Во второй зависит от смены. Сегодня ее рабочая. - Кивнул на папку: - там расписан график. Сегодня, если не поменяется ничего, Сони почти весь день не будет дома. Хотите застать до работы, не медлите. - Ему явно больше не было, что сказать. Потому молчал, ждал ответа Коперника, а ты просматривал фото и записи в папке. Отвлекся, кивнул: - спасибо. Вы получили деньги? - Детектив, впервые, улыбнулся и кинул. - Тогда, до свидания. Если будете нужны - напишу. - Мужчина открыл дверь, - она с ним не спит. До встречи. - вышел, добавив то, что считал нужным. Тебе осталось только сжать зубы. Сейчас любое чужое мнение воспринималось тобой максимально агрессивно. В голове жила злость и чувство обиды. Обиды, впрочем, было больше.

Неужели, ты серьезно кого-то нашла -
Неужели, тебе правда с ним так хорошо?

Палец вдавливает кнопку звонка. Ждешь. Складывается ощущение, что в квартире никого. Тишина и пустота. Пробуешь второй раз. Прислушиваешься. За тонкой перегородкой двери послышались звуки. - Доставка, откройте пожалуйста. - Нагло врешь, в надежде, что так будет больше доверия и тебе точно откроют. Там замешкались, как будто чего-то боялись. Ты уже хотел сказать что-то еще, как дверь все же начала открываться. С силой толкнул ее внутрь, к такому повороту событий открывающий готов не был, потому косяк двери прилетел ему четко в лоб. Он еще не успел прийти в себя, как кулак с зажатой зажигалкой прилетел следом в скулу.
Злость, бурлившая все это время, нашла выход. Ты выбивал из незнакомца всю дурь, он пытался защищаться, но не отвечать. Полностью потеряв на собой контроль, ты просто не мог остановиться. Хотелось забить паренька насмерть. Желательно, чтоб он конечно хотя бы пытался дать отпор. Но нет, парень лишь скулил, что отдаст все деньги и пытался закрыть голову руками. Это и остудило, после пяти-шести ударов, пнул уже лежащее на паркете тело, и остановился.
Костяшки разбиты, незнакомцу куда хуже - из носа хлестала кровь, лицо начинало отекать и наливаться синевой фактически на глазах. Запах и вид крови удовлетворил твою потребность выплеснуть ненависть к окружающему миру. - Вставай. - Сам же подошел к двери и плотно закрыл ее, провернул замок и посмотрел на наручные часы. До возвращения Сони оставалось около часа.
Избитый парень затравлено смотрел и повторял, что у него сейчас нет денег, но он все отдаст. Пойманное умиротворение из-за его скулежа рисковало съебаться. Этого ты позволить себе не мог. Во-первых, проще закончить начатое и таки добить это тело, которое просто хочет выбесить окончательно. Во-вторых, когда придет Соня, хотелось бы поговорить, а не тупо взять ее за волосы и вернуть домой. Хотя такого варианта тоже исключать было нельзя. В первый раз что ли?
С другой стороны у вас никогда не было общего дома. Пентхаус, уезжая из Сан-Диего ты выставил на продажу, там все напоминало о Лие, но - твердо решил - хватит. Собаки отправились в Чикаго к родителям, пока ты не обзаведешься новым жильем. С тобой в Сакраменто приехал только Аллен. Сейчас пес покорно сидел в машине и скучал. Конечно, оставил тачку на платной парковке в квартале отсюда. Соня, завидев твой кадилак, бежала бы дальше, чем видела. Она явно не забыла, как познакомилась лицом с его железным боком. В тот вечер ты в нее влюбился, хоть и не признался бы даже под предлогом смертной казни. Любовь - это же не про вас... ты приехал сюда не из-за нее, а из-за себя. Обманывать себя проще, чем честно признаться, что иногда для счастья нужен кто-то. Кто-то, кому совсем не нужен ты.
- Заткнись уже, или мы продолжим. - Ты не был массивным громилой, вызывающим страх, не занимался боксом или каким-то восточным единоборством, не был спортсменом, который четко знает, как и куда бить, но частенько попадал в ситуации, где нужно драться. Потому не боялся ни вида крови, ни разбитых костяшек, вместе с лицом, ни боли. Потому сейчас было бы даже лучше, если бы паренек не ныл, а попытался ответить. Он не пытался, размазывая кровавую юшку по лицу. - Иди умойся и хватит уже ныть, умоляю. Блять, как Соня могла выбрать тебя. - Последнюю фразу бурчишь себе под нос, но парень ее все равно слышит. При чем здесь его соседка - не понимает, но пытается выполнить приказ незнакомца. Вызвать копов? Нельзя. У полиции помимо факта избиения и признания жертвой, могут возникнуть вопросы другого толка, но уже к нему самому. А потому покорно идет в ванную и обдумывает как сбежать. Все еще рассматривая варианты, который из обманутых людей его настиг. Все карты портило упоминание Сони. Умывшись и напихав в нос ваты, он выходит из ванной и натыкается на тебя, с зажатым в руках телефоном. - Это пока побудет у меня, договор? - На лице ухмылка: ну, сделаешь что-то? Получив кивок в ответ, продолжаешь. - Водка есть? - Еще один утвердительный кивок. Мрачная улыбка: - веди.

Ты отдавала часть души
А я тупо тебя душил

Спустя час, сидел и курил на кухне, рассматривая раны на костяшках. Водку ты не пил, только промыл раны водой и протер алкоголем раны. Водка был больше для избитого парня. За час ты его так накачал, что он просто отрубился. Зрелище, впрочем, создавал жуткое. Кухня, слабый свет, забитая доверху пепельница, путая бутылка водки. Ты и избитый парень, прикорнувший на стуле у стены. Не твоя забота тащить его на кровать.
Конечно, когда парниша узнал, что ты не какой-то там коллектор, а всего лишь влюбленный придурок, даже перестал обижаться. Почувствовал себя в безопасности и по пьяной лавочке попытался объяснить, что Соня ему не нужна и вообще они друзья. Ты слушал в пол уха, больше курил и молчал, не вступая в объяснения хоть каких-то своих действий. Злость ненадолго утихла и ты погрузился в безразличие.
Впереди ожидалась неприятная ночка. Что она сделает, когда тебя увидит? Кинется наутек? Или впадет в ступор? Ты не мог ее просчитать - ни раньше, ни сейчас. Она твой маленький ангел хранитель, которого так сильно боялся потерять. И при этом делал все, чтобы выгнать из своей жизни.
Сладость и боль. Поцелуи и синяки. Грубые пальцы на шее, сладкие поцелую вниз по телу.
Ваши отношения, как отличный пример того, от чего следует держаться подальше. Соня была умной девочкой и попыталась. Единственная проблема, что Кшиштов ведь слишком эгоист, чтоб позволить ей быть счастливой, без него. Да, Коперник? Тебе обязательно рушить все, к чему прикасаешься? Обязательно, даже самое светлое и нежное, загнать в клетку и наблюдать, как долго потребуется времени, чтобы клетка полюбилась и стала лучше любой свободы?..
В прихожей отворилась дверь, ты сделал очередную затяжку и  повернулся к двери кухни, ожидая ее. Стоит ли говорить, что сейчас твоя душа неслась с обрыва о камни? Стоит ли слушать сердце, которое замерло и отказывалось сделать хотя бы один удар? Мир погрузился в липкое, тяжелое ожидание неизбежного. Соня - твоя неотвратимость. Соня твое все.

+7

3

Глубокая затяжка – до боли в легких, до острого желания, чтобы горечь дыма заполнила собой всё нутро, вытесняя вышедшие из-под контроля чувства. Хочется успокоиться. Хочется унять тремор рук и угомонить обезумевшее сердцебиение. Но эта битва за собственное спокойствие будет априори мною проиграна, чему способствует не только внутреннее, но и внешнее. До боли знакомая, убогая обстановка трейлерного парка: за спиной хлипкая халупа, из открытого окна которой слышен храп нового мужика матери; у кого-то грохочет старенький генератор, к шуму которого быстро привыкаешь; через дыры в чьем-то сушащемся на улице  белье видно сонных бродячих собак; соседи опять орут, кидаясь друг в друга взаимными обвинениями по любому поводу, наплевав на то, что сейчас раннее утро. Я, как и прежде, чувствую себя здесь чужой, но по старой привычке курю, устроившись на ступеньках трейлера. Добро пожаловать домой. Тебе тут не рады.

С минуты на минуту должен приехать Скотт. Мне всё ещё не верится, что он, всё-таки, уезжает. Но приходится признать, что это правильное решение. Лучше так, чем кабала долгов и обязательств, в которую рано или поздно вслед за ним затянет и меня. Лучше начать с нуля, заново, чем бояться и ждать, когда тебя поймают за руку. Только быть поддерживающей подругой у меня, увы, не выходит. Не сегодня. Не сейчас, когда любая мысль скатывается к осознанию того, что меня бросает и он. Сознание отзывается грубой усмешкой: тебя никто не выберет. Кому ты нужна. И правда. Не была нужна матери, которая, выбирая между наркотой и мною, предпочла первое. Не нужна Скотту. Не нужна Крису… Блять. От мыслей о последнем по коже ползет вязкая, обволакивающая дрожь, потому что тело ещё помнит его прикосновения – мягкие, вымаливающие прощения, но не заслуживающие его. Их хочется стереть. От них хочется откреститься. Потому что Копернику тоже есть между чем выбирать. И, увы, этот выбор никогда не будет в мою пользу. Надо было раньше это понять, до того, как стало смертельно больно.

– Хэй, – приглушенный голос выводит из несвойственного приступа жалости к самой себе, захлебнувшись которой, я даже не услышала звуки подъезжающей машины. – Хотел попрощаться, – с губ срывается усмешка, когда он встаёт в какую-то нелепую позу, не зная, куда деть руки и не понимая, что говорят в таких ситуациях. Пока Скотт усердно пытается подобрать слова, срываюсь с места, кидаясь ему в объятья и впервые со вчерашнего вечера позволяя себе расплакаться. В груди встаёт не дающий продохнуть ком обиды и злости, заставляющий биться в мелких конвульсиях рыданий. – Ты уверена, что ещё хочешь остаться? – Он не лезет в душу, не пытается расковырять её неуместными вопросами о случившемся, чтобы посмотреть, что там внутри у девочки, которая при нём никогда не плакала и даже не давала повода подумать, что что-то может её растоптать в эту жалкую кашу. 

Поднимая на него невидящий взгляд, внезапно понимаю, что меня здесь больше ничего не держит. Я больше не хочу оставаться здесь, не хочу мучать себя вероятностью (не)случайной встречи с Кшиштофом, не хочу оставаться один на один с его предательством, которое всё равно не смогу простить.
– Нет, не хочу.

как же так получается земля все же кончается
тот, кого ты нежно любил сейчас от тебя отрекается

Это вряд ли можно было назвать началом новой жизни. Это скорее побег. От Коперника и от той себя, которая позволила себе довериться и влюбиться. Хотелось верить, что так будет лучше. Он бы всё равно не допустил моё существование где-то рядом, но без него. Он бы не отпустил. И вряд ли из-за каких-то высших чувств, а просто потому, что точно так же когда-то сделала она.

Возможно, решись я на подобный переезд одна, всё было бы иначе. Как минимум – труднее. Как максимум – вернулась бы обратно. Но Скотту удавалось сглаживать все углы, по-прежнему оставаясь хорошим другом, а теперь ещё и соседом. Он, к слову, так и не стал расспрашивать о том, что именно сподвигло меня  уехать вместе с ним. Ему же лучше. По крайней мере, так я думала ровно до сегодняшнего дня.

и в комнате пыльной до пепла сгорает ещё один бессмысленный день
все серое стало совсем безымянным в безмолвном дыхании стен

я не чувствую больше ничего

В нос бьет едкий запах сигаретного дыма, что тут же хочется прокашляться и открыть окно, давая возможность сквозняку вытеснить эту дрянь. Это настораживает, по крайней мере потому, что Скотт не переносит запах сигарет. Но я не придаю этому значения, не обращая внимания на то, как медленно натягиваются нервы – по привычке. Когда я, устало шаркая, захожу на кухню, на лице ещё тлеет доброжелательная улыбка. Но и та гаснет слишком быстро. Секундная заминка, когда вижу Кшиштофа, отражается на лице непониманием и почему-то страхом. Но в следующее же мгновенье эти эмоции становятся незначительным мусором, когда замечаю сидящего в углу Скотта. Взгляд выхватывает его опухшее лицо, кровоподтёки и поникшую позу тела. Разогнавшееся до предела сознание приходит к самым страшным выводом, заставляющим тут же кинуться к парню, пытаясь привести его в чувства.

– Ты окончательно спятил? – кричу куда-то в сторону, даже не смотря на Коперника, точно зная, что не увижу на его лице ни толики понимания или сочувствия. Он сделал, что хотел и он доволен. Скотт, наконец, отзывается непонимающим мычанием. – Ты в порядке? – В нос бьет запах перегара, а сквозь пьяное бормотание парня я едва разбираю ни черта не успокаивающее «всё нормально».Встать можешь? – ему явно не нравится эта затея, если заставят встать, то придется ещё и куда-то идти, но я едва ли обращаю внимания на его пререкательства, рывком поднимая со стула и отводя в комнату, обходя стороной Кшиштофа, словно его здесь вообще нет. Помогая парню улечься, опускаюсь на корточки рядом с кроватью, убирая с избитого лица спутавшиеся пряди волос. Он бормочет что-то о том, что теперь мне придется забрать его смены, потому что с таким лицом на работу его не пустят, пытается отшутиться, но выходит убого. Я киваю, пытаюсь улыбнуться, но получается лишь виновато поджать губы. – Прости меня, – пытаюсь выдавить из себя хоть что-то ещё, объясниться, но тут же до боли прикусываю нижнюю губу, когда чувствую, как к глазам подступают слезы от ощущения собственной беспомощности. Скотт же к этому времени успевает вновь отрубиться. Я успокаиваюсь, наблюдая за тем, как он умиротворенно сопит, и медлю, понимая, что не хочу возвращаться обратно, не хочу вновь встречаться взглядом с Кшиштофом, не хочу находиться с ним в одном помещении. Почему-то сейчас мне противно от одной мысли об этом. Я скучала, но у тебя получилось испоганить и это, поздравляю.

Когда же я, всё-таки, вынуждаю себя вернуться, трачу время на то, чтобы взглянуть на него и понять, что сейчас мне противно в нём ровно всё. В этот момент невыносимую тишину между нами рвёт звук резкой пощечины, которая тут же отдается жгучей болью в ладони. Плевать. Хочется ударить снова. За Скотта. И за себя.  Даже не смотря на понимание, что, скорее всего, это будет взаимно.

Как ты…, – осекаюсь, понимая, что меня совершенно не волнует, как он нашел меня. При его деньгах достаточно малейшего желания, чтобы получить всё по щелчку пальцев. Ну или почти всё. Для того, чтобы вскрыться тогда ему одного желания не хватило. И как бы мне не было противно от мысли об этом, но сейчас я жалею о том, что тогда помешала ему покончить с собой. – Зачем ты нашел меня?

Отредактировано Sonya Ellington (2021-04-03 21:56:49)

+5

4

девочка-боль, нахуй твою любовь
я сегодня в ноль приду к тебе домой

Чего ты ожидал? Припрешься со своим настроением, изобьешь ее... парня? друга? любовника? и она радостно кинется тебе на шею? Хотела бы, давно уже позвонила, сказала бы "привет" и ты поехал в любую жопу мира, чтобы вернуть ее к себе. Признайся, ты попросту никому не нужен. Кому-то нужны твои деньги, кому-то статус, кому-то возможность развлекаться без ограничений и запретов. Сам по себе: с проблемами, душевной болью, психическими проблемами, зависимостями и злостью - никому. Единственный, кто спасал и тот оставил. Коперник, очнись, виноват не "плохой день", не сосед, високосный год или ретроградный Меркурий. Виноват во всех своих бедах, только ты сам. Так что соберись и сделай уже со своей жизнью хоть что-то.
- Да. - Отвечаешь, не сводя взгляда с Сони. Как же ты соскучился. В принципе, глядя на нее сейчас, не понимаешь, зачем тогда так поступил. Уехал и вернулся спустя столько месяцев, как будто она обязана была ждать. И ведь ждала. Не поднимись в пентхаус Лия, тот вечер мог закончиться совсем иначе.
Сестра милосердия - это о Соне. Ей всегда нужно о ком-то заботиться, кого-то жалеть, приглядывать за кем-то. Раньше, когда ты был на грани, она выбрала тебя. После, когда казалась тобой же выкинута на обочину своего мира, нашла другого, кому нужна больше. Ты хотел думать именно так. Чувствовать себя жертвой, потому быть в праве ломать и крушить. Жертвой, которая в данную минуту борется со злом. Супер герой из тебя так себе, да?
Девушка уходит. Давишь в себе жгучее желание пойти за ней. Не хочешь увидеть ничего лишнего, не хочешь слышать, как она сбежит. Даешь ей выбор. Побег и опять игра в кошки-мышки [ты ее найдешь опять] или хотя бы попытка поговорить. Звучит почти не смешно, что ты хочешь - готов - говорить с человеком, который... собственно, что? Бросил? Растоптал чувства? Тебя не смущает, что ты с ней сделал это первый.
По этой или какой-то другой причине, засевшей где-то глубоко в подкорке - не двигаешься с места. Только поджигаешь очередную сигарету.

Ты так долго думала
Как ты, сука, довела

Закрывая глаза, ты ни один раз прокручивал тот вечер в воспоминаниях. Можно было что-то изменить? Вряд ли. После того, как они наконец-то встретились, все стало решено в миг. Мили, с чувством победительницы, ушла. Ей достался супер-приз этого барабана-чудес: свобода. Сравнив свои ощущения от девушек, ты наконец-то определился, кто тебе нужен. Сейчас. Ведь никто с уверенностью не мог ручаться, что с Соней все и навсегда останется нерушимо. Даже закрыв глаза на то, что по итогу девушка сбежала. Ты был готов смотреть только на нее. Только на нее. Давно в мыслях и душе не возникало такого чувства.
Соня в тот вечер не смогла сделать правильно, подарила надежду. Пусть и сыпала совершенно не теми словами. То отстранялась, то приникала к тебе вновь, но не ушла сразу. Позволила тебе сжать в охапке, целоваться, любить себя. Нежно, грубо, потом опять. Утром от вас могли остаться угли, такой пожар бушевал между вами ночью, но вместо пепелища: спящий ты и убегающая Соня. Между вами осталась недосказанность. Между вами осталось то, что вы должны были добить. Чувство необходимости друг в друге. Чувство.
Утром не обнаружив ни ее, ни записки, как-то сразу все понял. Пошатался разбуженным медведем по комнатам и лег спать дальше. Спячка и почти не заканчивающийся запой. Даже зная, где искать Соню - медлил, особо не находя смысла куда-то ехать. Правильное решение закончилось ровно на том моменте, когда детектив в очередной раз напомнил о себе и прислал новую информацию. Фотографии. Род занятий. Казалось, у Сони между прежней жизнь и новой не изменилось ничего. Ты прошел сквозь нее не нарушив тонких граней существа. Тебе не понравилось? Страдать, так вместе? Или умирать от любви тоже можно только строго ограниченное время?
За ее улыбкой так хотелось увидеть боль. Но в ее глазах не читалось даже намека на грусть. Именно потому ты решил весь этот спектр эмоций принести с собой. Добрый-злой мальчик.

Я мастер всех твоих скандалов
Ты говоришь "Устала!"
Тебе все было мало
Как же ты меня заебала

Допустим, заслужил. Пощечина как выражение недовольства. Негодование в высшей степени. От Сони в сложившейся ситуации, даже признание и комплимент. Разозлился ли ты? Нет. Лишь ухмыльнулся, мысленно погладив свою девочку по голове за смелость. Но вот второй пощечины ты уже не допустишь. Кажется, кто-то стал забывать всю ту жесть, что творилась между вами раньше. Сонечка осмелела, забыв, чей ошейник на ее шее. Забыв, что в отношении ее, ты порой становишься отбитым на всю голову. Она - твоя собственность, и это не изменит ни время, ни расстояние, ни возражения самой девушки. Такая вот - твоя любовь.
Девушка останавливается, чувствуя исходящую от тебя опасность на уровне инстинктов, даже не разума. Пусть зверь задремал, но никуда не исчез. Он не любил, когда маленькая девочка чисто из любопытства хватала за усы. Многое прощал, спускал на тормозах, но никогда не позволял дрессировать себя. - Зачем, как, куда... тебе ЭТО важно? - Голос спокойный, даже несколько отрешенный. Как будто всего час назад не ты ворвался в чужую квартиру и еле остановил себя от убийства. Не остановил бы, не будь уверенным, что Соня не спала с этим Скоттом.
Соня так и не отошла, то ли задумавшись стоит ли продолжить или остановиться и добить словами. Ее язык всегда остр и язвителен. За него и получала неоднократно. В первую очередь молчание золото, во вторую думай, прежде чем открываешь рот. Она то ли не умела, то ли не хотела. То ли танцевать на углях ее особенный заеб. Ты себя отказывался контролировать, будто подыгрывая ее выпадам: неоднократно шел на поводу у своих эмоций, вызванных ее провокациями. Игра очень быстро переросла в стиль жизни. Ваши отношения - это попытка задеть, причинить боль, чтобы потом зализать все кровоточащие раны, вылечить и резать по свежим шрамам вновь.
Вам обоим пора лечиться и желательно, больше не встречаться. Люди часто делают то, что нужно, вместо того, что хотят?
- Я приехал за тобой. - Звучит, как отсутствие выбора. Звучит, как приговор. Палач уже точит топор? Кому сегодня остаться за кражу без кисти? А кто уже преклонил колени и положил голову на плаху? Железная дева раскрыла свои объятия...
Тебе же только голову с плеч, но прежде, выгрызть из груди Сони сердце. Ведь внутри нее - бьется твое.
Волкодавы внутри сидят, раскрыв огромные пасти. Слюна, смешавшаяся с кровью падает на серый пепел. Волки разодраны, но почему же их не похвалили? Почему не впустили в дом? Волкодавы сидят на пороге и ждут очередную команду "фас".
Пока она молчит, хватаешь за руку, притягиваешь ближе. Не обнимаешь, не пытаешься прижать к себе. Поднимаешь голову вверх: - Соня, я не уйду без тебя. Мы совершали слишком много ошибок. Хочешь еще одну? - Ничего не изменилось с последней встречи: она ненавидит тебя и презирает. Ты рад ей, даже несмотря на это все. Даешь иллюзию выбора, говоря прямым текстом, что выбора нет. Зачем? А это уже твой персональный заеб: хочешь, чтоб хоть кто-то был рядом потому что хочет. Знаешь, если она откажется, выбора уже не будет. Твои слова не шутка, не романтическая чушь. Твои слова это последняя попытка решить все миром.

+5

5

Смотрю на него и не хочу верить в то, что всё это правда. Что он правда стоит напротив, делая вид, что вся эта созданная им ситуация совершенно нормальна.  У него не выходит. Его выдает искусственное, сфабрикованное и столь не идущее ему спокойствие, в которое он, кажется, поверил сам и в котором он теперь  пытается убедить меня. Извини, я тебе больше не верю. Всё это кажется абсурдом. Найти меня, приехать в другой город, избить человека, но по-прежнему вести себя так, словно ничего не случилось, словно он не имеет к этому отношения, словно это не влияет на жизни других людей. По-твоему это нормально? Хотя да, какое тебе дело до того, как твои поступки влияют на окружающих тебя людей. Не хочу верить и в то, что он действительно думает, что по щелчку его пальцев всё может вновь стать как раньше, что я кинусь ему на шею, принимая обратно и любя вопреки всему. Просто потому, что он так решил, он так захотел. А значит поднесите, будьте добры, ему весь мир на блюде, да поскорее. Мир не крутится вокруг тебя, очнись же!

глаза горят, они вопят что им все мало
глаза горят будто что-то я у них украла
< спрячь их в себя и перестань >

В мыслях ядом переливается его вопрос – душный, обволакивающий, словно кольца безжалостного змея, способного переломать кости одним намеренным импульсом. Да, черт возьми, мне важно именно это. Мне важно знать, зачем он тут: ради меня или, всё-таки, ради себя и своего уязвлённого эго, задетого тем, что кто-то поступил не по его указке, пошел против прописанных им правил. Но одним этим вопросом он обесценивает всё то, что мне важно. Нагло плюёт в душу. Как будто впервые.

Да, проще указать ему на дверь. Проще попытаться выгнать. Но раздражающее понимание того, что он никуда не уйдет, вынуждает остаться на месте, шумно выдохнув, словно перед прыжком в пропасть, и сжав ладони в кулаки – до боли от врезающихся в кожу острых ногтей. Я не хочу с ним разговаривать, потому что мне попросту нечего ему сказать. И мне с трудом даётся каждое новое слово. Но у меня нет выбора. И не будет. Ведь он уже всё решил.

Меня душит противоречивый ком безысходности, ненависти, призрения и страха. Уже знакомые мне чувства, которые он наверняка не единожды видел в моем взгляде. Скажи, по-твоему так выглядит любовь?  Его слова звучат скорее как угроза, вгоняющая в ступор этой слепой уверенностью, что я по его команде стану покладистой, не доставляющей проблем сукой, готовой побежать за ним, довольно виляя хвостом, потому что хозяин вернулся домой. Хочется спросить, видит ли он во мне человека или всего лишь очередное существо, которое он завел от суки, чтобы хоть кто-то был рядом, чтобы хоть кто-то любил безвозмездно и несмотря ни на что. Но я так и не осмеливаюсь задать этот вопрос, уверенная в том, что сейчас он скажет всё что угодно, лишь бы добиться желаемого. Не выйдет. Ну, и что ты сделаешь? Дашь по хребту, как обезумевшей псине, и научишь, как правильно?

и как куда бежать, и что ты хочешь мне сказать, < неважно >
ведь то, что в твоей голове, остаётся там же

Мы? – смотрю на него озлобленно с четким ощущением, что он так ни черта и не понял или попросту не хочет понимать. Конечно, ведь куда проще винить во всём других и упиваться жалостью к самому себе, чем посмотреть в глаза собственным ошибкам. Это задевает. Это вспарывает все незажившие раны и незатянувшиеся шрамы. Словно он хочет, чтобы теперь и я несла ответственность за сделанный им выбор. Я не хочу чувствовать это снова и понимать, что Кшиштофу плевать на то, что ему удалось ранить куда глубже, чем каждый из нас думал. Несмотря на то, что я, глупая, по-прежнему не хочу признавать это, хотя об этом кричит всё: мой побег, моя несдержанная пощёчина, мой пронизанный ненавистью взгляд. Только есть ли в этом хоть какой-то смысл, если он всё равно ничего этого не видит? Кажется, проори я ему в лицо, что мне больно и я боюсь, что станет только больнее, он не поймет и этого.

Вырываюсь из его хватки с нескрываемым отвращением. Мне невыносимо вновь чувствовать на себе его руки. Их прикосновения слишком знакомы и изучены мною до душевных увечий. Это бесит, это отзывается сосущей пустотой внутри и чувством отсутствия.  Потому что там, где когда-то был он, кажется, больше нет ничего. Он выкорчевал, изничтожил все остатки тех чувств, которые я зачем-то бережно хранила всё это время. И теперь мне не хочется признавать даже самой себе, что вплоть до сегодняшнего дня мне действительно не хватало его, что я глушила в себе сентиментальное желание просто позвонить, чтобы убедиться, что он в порядке, что мне не хватало его убийственной нежности и желания защитить от всего мира, что я устала видеть его во снах и из раза в раз натыкаться на мысли о том, чтобы вернуться, что я соскучилась по прикосновениям – горячим, требовательным, но неизбежно ласковым. Теперь это всё кажется бессмысленным и ненужным отголоском давно позабытого прошлого. И своей непрошибаемой настойчивостью он делает только хуже. Прошу тебя, остановись!

– Лучше найди себе другую девочку для битья, – голос пустой и равнодушный, но не оттого, что мне, наконец, стало всё равно, а потому, что, наконец, приняла эту сухую правду. Ведь так было всегда. Я всегда была для него всего лишь жалкой, подобранной им шавкой, которой он пытался излечиться после расставания с женой. Ему был нужен хоть кто-то рядом, просто чтобы окончательно не сойти с ума. Этим кем-то стала я. Причем добровольно. –  Мне это больше не нужно.

+4

6

Ты знаешь прекрасно я не хочу
Что бы всё заходило так далеко
Снова, что то чувствовать

В голове белый шум. Планета необоснованно замедлила свое вращение, да так резко, что содержимое желудка неприятно попросилось обратно. Ты не хотел этого - сходить пока рано. Морщишься. Мутит. Касаешься пальцами живота и вспоминаешь, что с утра хлещешь кофе, куришь, но не смотришь даже в строну еды. Понимание приходит, да вот что с ним делать - неизвестно. - Мы. - Это слово отзывается пустотой чужой квартиры. Пустотой желудка. Пустотой черепной коробки. А планета все так же не хочет крутится, не пускает стрелку часов, продлевая агонию чувств. Продлевая этот миг на целую небольшую вечность.
Ты знал: вечности тоже приходит конец, нужно только подождать.
- Соня, - а продолжить и нечего. Кость в горле - это имя. Волкодавам совершенно не нравится, когда им скармливают это имя. Ведь с девушкой всегда приходится обходится мягче, чем хотелось бы. Псы без интереса смотрят на Соню, зная, что после команды фас, после нескольких небольших увечий, последует "фу" и клетка. И подвал, из которого хозяин выпустит еще очень не скоро. Потому что каждый раз, как это имя звучит внутри - что-то ломается снаружи. Ломается в тебе.
Соня вырывается, пальцы зачерпывают пустоту, какие-то жалкие пара шагов не могут сейчас кардинально что-то решить. Волкодавы приподняли морды, повели по ветру, почувствовали запах страха и отвращения. Любимый запах - рвать в клочья жертву, которая боится, приятнее вдвойне. Тем не менее, они, дрожа от напряжения и азарта, ждут команды, не срываясь с места. Даже не переступают с лапы на лапу. Ждут. Верят: подчинение будет вознаграждено.
Иногда нужно позволить человеку сказать то, о чем он пожалеет. Не останавливать, когда он совершает глупость. Разрешить делать ошибки. Одну за другой, ведь в противном случае, ничему не научится сам по себе. Разбивая лоб об одни и те же грабли, есть шанс, не наступить на них хотя бы однажды. Уводя же от ошибок, одаривая безопасностью и возможностью получить все слишком просто, добиваешься лишь того, что окажешься виноватым, когда не убережешь разок. Люди таковы, им всегда нужен тот, что будет виновен вместо них. Пора признавать свои ошибки, Кшиштоф. Пора взрослеть. Соня даст тебе шанс, чтобы ты в очередной раз его безответственно просрал. А если не даст, тогда что? Сможешь ли ты уйти отсюда не победителем, а побежденным? Сможешь ли уйти?
Вопросы подобного рода ты всегда старался обходить стороной. Ведь ты лучше знаешь, как стоит жить, да? Ведь отказать тебе невозможно, верно? Никто и никогда не делал этого. Всё с самого рождения, да и до сих пор, преподносили на том самом блюдечке с золотой каемочкой. Соня больше не хочет (не может?) мириться с незрелостью. С эгоистичностью. С попытками получить все, не прикладывая к этому никаких усилий. Она просто показывает тебе, что не твоя собственность. Ты воспринимаешь это как предательство. Ты воспринимаешь это как пренебрежение. Ты не хочешь слышать. Она больше не хочет слушать. Вы как в том анекдоте: встретился немой со слепым...

Я не знаю как все эти остальные люди любят
Как собрать этот ебучий кубик-рубик
. . .
У моей малой не в порядке с головой
Я держу её за руку, я люблю её такой

- Больше не нужно? - Повторяешь, мрачнее тучи. не сводишь с нее взгляда. Молчишь, будто ждешь продолжения. Не то, чтобы ты сейчас думал, что сказать, скорее гасил внутренний порыв. Хотелось одновременно и извиниться, упав перед ней на колени, и въебать ее об стену, напоминая, что тебя уже заебали ее штучки. Все было слишком серьезно межу вами, даже через чур. К этому невозможно привыкнуть. Электричество разлито в пространстве. - А хоть когда-то было нужно? - Спрашиваешь, все так же не сводя взгляда. Так смотрят и волкодавы, готовые к прыжку. Соня не волк, но лиса. У волкодавов из-за нее щекочет в носу.
Поднимаешься с места, девушка пытается отойти, но ты не даешь, вжимаешь в стол. Приподнимаешь, садишь на него, упираешься руками по обе стороны от ее бедер. Она сейчас смотрит кроликом на удава. Наверное, понимает, что иногда нужно позволить. Она не забыла, то ты на всю голову отбитый. Она ничего тебе не простила. - Посмотри на меня. - В тебе нет всепоглощающей злости, нет раздражения, нет и той глубины, которая могла бы быть. В тебе только один вопрос: и что дальше? Читает ли она его или все уже для себя решила? Тебе сложно понять, прост смотришь на нее, как будто впервые.
Повторять, что Соня красива нет смысла. Все собралось в образе, заняло свои места и источало тонкую магию великолепия мироздания. Любить за то, что ты просто существуешь - можно. Ты знал об этом, ведь Соню ты полюбил именно за то, что она существовала. За каждый вдох, за каждый выдох. За взмах ресниц, за взгляд, даже если он направлен не на тебя. Ты видел в ней целый мир, но невыносимо сильно хотел этим миром владеть полностью, без остатка. Так не бывает, но иное не устроит. Подминая под себя, незаметно разрушаешь стеклянные замки, внутри нее. Жители этого мира в ужасе и гневе. Они ненавидят злобных богов, которые не умеют созидать. Они ненавидят тебя, Кшиштоф.
Касаешься ее только запястьями, только взглядом. Дышишь ею несколько секунд. Какая же она маленькая. Какая же злая. Это тебя устраивало. Это тебя возбуждало. Наклоняешься, - я скучал. - Шепчешь. Левой рукой обнимаешь, пусть сопротивляется - плевать. Ближе, замираешь у ее шеи, хочешь поцеловать, но касаешься лишь горячим дыханием. Ее запах сводит с ума. Отстраняешься, чтобы посмотреть в глаза. - Извини, я был не прав. - Отпускаешь, возвращая свою руку на стол, закрывая путь отхода. - У меня была обязанность, но я все равно мог поступить иначе. - Вы еще тогда все обсудили, но ты не извинился. Ты показал, что уехал, потому что уехал. А она ждала, потому что была обязана это делать. На самом же деле - нет. Ты это понимаешь? Нет, но делаешь вид, что да. Впрочем, извинения вполне искренние. Тебе действительно жаль терять ее вот так.
Волкодавы опустили морды. Им совершенно не нравится, какой ты сейчас покорный. Впервые, наверное, за долгое время соглашаешься принять свои ошибки, но вот получить за них наказание не готов. В твоем мире ты уже достаточно расплатился за все, что сделал. А в мире Сони?

+5

7

Уезжать было просто. Ведь это было импульсивное решение, на которое в тот момент не могли повлиять ни какие возможные последствия. Решение, которое априори казалось правильным, потому что так сложились обстоятельства, повалившиеся со всех сторон: проблемы на работе, проблемы с квартирой, проблемы с Кшиштофом. Проще было оставить всё это позади, чем продолжать бороться за собственное благополучие, зная, что в этой битве я всего лишь перевернутая вверх лапками обессиленная букашка, которую вот-вот раздавит чей-то громоздкий ботинок.

Но куда сложнее расплачиваться за этот побег, вновь отдавая всё, вычерпывая себя до дна, до последней капли, натыкаясь на глубины, о которых не знала раньше, но которые давно изучил он. Потому что приходится смотреть в глаза напротив, несогласные с реальностью, в которую я столкнула нас обоих – без лишних объяснений, без ненужных слов. Просто потому, что не хотела признавать, что мне тоже бывает больно, но, что хуже, что я тоже умею любить.

прикоснись или просто дотронься – поздней весной, ранней осенью
греби меня горстями, рви гроздьями
уменьшай меня до размера атома, ливнями проливными души меня

Кшиштоф не сводит глаз, плавит взглядом. Он разъедает, словно кислота, от которой внутри всё шипит и пузырится, наполняя крохотное пространство кухни запахом гари и разлагающейся плоти. Но чувствую его только я. Он засел внутри, наполнил донельзя.  Я не хочу вновь возвращаться к этому. Не хочу вновь чувствовать – слишком много, что от этого тошно. Хочется проблеваться, выдавив из себя эту дрянь, которую кто-то называет нежностью, лаской, любовью. Хочется отречься от этого, вырвав сердце, вытеснив душу. Лишь бы больше не чувствовать этого внутри.

Опускаю взгляд, услышав его вопрос. Это вместо покорного «да». Да, когда-то было нужно. Когда всё это казалось игрой и не было ничем серьезным, пока каждый из нас не перешел черту, войдя в личное пространство второго, въевшись под кожу, съежившись чем-то болезненно-прекрасным где-то под сердцем. Неохотно понимаю, что бежала вовсе не от него, не от его предательства, не от нанесенных им увечий. Я бежала от той глупой девочки, которая позволила ему перейти эту черту и которая, заигравшись, перешла её сама. Какая же дура. А он всегда найдет. Он всегда приведет за руку домой.

От этого разговора становится плохо, словно тело неспособно совладать с таким перенапряжением, из-за чего хочется бежать наутек. Но Кшиштоф знает все мои повадки лучше кого-либо, он считывает малейшее движение, едва различимую вибрацию, короткий взгляд и знает, как схватить за руку прежде, чем я сорвусь с места. Он загоняет в ловушку собственных рук, находясь так близко и не давая уйти. В какой-то момент хочется сорваться на жалобное «не надо». Потому что не хочу заново проживать тот день, когда он решил вернуться, но именно это и делаю, спуская с цепей эмоции, которые тогда слишком хорошо прятала, скрываясь за приторной улыбкой. Сейчас они беснуют внутри, рвут в клочья душу, когда я поднимаю на Коперника полный слез взгляд. Кажется, никогда прежде мне не было так страшно взглянуть на человека напротив. Он видит это. Упивается этим взглядом загнанного в клетку зверя. Наверное, и не понимая, что боюсь вовсе не его. Мне страшно вновь открываться. Ведь он и так уже видел достаточно.

Память отбрасывает назад, в вечер после его выписки из больницы, на пыльную, освещенную слабым светом фар дорогу, где не слышно ни звука, кроме моих коротких всхлипов, а на языке застыл вкусы крови, сочившейся из разбитой после удара о капот машины. Почему это так напоминает тот вечер. Почему эмоции те же. Тот же страх, та же злость, то же желание сжаться, занимая как можно меньше площади и не существовать вообще. Лишь бы не чувствовать. Лишь бы ничего этого не было.

Не шевелюсь. Кажется, и не дышу совсем, когда он приобнимет, оставляет на коже печать своего горячего дыхания, которое я жадно вбираю в себя от нехватки его, его рук, его губ, его слов, его тепла рядом. И мне совсем необязательно отвечать, что тоже скучала. Он поймёт. Услышит в дрожащем, срывающемся дыхании. Почувствует по бьющемуся мелкой дрожью телу.

после тебя останутся твои поцелуи,
что были и будут сильнее любых панацей

Вот только внутри всё ещё беснует усталая злость. Хочется то ли разодрать его в клочья, врываясь ногтями в тёплую плоть, как изголодавшееся безжалостное животное, потому что уверена почти наверняка, что, появись Мили вновь на его пороге, он сделает ровно то же самое; то ли просто обнять, прижимая ближе, чувствуя, как в паре сантиметров от моего бьется ставшее почти родным сердце. Но я теряюсь где-то посередине, озлобленно сжимая в кулак воротник его одежды, пока не утыкаюсь лицом ему в плечо, обессиленно сдаваясь.

Мне нечего сказать ему. Потому что невозможно простить по щелчку пальцев, словно сделав вид, что ничего не было, невозможно зашить рану и ждать, что она не будет долго и мучительно затягиваться. Но сейчас хочется просто быть рядом, не думая о том, что будет дальше, и забыв, что каждому из нас будет лучше, если я всё-таки скажу это пустое «пожалуйста, уйди», а он попробует понять. Но нет. Ему не хватит смелости отпустить, а мне не хватит сил прогнать. И, пока я упиваюсь его трусостью, он впитывает мою слабость. Как гармонично. И как губительно.

+4

8

Замыкать неохота с тобой
По таким мелочам, не будем вдаваться в детали.
Невменяемый, злой, разошёлся по швам
После того, как прибыл издали.

Между вами такая огромная социальная пропасть, что кажется даже с разбегу прыгнув друг к другу навстречу, не коснетесь и кончиками пальцев. Соня твоя девочка-беда, слишком хорошая для всей этой грязи, именно потому что в ней нет фальши. Обман людей остается там, на работе. Здесь же, рядом с тобой маленькая, искренняя и настоящая. Ты наоборот, привык носить маски с детства. Вседозволенность, дорогие подарки, нескончаемые деньги. Даже если сейчас твоя семья продаст весь бизнес, денег хватит не только тебе, но правнукам. Получая все по щелку пальцев, забываешь, что реальная жизнь и реальные люди отличаются от твоего привычного круга. Да и вообще - твоя тусовка, это максимально странные и отбитые люди. Кто-то уже занимает высокие посты, управляет семейными состояниями под чутким руководством старших, или занимается чем-то другим, но по факту, обязан всем своим достижениям лишь родителям. Ты не хуже и не лучше их, вместо работы выбрал собак. А еще выбрал неудачный брак, несчастливую жизнь. Это ведь выбор, сотканный из маленьких необдуманных поступков. Выбирая всегда не то и не тех, нашел человека, которого совершенно не заслужил. Единственное светлое пятно во всем этом мраке. Твое любимое светлое пятно. Любимое?
Соня сжимает твою футболку, а ты ждешь удара. Она не бьет, но сбивает собой с ног. Чувствуешь, как будто падаешь. Чувствуешь, как будто мир разлетается на осколки. Это странно. К такому чувству ты был не готов. Привыкнуть к Соне не получалось. Да и не особо хотелось. Пусть вот так каждый раз - сбивает с толку и лишает возможности быть рациональным. Пусть так каждый раз захлестывает лавина противоречий, но побеждает теплое, искреннее и необходимое чувство. Обнимаешь ее руками, крепко прижимая к себе, как будто в страхе, что вот через минуту она точно соберется с силами и.... оттолкнет.
Этого не происходит ни через минуту, ни через две. Опускаешь голову вниз, зарываясь лицом в ее волосы. Так, наверное, мог бы простоять вечность. Просто чувствуя ее рядом. Это всеобъемлющее тепло окутывает непроницаемым коконом. Так бывает? Соня, скажи, это реальность? Наша - реальность?
Проходит минута, а, может, вечность. Целуешь ее волосы: - пойдем прогуляемся? - Тебе пока некуда ее вести. За этот день нашел отель, но номер тебе организовать смогут только завтра. Конечно, если поискать, ты бы подобрал другое место и на эту ночь, но мысли весь день протекали совершенно в другом русле. На кухне слишком накурено, воняло алкоголем и застоявшимся воздухом. От этого амбре тебя мутило до сих пор. Свежий воздух, возможно, приведет в чувства вас обоих. Целуешь опять, но уже в щеку и отстраняешься. Подходишь к окну, открываешь настежь. Свежий ветер врывается, поднимая из пепельницы пепел от сигарет, раскидывает его по столу. Вспоминаешь, что пес уже несколько часов караулит кадилак. Вот такой ты хуевый хозяин.
- Ты ужинала? - Находишь ее маленькую ладошку, переплетаешь пальцы, подносишь к своему лицу и целуешь каждый пальчик девушки. Даже если не хочет, она все равно идет с тобой. Дальше есть или шанс окончательно все испортить, или наладить хотя бы какое-то хрупкое равновесие между вами. Ты ведь пытаешься для нее быть лучше. Замечает? Придает ли значение?

Отойди на шаг, осень прибыла в стихах.
И как-то раньше, чем мы думали одела на нас шарф.
И пусть всё не на местах, пусть горы серые дождя;
И как-то больше, чем обычно мне захочется тебя.

Несмотря на глубокий вечер, на улице тепло. Фонари горят через один. Прохожих почти нет. Район так себе, но ты не думаешь об этом. Вообще в голове разрываются такие салюты, что хоть о чем-то думать сложно. Ты просто рад ей. Молчанию. Близости. Ведь вы могли сейчас остаться на той кухне и начать скандалить. Она могла выгнать тебя. А ты мог психануть и ударить ее. Это все могло быть, но прошлое хороший учитель. Для вас - хороший, ведь так?
Впереди виднеется парковка, обнесенная забором и будка охранника. Из приоткрытого окна доносится собачий лай, это Аллен почуял, что ты идешь спасать его из этой маленькой клетки. К машине он привык, но оставаться там надолго никогда не любил. - Готова к соскучившемуся псу? - Спрашиваешь, улыбаясь. Наверное, вы еще вернетесь к ситуации, но не сейчас и не здесь.
Открываешь дверь, пес радостно вырывается на свободу. Внимательно осматриваешь салон: Аллен вел себя хорошо и даже ничего не разрушил. Впрочем, в нем ты никогда не сомневался. Собака радостно виляет хвостом, прыгает и пытается облизать, подставляешь руку, гладишь. Через пару минут он немного успокаивается и видит Соню, конечно, ей он тоже рад потому следующую порцию ласк получает девушка. Смотришь на это с улыбкой. - Нам нужно в магазин. Он, как и я, с утра ничего не ели. Где тут ближайший, покажешь? - Достаешь из машины поводок, подзываешь пса. Он прекращает доставать Соню и покорно бежит к хозяину. Он в общем-то не против поводка, главное, что с хозяином. Если Аллен обойдется и собачьей консервой, или хорошим куском мяса, то сам бы поужинал чем-то нормальным, а не пивом с чипсами. - Может, у вас есть какой ресторан или кафе с едой на вынос? Хотя бы мак? - Интересуешься, выходя с парковки. В одной руке поводок, во второй - ладонь Сони. Это ли не счастье?

+5

9

В этой тишине умирает любая мысль. Здравый смысл утопает в ней, как в чём-то темном, бесформенном и вязком.   Следом в неё проваливаются чужие прикосновения – неизбежно теплые, невыносимо ласковые, слишком родные. Я знаю это, но не чувствую, словно разучилась, словно тело онемело и неспособно больше воспринимать их, пока я сижу тут тряпичной куклой, из которой высосали всю жизнь. Живо только чувство дискомфорта – та ещё изворотливая дрянь. Оно тянется внутри, как прилипшая к ботинку жвачка. Оно держит в клетке холодных железных прутьев.

Кшиштоф отмирает первым. Предложение прогуляться звучит неестественно во всей этой натянутой, всё ещё тяжелой атмосфере, но в то же время слишком уж уместно, потому что эти черты стены вокруг начинали всё сильнее давить. Я коротко киваю, улыбаясь дрожью натянутых губ, наблюдая, как он открывает окно, впуская свежий воздух. Делаю глубокий вдох, как утопающий, едва успевший подняться с водяных глубин прежде, чем окончательно пойдет ко дну. Хочется одернуть руку, когда её касается Кшиштоф, потому что во мне вновь просыпается уже знакомый ему дикий, не знающий ласки зверек, который так долго не давался себя приручить. Но я не позволяю себе этого, пытаясь заставить себя вспомнить каково это – доверять ему.

падающая звезда, закрой глаза,
нет больше дистанций. здесь только ты и я,
началась гроза, и грустные танцы.

Почему-то казалось, что должно стать легче, что, наконец, спадёт мешающее оцепенение, не дающее вспомнить как это – быть рядом и просто наслаждаться этой близостью. У Коперника же это выходит так естественно, будто ничего не было, ни месяцев его отсутствия, ни встречи с его бывшей, ни моего переезда. Тебе правда не хватало этого? Обращаюсь к нему мысленно, кротко наблюдая за ним и понимая, что у него, в принципе, всё на лице написано. Это вызывает печальную улыбку, которую я прячу, тут же опуская голову.

Всё так естественно: вызволение Аллена и изумленный возглас «он там всё это время просидел?»; допрос с пристрастием на тему «что ты хочешь покушать» и обрисовывание не самых лучших перспектив с аргументом «большинство мест уже закрыто»; ладонь, хватающаяся за его руку и сжимающая её, словно передавая тайное послание, доступное только нам двоим. Я пытаюсь. Пытаюсь делать вид, что всё нормально. Не ради него, но ради себя. И у меня ни черта не выходит.

– Ты ведь скучала по этому?
– Да.
–Тогда что не так?
– Кажется, примерно всё.

Когда все, наконец, накормлены, и мы сидим на лавке в каком-то парке, я мрачно пялюсь в контейнер с едой, понимая, что ни к чему так и не притронулась, несмотря на то, что в животе урчит. Но от морального истощения кусок в горло не лезет, и контейнер равнодушно отправляется в ближайшую мусорку. На душе какой-то раздрай. И ощущение такое, будто что-то сломалось – внутри, снаружи, везде. Как просто Кшишфтофу это удалось – переломить соломинку мнимого спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Я молча сижу рядом, почему-то не разделяя его тихого удовлетворения. Внутри зреет вопрос, который должен быть задан, но который я не хочу задавать. Так наивно и по-детски хочется, чтобы всё решилось само собой, без криков, ссор и лучше вообще без каких-либо объяснений. Повзрослей. Научись уже решать проблемы, а не сбегать от них. Наверное, именно поэтому я не иду по давно протоптанной и изученной дорожке, не включаю равнодушную суку, его суку, не посылаю его, обвиняя во всех грехах, и не ухожу. Так мы ни к чему не придем, но изучим все круги ада, в которых ещё больше возненавидим друг друга.

И что теперь? – голос пустой и отрешенный, будто мне плевать, что будет дальше: с нами, с ним, со мной… Переедешь тоже? Не смеши. Неужели променяешь всё ради... Собственно, ради чего? Заберёшь меня обратно? Не выйдет. Я туда не вернусь.

Надо было решить всё ещё там, на кухне, где думать быть сложно из-за накуренного воздуха, но где не было этого пространства, дававшего мнимое ощущение выбора и свободы. Надо было решить все сразу. Но я побоялась, потому что, увидев, как Кшиштоф выплеснул злость на Скотта, знала, как он отыграется на мне. Но лучше поздно, чем никогда. Лучше так, чем этот вопрос повиснет в воздухе и будет задан в самый неподходящий момент. Хотя, бывает ли правильное время для таких вопросов? Кажется,  нет.

Мы с ним не похожи на людей, у которых есть хоть какой-то план, которые знают, что делают со своей жизнью, которые ставят цели и достигают их. Мы скорее плывем по течению, впадая в каждое русло и беря из него то, что нам хочется, отбрасывая всё ненужное и избегая того, чего мы боимся. Но, несмотря на это я хочу знать, чего он добивался, чего ждал. Ведь наверняка же понимал, что я не кинусь ему на шею с всепрощающими признаниями в любви, что меня не получится увезти обратно и посадить на цепь, как очередную его собачонку, чтобы не сбежала вновь. И кто-то, возможно, увидит здесь нить пагубного романтизма, скажет, мол, посмотри, он тебя нашел, он к тебе приехал. Вот только всё совсем не так. И от любви здесь только убийственное собственничество.

– Лучше бы ты не приезжал, – бросаю сухо, поднимаясь с места. Мне, если честно, плевать, какую реакцию вызовет моя попытка расковырять эту рану до безобразного месива, в конце концов, больнее уже не будет.

Отредактировано Sonya Ellington (2021-04-09 18:48:11)

+4

10

А на душе лайки, лайки, лайки
Лают и воют на цепи
А ты надень найки, найки, найки
И из сердца моего убеги

Еда пришлась как нельзя кстати, все же сытый мужчина - добрый мужчина. Аллен тоже, поужинав и прогулявшись, удовлетворенно лежал у ног, положив морду на лапы. Его в принципе устраивала Соня, а потому он не чувствовал и намека на то, что не имеет права на отдых. Если б пес частично не завалился на твою ногу, ты бы мог и забыть о его присутствии. Аллен не давал этого сделать, делясь умиротворением с хозяином, как будто чувствовал, что впереди еще ожидается нечто требующее большого самообладания. Животные умнее людей.
Поворачиваешь голову к Соне, улыбка как-то сама собой исчезает с лица. Время пришло для второго акта? Ты был морально готов, что она не успокоится и промолчав там, здесь поднимает все это опять. - Уверена, что надо? - Последний час оказался слишком хорошим, чтоб опять возвращаться во всю эту боль. Но куда прыгал один, туда следом и второй. Это принцип любых близких отношений. Не сорвавшись, не прочувствовав, все воспринимается иначе. Говорить в таких случаях следует на одном языке. Если не тела, то хотя бы эмоций. - Знаешь, я не думал. - Зато честно. Иногда нет смысла притворяться. Делаешь то, что должен и смотришь на результат. Ведь за последствия отвечать не всегда получается, особенно, если они зависят не столько уж и от тебя.
Достаешь сигареты, подкуриваешь. Она хочет знать наперед, что вас ждет. Только у тебя из ответов приблизительно ни одного. Поднимаешься с лавочки, выкидываешь недоеденный ужин. Настроение испорчено, ведь дальше, чувствуешь, градус вернется на прежнее место. И, пусть, ты теперь более спокоен, она твое отражение, а как известно, отраженный объект перевернут.
Почему, ты не можешь просто помолчать? Задаешь мысленно вопрос, когда девушка комментирует твое возвращение. Делаешь затяжку то ли ради попытки спокойно ответить, то ли ради попытки отвлечься. Соня, конечно, девочка красивая, но это не спасет ее, если чаша твоего терпения переполнится. Соня, конечно, девочка умная, но не достаточно, чтобы заткнуться и радоваться моменту. Соня, конечно, девочка любимая, но не настолько, чтобы ты переступал из-за нее через себя.
Девушка тоже поднимается с лавочки, это немного напрягает. Как будто ловишь очередной триггер: она сейчас опять убежит? Бред. Давишь в себе желание схватить ее за руку. Жестко, своевольно, как раньше - напоминая кому она принадлежит. Вместо этого лохматишь свои и без того спутавшиеся волосы. - Сонь, а можно что полегче? Хочешь, чтоб я уехал? Тогда зачем вообще пошла? Решили бы все на кухне. К чему все эти прогулки под луной и общение - как раньше? - Сигарета курится быстрее обычного, начинать следом вторую или подождать? Однажды ты сдохнешь от рака легких, если не остановишься. Однажды, но не сегодня. - Я продал жилье в Сан-Диего. Ты это хотела услышать? - Это было неожиданное решение даже для тебя, не то, что для нее. Это был серьезный поступок, достаточно взрослый, учитывая все пережитое там. Ты пытался отпустить прошлое, ведь невозможно начать что-то новое, пока не закрыл дверь прошлому. Вот ты это и сделал, но на пороге новой жизни все с самого начала как-то идет не туда. Убегая от чего-то, стоит помнить, что от себя бежать бесполезно. Так от чего ты там сбегал? Или к чему? - Иди ко мне, а? - Протягиваешь к ней руку. Каждый должен сделать свои пять шагов, только вы уже сами запутались сколько было друг к другу навстречу, а сколько - в обратную. Пальцы мягко сжимаются на ее руке, притягиваешь к себе и целуешь в макушку. Она такая маленькая. Это выносит. Каждый раз думаешь, как так получилось, что в таком маленьком хрупком теле, живет совершенно бешеная сука? А ведь живет. Затаилась там и ждет подходящего - но чаще не подходящего - момента, чтобы выбраться.
Одной рукой держишь Соню, прижимая ее к себе, другой - куришь. Но вот уже через минуту в мусорку летит бычок, как падающая звезда. - Хочется сказать, что у меня был план, но мы с тобой знаем, что его не было. Я нашел тебя и приехал за тобой - чтоб быть рядом. Ты этого не хочешь, видимо, но я уже здесь. - Ты не можешь сказать, что останешься тут навсегда потому что и сам не знаешь. В любом случае, достаточно надолго, чтобы решить вопрос постепенно. "Здесь и сейчас" от Сони не требовалось давать обет любви и вечной преданности. Это все уже было в той форме, к которой вы оба привыкли много месяцев назад. Сейчас решалось лишь то, насколько можно быть близкими друг другу. - Ты хочешь здесь остаться? - Ты хотел сказать: "живи со мной". Сказал, как сказал. Слишком много вопросов, слишком мало понимания что дальше. Любой выбор для Сони - это отсутствие для тебя и наоборот. Договариваться никогда не пробовали, так зачем сейчас что-то менять? Ты спрашиваешь, что хочет она, но делаешь все равно так, как решишь сам. Иллюзия выбора - это лучше, чем ее отсутствие. Быть честными друг с другом не всегда хорошо, а потому иллюзия - все что у вас остается. Обнимаешь второй рукой: - тебе не холодно? - Что бы она себе не придумала, отпускать ее сегодня - или когда-либо - был не готов.

+5

11

Меня рвет на две части. И, пока одна хочет спрятать любые эмоции в коробку и выкинуть её за ненадобностью, молча уйдя и оставив это всё позади, другая просто хочет быть ближе, врезаясь под кожу мыслями, чувствами, этой серой, никчёмной жизнью. Эти чертовы качели, от которых я отвыкла. С Кшиштофом не бывает иначе, с ним чувствуешь всё, мотаясь от полюса к полюсу, от любви до ненависти. Потому что он выкручивает эмоции до максимума, пожирая их как ненасытный чревоугодник, не оставляя в покое. И если это нежность, то до упоения, пока от неё не станет тошно, если ненависть, то до сладостного вожделения, пока вместо «хватит» с губ не сорвется «ещё».

Я не врала, когда говорила, что мне это больше не нужно. Но я не говорила, что больше не хочу этого. И это выводит, потому что заставляет понимать собственную слабость, собственную зависимость – от этих отношений, от человека напротив, от рук, которые сменяют лоску на жестокость. Это чувство прорастает внутри сорными травами, отравляя собою всё живое, взращивая тихую злость за то, что он так просто заставил нуждаться в нём. Даже после всего, что он сделал. Разве это не достаточный повод для ненависти?

– Какая разница, чего хочу я? – спрашиваю сквозь смех – озлобленный, дикий, неправильный. От него в грудной клетке что-то начинает надрывно болеть, когда осознаю, что разницы, в принципе, никакой. Ему плевать, хочу ли я, что бы он уехал. Ему плевать, хочу ли стоять здесь с ним. Но он делает это моим выбором, хотя всё, что у меня было, это пассивное принуждение, выражающееся в уже привычном «ты сделаешь это по-хорошему или ты сделаешь это по-плохому». Видишь, я слишком хорошо изучила правила игры, но тебе всё не нравится, что пытаюсь сделать их честными. Смотрю ему в глаза, утыкаюсь в какую-то неестественную усталость. Надоело? Черт возьми, мне тоже.

Я осекаюсь, когда он говорит, что продал квартиру и, проваливаясь в непонимание, отшатываюсь на шаг назад. Да что, блять, с тобой такое? Хочется подойти к нему вплотную и проорать это ему в лицо. Потому что я не понимаю, что он делает. Но толку ждать от него какие-то ответы и пытаться достучаться, если, я уверенна, он и сам не отдает себе отчет в том, что делает. Блять. Голова кругом. И в эту минуту хочется взмолиться, чтобы он не втягивал меня вновь в водоворот собственной жизни, в которой нет никаких гарантий, в которой тихая радость бытия сменяется желанием покончить с собой по щелчку пальцев. Но он не послушает и вновь сделает по-своему. А я вновь позволю. Закрываю лицо руками, утыкаясь Копернику куда-то в грудь, когда он притягивает к себе за руку и обнимает, словно читая мои мысли и констатируя то, что в его мире уже является фактом: ты теперь моя.

Здесь… не здесь…, – бездумно отзываюсь на его вопрос, не зная на него ответа. –Я хотела быть где угодно, лишь бы не с тобой, – меня пугает безжизненный тон собственного голоса, пугает то, как звучат мои слова, пугает то, как Кшиштоф может на них отреагировать. – Я не хотела тебя больше видеть, – голос дрожит и хочется сорваться на предательское «простипростипрости», но я не позволяю себе этого.  – Никогда, – звучит, как приговор, как ещё одна пуля в сердце, которую он не почувствует. – Но ты решил всё за меня, – шумно выдыхаю, чувствуя его руки, заковывающие в кандалы объятий, и прижимаюсь ближе, противореча всему сказанному. –Холодно, – отвечаю как-то пусто, зная, что он и так чувствует это по тому, как тело бьет мелкой дрожью, по тому, как ёжусь, как льну к его груди, грея на ней замёрзшие ладони. – Плевать.

Мы у края пропасти. Но почему-то мне кажется, что именно сейчас мы ближе, чем были когда-либо. Мы, наконец-то, наедине с жестокой правдой друг о друге, с его усталостью от моих попыток решить что-то не по его правилам, с моей ненавистью к его клетке, которую он назовёт любовью, зная, что я поверю, даже если не захочу. В этой близости нет ничего естественного, она неправильна и жестока по отношению к каждому из нас. Но… Но я всё равно упрямо врываюсь в чужие губы, топя в поцелуе всю боль, обоюдную несправедливость и острое желание, чтобы мы никогда не встречались, странно смешивающееся с неизбежной потребностью в человеке напротив.  В этом поцелуе от нежности ровно ноль. И куда больше желания разорвать в клочья. В этом поцелуе нет невысказанных слов любви, но есть болезненное желание сделать больно, сжимая в ладони душу и слушая, как он разрывается оглушительным звоном. В этом поцелуе нет ничего прекрасного, заставляющего сердце трепетать, а кожу покрываться волной мурашек, но есть что-то страшное, что-то темное, заставляющее дрожать уже не от холода, сводящее сердце на крик безумия от которого внутри всё нестерпимо сжимается. Это не любовь. Это не ненависть. Это мы.

– Скоро ты наиграешься? – спрашиваю сквозь зубы, отстраняясь и смотря на него снизу вверх с безжалостной упрямостью во взгляде. Даже если не хочет, он услышит в этих словах совсем другой вопрос. Когда ты уже меня отпустишь? Я знаю, что он ответит. Но как же мне хочется в это верить. Пожалуйста, заставь меня в это поверить.

+4

12

Да, детка, ты права. Разницы никакой, ведь все ваши поступки не приводят толком ни к чему. Игра в кошки-мышки. Ты бежишь и прячешься, он ищет и находит. Так есть ли смысл бежать? Остановись. А вдруг, поможет?

Быть честным получалось лучше, чем просто быть собой. Потому что тот Кшиштоф, который сидел внутри под замком, сейчас бы не разговаривал. Схватил за волосы и потащил бы в машину. Закинул в багажник, вывез из города и, нет, не закопал бы. Но закрыл в загородном поместье, где из живых людей, только старый преданный охранник-дворецкий и его жена кухарка, которой также плевать на других людей, как и тебе. Они преданнее Аллена. Они вырастили тебя также, как и родители. Для них ты - сын, которого им не подарил Бог. Соня, ты в курсе, что сегодня твой день? Демоны рассажены по лавкам и заперты на амбарный замок. Цени это, а не включай свою маленькую глупую провокационную сучку. Таких бешеных сучек, как Соня, ты всегда ставил на место. Подчинение будет вознаграждено, понимаешь, Сонь?
Любая рана затянется, если ее достаточно долго зализывать. Ты предпочитал в рану тыкать иголкой, лезть пальцами, царапать, сдирать корочку. Зачем дать затянуться тому, что кровоточит? Оно должно загноится, обязательно, без этого никак. Чтобы довести до гангрены и потом было легче отрезать, чем вылечить. При этом, получить все возможное. Тебя не учили, что любовь и чувство защищенности - это правильно. Потакали всем причудам, не замечая к чему это приведет. И привело, прямо таки за ручку, к невозможности ценить то, что есть. Потому что нет ничего, что не исправят деньги. Да? Ты привык, что это твой бронежилет. И кастет.
Соня целует, а ты проваливаешься в нее. Захлестывает чувствами к ней. Вода, что накапливалась долгие месяцы, прорвала плотину. Инженеры-конструкторы вновь допустили какую-то ошибку в расчетах, городок под плотиной вот-вот будет снесен мощным потоком воды. Именно там, внизу, вы с Соней танцуете свой последний танец. Целуете друг друга с болью, забывая, что когда-то это была любовь.
Улыбаешься, чувствуя ее. Улыбаешься, вспоминая этот поток слов и мыслей. Тут бы задуматься в искренности слов, желаний. Остановиться. Выключить режим танка, который прет напролом. Быть хитрее и изворотливей, но ты не умеешь в это. Привык всегда говорить о своих желаниях прямо и получать в ответ цену. За все приходится платить, хорошо, когда только деньгами. - Я знаю, Сонь. Знаю... но ты же понимаешь, что не права? Я знаю лучше, что нам нужно. - Отвечаешь мягко, как будто разговариваешь с ребенком, который отказывается есть салат. Глупый малыш не понимает зачем это все нужно. Ему бы сладкого, а не вот эту вашу кашу, мясо и салат. Так и Соне - ей бы сладкого, а соль и привязанность оставьте себе. Ты видел эту ситуацию так и был не совсем прав. Но кто же признается в том, что он ошибается?
Точно не Кшиштоф, да? Ты привык, всегда знать, как надо. Решать не только за себя всегда слишком опасно. Каждый кузнец своего счастья, или несчастья. Ты же пытался стать им и для Сони, даже не задумываясь, может, ей все это не нужно.

Соня отстраняется, а ты позволяешь, но в последний миг ловишь ее запястье своими пальцами. Не даешь отойти слишком далеко, как и всегда. Мягко и плавно подносишь ее кисть к своим губам и кусаешь ее ладонь в месте, где начинается большой палец. Кусаешь, а потом облизываешь. Как будто примеряешься с какой точки будет лучше начать ее грызть. Тебе нравятся прикосновения. Тебе нравится касаться ее. Потому не спешишь отвечать. Переворачиваешь ладонь запястьем вверх, целуешь в бьющуюся пульсом венку. Касаешься носом, вдыхая ее запах. Опять целуешь. Поднимаешь глаза на Соню и с силой тянешь на себя. Неужели, она забыла? Нехорошо.
- Ты хоть раз попытайся не сопротивляться. Вдруг, мне и, правда, надоест. - Говоришь спокойно и уверенно, как будто этот ответ был очевидным и единственно правильным. Даже странно, что Соня не поняла его, а потому задает такие глупые вопросы. Тебе очень странно сталкиваться с таким вот непониманием с ее стороны. Почему-то ты всегда думал, что она умнее. Достаточно умная, чтоб это понимать. - Идем. - Аллен подумал, что это ему. Поднялся с места, и подошел ближе. Он всегда очень спокойно относился ко всем этим разборкам. Даже не рычал, если начинались крики. С каким-то философским взглядом на жизнь и твои отношения. Правда, всегда был готов загрызть любого, кто причинит тебе боль. Скашиваешь взгляд на пса. Животные - преданней людей.

У парка припаркован кабриолет. Крыша закрыта, зверь как будто притаился и спит. Сегодня тебе некуда ехать ночевать. Напрашиваться к Соне было бы странным решением. Ты впереди, за тобой Соня, пес семенит на одной линии с тобой, но чуть в стороне, останавливаясь у каждого дерева. - Смотри, какое звездное небо. Как тогда, помнишь? - Говоришь девушке, когда вы останавливаетесь у машины. Клацаешь брелок сигнализации, после - на другую кнопку, открывая крышу. Пара часов и наступит рассвет. Этот парк довольно далеко от центра, потому звезды действительно очень яркие. - Останься со мной сегодня, - открываешь переднюю дверь, Аллен запрыгивает в салон, удивленно косится. Ему не хочется оставаться в машине одному. А еще, ему совсем не нравится сидеть впереди. Он слишком большой, ему удобно спать только сзади. Но сегодня придется пожертвовать своим комфортом ради хозяина.
Открываешь заднюю дверь, - дамы вперед. - Следом садишься сам. На сиденье лежат несколько пледов, мамин подарок, который ты забрал с собой из квартиры. Прочие важные вещи уехали к родителям. Обнимаешь Соню, прижимая к себе. - Ты не устала? Не хочешь поваляться? - Заднее сиденье довольно широкое, даже для того, чтоб лечь. На самом деле ты очень хочешь ее, но останавливаешь свои желания. Важнее объятий сейчас нет ничего. А секс - это всегда только секс.

+1

13

Это чертова клетка – холодная, безжалостная и пустая, хоть и обита рюшами красивых слов, нежных прикосновений и благих намерений. Но я добровольно шагаю внутрь, зная, что позже, когда спадет пелена горечи после разлуки, которую заменит извращенное подобие здравого смысла, буду корить себя за это. За то, что сдалась так просто. За то, что опять поверила. За что, что захотела оказаться в этих тяжелых, но, всё-таки, любящих и таких знакомых руках.

Он говорит, что знает лучше, что нам нужно. А я глушу в себе желание сказать, что именно сейчас меньше всего верю в это. Просто хочется думать, что она тоже понимает это. Даже если не хочет. Даже если противится этому. Всё равно чувствует, как надоедающую занозу, проникающую всё глубже. Однажды она врастёт под кожу и будет напоминать о себе каждый божий день. И я позволю этому случиться. По глупости. И из-за тщеславного желания быть кому-то нужной, быть кем-то любимой, быть с кем-то рядом. Быть с ним рядом.

Нутро отзывается почти позабытым трепетом загнанной в ловушку птицы, когда Кшиштоф перехватывает руку, когда оставляет на ней след от укуса, когда проходится по коже горячим языком, когда прижимается губами. Его прикосновения сбивают сердце с ритма, срывают с губ рваный выдох, когда он тянет к себе ближе, по неизбежной привычке сменяя ласку на силу.

Смотрю на него снизу вверх, зная точно, для него не останется незамеченным, как во взгляде меняется загнанность жертвы на азарт заядлого игрока. Потому что мы знаем оба – я буду сопротивляться, а ему не надоест. Ты бросил всё, нашел меня и приехал в другой город, чтобы доказывать, что тебе это однажды надоест? Но я лишь приглушенно усмехаюсь, играя в послушную девочку, которой я никогда не была и не буду. Но сейчас так проще. Сейчас так лучше, чем новая истерика, обоюдные обвинения и хождения по уже изученным нами кругам ада, в которых попытка примирения сменяется чьей-то ошибкой.

Это сложно назвать примирением. Это сложно назвать хоть чем-то. Но это гораздо лучше, чем ничего. А потому я молча следую за ним. Как преданный зверь, не знающий другой жизни, кроме как бок о бок с хозяином. Хотя на поводке тут, скорее, Коперник, вслушивающийся в каждое невольное движение и шорох шагов рядом с ним, готовый в любую минуту сорваться с места, если собьюсь с пути или попробую уйти. Это нездоровый контроль и извращенная форма подчинения. И если Крис проявляет его силой, мне же, видимо, удалось залезть ему в голову. Прости.

Вслед за ему словами поднимаю голову к небу, соглашаясь с ним сквозь смех и понимая, что я уже давно вот так просто не смотрела на звезды. Не потому, что в суматохе мегаполиса их едва ли можно разглядеть, а потому, что хаос жизни всё реже оставлял моменты, в которых можно просто выдохнуть и посмотреть, что над нами есть безграничное и прекрасное небо, которому плевать на наши проблемы, в его масштабах они лишь мелкие неурядицы. Отнимая глаза от пожирающей темноты, пронизанной крупицами манящего света, послушно залезаю на заднее сиденье.

– Поваляться? С тобой? Боже упаси, – произношу сквозь искренний заливистый смех. Я, конечно, шучу, заранее зная, что ему это не понравится, и, понимая, каким взглядом он меня смерит, то ли обидевшись, то ли разозлившись, в конце концов, вспоминая, что я не умею иначе.

Сажусь ближе, прижимаясь к нему, словно желая вобрать в себя его тепло, и долго молчу. Потому что говорить не хочется. Хочется лишь выжать из этого тихого единения всё. Пока у нас есть такая возможность. Беру его за руку, крепко сжимаю, пока пальцы второй руки, едва касаясь, скользят по его коже от шрамов вверх до локтевой ложбинки, выше – по груди, ещё выше – задеваю подбородок и заставляя заглянуть в глаза, в которых я теряюсь, словно не зная, что делать дальше с этим разногласием чувств, с этим самовластием страсти и голода, пока Кшиштоф выплясывает на моем пустыре свободы.

Не отнимаю пальцев от его лица, словно касаясь его блаженного ада и согревая руки о кипящий в нем огонь, который никогда не сделает больно, лаская кожу разъяренными, принимающими языками пламени. Между нами очень тихо и слышно лишь моё неровное, сбитое дыхание, выдающее то, как много я сейчас чувствую и как сильно меня это бесит. Но я лишь придвигаюсь ближе, забираясь на сиденье с ногами и упираясь острыми коленками куда-то в бедро Копернику, продолжая смотреть в его глаза, словно пытаюсь найти ответы на все свои вопросы, но не нахожу ни одного. Плевать. Плевать настолько, что хочется вырвать из покалеченной им души всё яркое и солнечное, чтобы лечь в его тьму и бездонно падать в её мягкие объятья.

Провожу по его щеке кончиком носа, тут же задевая кожу невесомым поцелуем. Всё тело пульсирует и дрожит. И он чувствует это. Но, несмотря на это, перехватываю его руку и подношу к горлу, сжимая его пальцы на собственной шее. Хочется что-то сказать. О том, что он меня очень заебал. О том, что я его, кажется, очень люблю. Но получается лишь невольно дрогнуть и произнести совсем другое: – Он по-прежнему на месте, – имея ввиду чертов ошейник. А я по-прежнему твоя сука.

Отредактировано Sonya Ellington (Вчера 21:27:53)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » you can't hide


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно