внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграм
лучший пост:
северина дюмортье
считать падение невесомых звезд и собственные тяжелые. собственные — они впитывались в тебя сладострастным искушением, смертельным ядом; падения собственного духа... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 23°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » мой дом на склоне, я к плохому склонен.


мой дом на склоне, я к плохому склонен.

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

ハートアッシュ
https://i.imgur.com/oC8gQL6.gif
ōстальное ты поймешь, когда ноги коснутся дно
ненависть внутри людей, хоть ведрами говно черпай
∍й, то что закончилось / / / не начинай
волна всегда сходит на нет, побереги монеты
я застыл на пару минут / / / ҧальцы танцуют с пеплом
ĉпичка горит и под ней медленно тает воск
оставь инстинкт и выкинь сердце, выкинь нахуй моჳг

+3

2

слишком громко в тот момент стучало сердце.
настолько громко и настолько с надрывом, что аж перехватило дыхание;
настолько в тот момент все было громко и больно.
впивалась ногтями в сухие ладони,
кусала обветренные губы,
слыша обрывки его слов, что на репите крутились в голове.
восемь лет прошло, а все как в первый день: отчаяние и горе, боль и чувство вины.
казалось, что водоворот утягивает тебя все глубже. на дно.

<а мне-то лучше яду бы глоток или вина>

в родной бездне только остатки виски и сухого красного. все, что было в доме, уже давно откупорено.
ты просто стоишь посреди огромной комнаты, слегка затуманенным взглядом пробегаешься по запыленным углам: только грязь, бутылки и окурки. всюду пустые коробки из-под пиццы, пустые бутылки из-под алкоголя, пустые пачки сигарет. в этой квартире все пустое. и ты тоже. к часу ночи чувства наполнили тебя до краев — начинаешь в них захлебываться.
хочется кислотную культуру на кончике языка — вместо этого, слегка шатаясь, идешь на кухню, где едва мигает лампочка. шаришь руками по столу: бутылки, бутылки, бутылки. что-то стеклянное падает и разбивается — думаешь, что сейчас это напоминает твое состояние. среди хлама на столешнице пытаешься найти хотя бы пятиградусное пиво. залить все внутри//изнутри, чтоб не орало и не было так больно. только пустые тары и храм из окурков. одним движением руки сметаешь все со стола, кричишь что-то в холод этой квартиры, медленно опускаясь на пол. в этой квартире больше нет ничего, что могло бы порадовать тебя: даже весь мини-бар уже закончился. — вот же.. — не хочется никуда выходить, хочется только закрыться в квартире с бутылкой виски. хочется утонуть в родной бездне. — .. зараза.

<и как в судьбу ни играй, но он сам себя покалечил
устав страдать, он смерть зовет под венец>

на двух шатких выползаешь в коридор, задерживая взгляд на отражении в зеркале: нефть льется из глаз, вишня на губах выцвела, светлые волосы слегка взлохмачены, а черно-белая толстовка залита вином. два часа назад ты из горла хлестала каберне-совиньон, а потом запнулась о пепельницу, валявшуюся на полу, и пролила на кофту часть пойла.
снимаешь толстовку, небрежно швыряя ее на стол, весь усыпанный пеплом и крошками. на тебе белая майка, разукрашенная чужим неодобрением, и черные широкие джинсы, исцелованные уличной грязью. похуй. — и так сойдет.
хватаешь измызганный рюкзак, шатко выходишь в холодный подъезд, закрывая дверь ключом. мороз бьет дрожью по коже. прохладная ночь встречает тебя гробовой тишиной и запахом свежести. в день ее смерти была точно такая же погода — от этого внутри смешиваются эмоции во что-то злое и отчаянное, сплетаются в кокон убийственных чувств, что кислотой разъедают сердце, паразитом селят в тебе пустоту. ностальгия и боль, теплота и чувство вины. любовь и ненависть. ужас и тоска. от любви до ненависти, от дома до бара.

ночной город куда роднее вечернего: вывеска бара ярко подсвечена, слышна грустная и веселая музыка с разных сторон, центр города сходит с ума вместе с тобой. сознание слегка плывет, но не настолько, чтобы вернуться домой и уснуть. не хочется туда, не хочется никуда. вдалеке разглядываешь какой-то то ли паб, то ли бар. даже не пытаешься прочитать название, просто устало бредешь по грязной дороге, шарясь рукой в кармане. даже умело для своего состояния достаешь пачку сигарет и зажигалку. едкий дым растворяется в шуме города, не можешь найти свое отличие от дыма. казалось, что ты сама сейчас растворишься вместе с ним, если не дойдешь до ступенек бара. казалось, что просто возьмешь и пропадешь, если не наполнишь себя алкоголем. хотелось стать человеком на денежных купюрах — никогда не исчезать, возрождаясь снова и снова [но почему в какие-то моменты хочется просто сгореть смятой бумажкой в языках пламени? почему иногда хочется истлеть элитным табаком? почему хочется сигаретным пеплом разлететься по городу, ударяясь о стены холодных зданий?]

трясущаяся рука открывает дверь дорогого бара. здесь темно, но в то же время неоновый свет слепит глаза.
голоса посетителей смешиваются с твоими в голове. перестаешь различать реальность и то, что у тебя в башке, что является плодом воспаленного болезнью сознания. решаешь, что похуй, потому что бармен явно реален, как и двойной виски, который ты заказала минуту назад, а он уже в идеально натертом стакане стоит перед тобой. замечаешь в своей руке сигарету, а потом около сорока секунд ломаешь голову, вспоминая, какая эта папироска по счету. может, та самая, первая? или уже пятая? снова порция двойного виски. еще. еще. еще. сколько ты уже выпила? скорее всего, много, потому что голоса в голове начали замолкать, а ее образ растворяться в сигаретном дыме. не знаешь, что лучше: постоянно видеть ее перед собой и мучиться или не видеть вообще, но мучиться все равно. все это смешивается во что-то непонятное, понимаешь, что оно тяготит тебя. сознание уплывает.
двойной виски.
еще.
еще.
и еще.
здесь душно [в баре или в своем теле?]
— дай большую бутылку виски, — небрежно швыряешь деньги за бутылку 1,75 джим бима.
медленно встаешь с высокого стула, собирая в охапку пойло и пачку сигарет с зажигалкой. с ноги открываешь дверь бара, выходя на улицу, садишься на пыльные ступеньки. ветер приятно колышет взъерошенные волосы, одновременно нежно и грубо целует оголенные руки. открываешь бутылку, делаешь много больших глотков. идиоты — это люди, говорящие, что алкоголь не поможет. еще как поможет: не зря же ты бухаешь уже какой год. еще несколько глотков, включаешь музыку в наушниках, идешь куда-то вперед, уже не слушая пьяные возгласы и скрипы шин. сейчас лишь ты и мелодия в ушах, что заставляет старые шрамы на сердце стать свежими; мелодия заставляет пульсирующую мышцу кровоточить. до боли знакомая мелодия из грудины делает ебаное решето; из души — грушу для битья; из воспоминаний — ножевые ранения. дверь изнутри открывается, выпуская озлобленных демонов наружу. пьешь и пьешь. теряешь лицо. идешь и идешь. теряешь образ. половина бутылки уже пустая. снова пьяная в ноль. молишься, чтобы девятая жизнь подошла к концу.

пыльными дворами и ветрами забредаешь в неизвестный тебе район. внутри горечью и болью царапает по ребрам, твое солнце не доживет до рассвета. холодный огонь внутри тушишь виски. бутылка почти опустела, как и ты. снова по горлу льется бальзам. пьяный дурман ведет тебя в неизвестном направлении, запинаешься о пустоту, падая в грязь

<я хочу велосипед, и чистой футболкой
падать, падать, падать, падать в грязь, падать в грязь>

мрамор кожи покрывается пылью, белая майка впитывает в себя воду и землю. ты впитываешь в себя могильный холод и беспамятство. блеск глаз становится бледнее — ты хотела напиться именно до такого состояния. все же встаешь, сильно шатаясь, допиваешь содержимое бутылки, которая с грохотом падает и разбивается, кажется, о камень. хочется поменяться местами с бутылкой. едва доходишь до лавки, подкуривая сигарету. уже не считаешь. слезы из глаз. наконец-то. сутки без сна. и все еще вместо сердца нужны протезы. скормила себе лезвие из своих же рук.

<кормит апатию, кормит, как скот на убой
я пьяный котейка — играю с петлей
я выпрыгну с телом в свободный полет
крипово и тесно в коробке гниет>

+3

3

ты видишь

лицо изрезано острыми скулами, их выступы на коже напоминают рубцы глубоких шрамов и подкожные рваные раны — болезненное уродство, что не заживет, не затянется и, кажется, останется навсегда; глаза, исполненные безумия, вдавленные в глазницы, спрятавшиеся за тенью синевы на веках, но блестящие волчьим голодом, живым интересом и осторожностью, смотрящие исподтишка, подглядывающие, измученные, одичалые; тонкая прозрачная кожа отливает голубизной поверхностной венозной сети, но через нее не просвечивается душа — может, ее там и вовсе нет; каркас — незавершенная модель, несовершенная конструкция, пустой, одетый в одну только оболочку скелет с некрасивыми резкими костными выступами то тут, то там, что будто готовы прорвать эту ненадежную оболочку; глупая физиономия, не выражающее ничего довольное выражение, бессмысленное блаженство в трещинах пластилиновой изможденной мимики, растаявший воск на лице забытой восковой фигуры, улыбка покойника, который умер, но так и не отмучился даже в забытье; похороненный не в саване, но в обносках на размер больше, за которыми пытались скрыть ссохшееся тело, чтобы не пугало впечатлительную толпу.

из пространства зазеркалья тебе со странным лукавством улыбается кто-то, на кого ты ни за что не хотел бы быть похож: он смотрит глаза в глаза и не дает отвести взгляд, он считывает действия и пристально следит за твоим взором, не давая прервать зрительный контакт, у него в зрачках твое искаженное отражение — может быть, это твоя уродливая кукла вуду, и вот ты уже не знаешь наверняка, повторяет ли он за тобой, дразня тебя, как ребенок, или это ты сам двигаешься согласно его воле. стокгольмский синдром — ты, кажется, даже не пытаешься сопротивляться и находишь в его улыбке что-то знакомое. вы улыбаетесь друг другу и молчите, вы достаете из карманов джинсов по зиплоку, выуживаете маленькую цветную таблетку экстази [завтрак] и синхронно принимаете ее внутрь, как в том далеком детстве: вместе? — вместе, на раз, два, три. детьми вы доверяли друг другу, как самим себе, и эта простая детская забава спустя столько лет, кажется, все еще способна укрепить доверие, потому что ты чувствуешь теплый прилив эмпатии, зрачки начинают расширяться, ты смотришь в точно такие же зрачки человека из зеркала и он даже начинает тебе нравиться. ты чувствуешь его.

ты не задаешься вопросом, где твое отражение, — возможно, ты его избегаешь, возможно, тот человек напротив запудрил тебе мозги и теперь тебе в сущности плевать, что в зеркале естественно видеть себя, а не кого-то там чужого и сумасшедшего. тебя не волнует, что он по всем понятиям тебя заменил, ты не горюешь о том, что теперь в отражении видишь кого-то другого, с кем ты не имеешь ничего общего, но кто прилип к тебе, как тень к пяткам, и даже настоящая твоя тень на полу теперь приобрела его очертания. ты есть, тебя нет — кто-то вместо тебя, кто-то рядом с тобой, потому что быть тобою априори не может, но с его появлением у тебя возникло извращенное самовосприятие и лизис внутреннего я.

f48.1 — depersonalization-derealization syndrome [ICD-10]

ты так много лгал в своей жизни, что довел это искусство до такой степени, что тебе уже нетрудно солгать самому себе и искренне поверить в красивую ложь. ты играешь в самообман, пока тот человек из зеркала наблюдает за тобой с таким интересом, будто это он настоящий, а ты — всего лишь двухмерный образ на зеркальной поверхности. этот человек прекрасно знает обо всем, пока ты даже не знаешь его имени. в 1845 году безымянный пациент написал письмо жану-этьену эскиролю, но вот в чем интрига всего вопроса: эскироль не знал его имени или сам пациент не знал своего?

оказалось, что заблудиться в себе проще, чем в бесчисленных лабиринтах улиц большого города. ты накидываешь джинсовку, что первая попадается под руки, себе на плечи, твой безымянный друг выходит из отражения, чтобы упасть тенью за твоей спиной, и вы оказываетесь на улице, залитой мягким и теплым светом, который окрашивает все белые постройки в бежевый цвет кофе, сильно разбавленного молоком. ты идешь по наитию, просто потому что ноги сами несут тебя вперед и вещества в твоем теле синтезируют энергию буквально из ничего — питаешься не_святым духом и чувствуешь себя богом в собственном мире, в котором нет ничего святого. на часах пять утра и улицы еще даже не шепчутся меж собой, в шесть начнут появляться люди, а пока ты в самом деле чувствуешь себя богом на пятый день сотворения вселенной, когда через час начнется новый шестой день и мир будет создан, и люди ступят на эту землю. ты ощущаешь эту эйфорию, предчувствуешь жизнь и нетерпеливо меряешь шагами еще мертвый город, который скоро проснется и который ты встретишь с одухотворенной улыбкой, несмотря на то, что не спал шесть дней. твое вдохновение правильнее всего исчислять в километрах — ты проходишь один за другим кварталы, меняешь районы, открываешь дворы и все это только в горизонтальной плоскости, хотя в твою голову уже приходят мысли пуститься измерять вертикаль, и ты начинаешь обхаживать закоулки, чтобы найти подходящую лестницу в небо.

первой вертикальное движение изучила ева — первой на землю спустилась она. она была здесь, когда другие еще не пришли, а посему нигде не сохранилось точного описания ее внешности, но ты увидишь ее и узнаешь сразу: спутанные золотые волосы, разбросанные по спине и липнущие к лицу, прозрачные, как слезы и водка, глаза, ссутуленные под силой тяжести грехопадения плечи, смятая одежда и хмель от искушения запретным плодом в голове и в затуманенном несчастном взгляде. ты найдешь ее в одном из обшарпанных дворов и дашь ей веру в то, что это еще не ад, даже если лавочка с облезлой краской не похожа на те, что украшали райский сад. ты подойдешь аккуратно и решительно, ты присядешь рядом и кинешь взгляд под ноги, где, как кошка, клубком свернулась твоя тень — ты чувствуешь ее ошалелую улыбку даже в бестелесном виде и как обычно ее перенимаешь, улыбаешься, поднимаешь взор вверх и смеешься в божественной мелодии сказанных слов:

— вау, пять утра, а ты уже в гавно!

+3

4

считать падение невесомых звезд и собственные тяжелые.
собственные — они впитывались в тебя сладострастным искушением, смертельным ядом; падения собственного духа вшивались с болью ржавой иглой, вгрызались голодным зверем в еще не прогнившее мясо твоей оболочки. "больно" и "плохо" со вздохом и выдохом протеснялись внутрь тебя, обустраиваясь в районе треснувшей грудины, чтобы потом станцевать на костлявых обломках естества. "самозабвенно" и "самовлюбленно" точно так же пропитывали тебя годами, с дотошностью плели веревку вокруг худой шеи — сейчас украшение готово. на самом деле, оно было уже "рабочим" в момент его рождения, но тебя подвергли иллюзиям, заставляя реальность видеть иначе: веревка только плетется, значит, есть время, чтобы избавиться от нее. а хотела ли ты успокоения // освобождения после того, что случилось? не знаешь, кто вкладывает в твою голову эти слова: "петелька на шее совсем разболталась — давай-ка, потуже!" — дьявол, может быть, бог? но что делать, если ты сама себе сатана и господь? разум тонет в огне диссонанса и конфликта с самим собой. разум тонет в холодном океане интерпретативного бреда и алкогольного уноса. ты тонешь в своей гнили [//you're rotten to the core]

в твое грязно-чистое тело вгрызаются чьи-то зубы, заставляя левую руку выкинуть истлевшую сигарету, чтобы та высосала из тебя весь мусор и затушила об лужу. крохотный огонек несколько секунд парит в невесомости, держась лишь на тонких нитях мироздания, а потом по вине гравитации отправляется во что-то липкое и грязное, заставляя крохотный уголек задымиться сильнее. ассоциируешь себя с истлевшим окурком, находя все больше и больше сходств в вашем завершении жизненного сценария. но сигарета истлеет всего лишь за пять минут, а ты будешь делать это десятилетиями, если не подохнешь от цирроза печени. понимаешь, — смутно — что тебя уже кто-то из небесной канцелярии вплел в паутину сценария этого столь масштабного театра; также понимаешь, — но не смутно — что уже в каком-то роде рвешь паутину, окутавшую тебя тонкими сетями. рвешь, да, именно рвешь: вгрызаешься зубами, прожигаешь сигаретой, выедаешь алкоголем, пугаешь бредом собственных мыслей, но все же постепенно выбираешься, потому что так же осознаешь свой статус на этой планете. внутри всегда теплилось ощущение чего-то особенного в себе, что не понимают другие люди, являясь просто тупыми особями, мешками с костями. ты до сих пор так усердно и яростно выпутываешься из паутины мироздания, потому что весь мир вертится вокруг тебя, а застрять в его оковах — разрыв шаблона. да даже не просто шаблона. это разрыв смысла жизни и представления о реальности. паутина мира допустима лишь в одном случае — когда ты являешься самым ядром этого ничтожного болота [//uncompromising]

казалось, что холод сжимает тебя так сильно — вот-вот треснут кости. прямо сейчас холодный и хлесткий ветер может переломать тебе кости, заставляя открыться внутреннее кровотечение, заставляя трубчатые обломки разорвать пелену, что держала их взаперти все эти годы. мои милые кости. тебе кажется, что сейчас что-то с того света — страшное, инопланетное, неведомое, жуткое — схватит сейчас за тонкие запястья, бросит грудью на ржавую арматуру, разобьет губу, начертит розочкой бутылки созвездия на теле. тебе кажется, что если ты упадешь в воду, то тело пропустит электрический ток по венам. мысли о своей смерти наслаиваются друг на друга, делая каждый из перечисленных вариантов все более и более красочным — рябит в глазах от данной презентации. внутри подстреленной птицей бьется чувство, что настал твой конец: страхи оголяются, словно провода на столбах; навязчивым ощущениям киберпреступник добавляет чит-коды для усиления пиздеца; пьяный художник продолжает сгущать краски на палитре души. не понимаешь, где душевная боль, а где физическая [реально ли это все?]. эмоциональная мясорубка всегда была до смерти правдива, а физические ощущения часто подводили, заставляя тебя рыдать от несуществующей боли. кости. кости. они /c/ломались [your lovely bones were breaking on the pipes]

рядом с тобой падает исхудалая тень, заставляя осколки старой краски упасть в грязь. ты поднимаешь опустошенный взгляд, которым жжешь и прожигаешь сидящее рядом тело насквозь. через пелену на глазах всматриваешься в острое лицо, начиная воссоздавать портрет в памяти. дарси? восстанавливается пазл: большие и холодные, словно антарктида, глаза; марианские впадины на заостренных скулах [взгляд морозной резью пилит вены души]. за ним ходит заебавшаяся тень.
— вау, пять утра, а ты уже объебанный, — не разделяешь этого юмора, безэмоционально роняя слова ему под ноги. — ну ничего страшного, — все так же отстраненно, резко и холодно, пытаясь уподобиться его взгляду. — ширяльщик и синеглазка, — с едкой усмешкой, что сползает по лицу, исчерченному ручейками нефти. — как здорово, что все мы здесь сегодня собрались! — с наигранным весельем разводишь руками, показывая, будто здесь сидит человек десять точно.
смотришь на него еще несколько секунд, ожидая момента, когда луч только что выглянувшего солнца пройдет сквозь его тело; ожидая момента, когда яркий свет через непроглядную тьму навылет.

<...>

<на горе на беду, я тебя обреку
поэтому, беги от меня скорей>

шепчет она, стоя над тобой, глядя свысока: "на горе на беду, я тебя обреку". что ты врешь? уже обрекла. наружу рвутся проклятия // на твоей груди — ее распятие. тоненькие ручки женщины прорастают стебельками похоронных цветов на ржавых от твоих слез гвоздях. ее переломанные ноги пришиты к самому дорогому кресту, что даже через годы не покроется мхом и противной ржавчиной — не будет такой ошибки, как с этими проклятыми гвоздями ["прости за них, моя милая"]. ее слегка рыжеватые волосы опадают иссохшими осенними листьями во впадины ключиц; золотистые ручьи ее волос льются на плечи, усыпанные веснушками. лишь волосы шевелятся, словно полевой цветочек — василек — шевелятся стебельки пышных красивых волос, потому что тело уже давно мертвое. она все еще слегка в движении благодаря порыву жестокого ветра, что хлещет мраморную кожу шипами [завидовать ветру, что тебя касается]

<ты хочешь как в аду? устроить я могу
оскалены клыки, рвется дикий зверь
на горе, на беду я тебя обреку>

ее небесные глаза пробуждают в тебе тот самый черный и злой механизм, что пожирает, уничтожая все светлое внутри. лишь она — самое светлое, что осталось в тебе. лишь этот святой образ все еще держит тебя здесь, гоняя истлевшую душу по кругам ада // ты же гоняешь ее по раскаленным кругам распятия — и так каждый раз, когда самый светлый человек вырубает твои тернии, пытаясь направить твое естество к звездам ["мама, сегодня был последний звездопад. звезд не осталось. как и тебя"]. рвешься вверх, к ней, но мироздание запирает тебя в конуре, которая по внешнему виду больше напоминает клетку. видеть твой ангельский лик — невыносимо приятная боль.

<горит в огне былое, мне его не жаль, теперь другой
ты слышишь, именно сейчас себя почувствовал собой
с чудовищами за спиной, но с просветленной головой
я, причиняющий лишь боль — не хорони, еще живой>

вспомнишь, как ты ее ножом по горлу — да так, чтоб брызги чувств и безумия из артерий; да так, чтобы потом соль и нефть из глаз; да так, чтоб потом вспахать свои запястья лезвием. вспомнишь, как ты ее за минуту запираешь в могиле, прочь выгоняя из этого мира — да так, что из тебя лезет одичалый зверь; да так, чтоб залить все это неописуемое литрами сорокаградусного; да так, чтобы потом истреблять себя годами. вспомнишь, как ты ее в могилу ногой — да так, чтобы потом себя так же старательно и стремительно.

<одной, с тех пор я седой, говорили больной
приходили за мной лишать жизни земной
на все замки закрой-ка дверь>

перед глазами застыли ее, такие красивые, васильковые. в голове застряли ее слова и предсмертные стоны. в сердце застряла боль, превышающая размер земного шара. "ты опасна. я боюсь тебя.." — заостренный нож целует ее хрупкую шею, проливая клюквенный мусс на белое платье в красный горошек [кровь слилась в рисунком на одежде]. "доченька.." — последнее слово мамы, которая была зарезана руками демона, увешенного металлическими крестами. "мамочка.." — твое первое слово после того, как собственные руки уничтожили самое святое, что есть в твоей жизни [поправка: было]. и больше не будет. ее материальной больше не будет. будет лишь тень и галлюцинации в пьяном бреду — тогда думаешь, что слетела крышка надгробия.
мамино тело в оцепенении лежит в багровой заре.

Отредактировано Severine Dumortier (2021-04-13 03:28:36)

+3

5

ты смеешься, пугая тишину безлюдных дворов, смеешься и смотришь в сторону синеглазки, но куда-то поверх, сквозь, между или мимо, вглядываясь не в нее, но куда-то глубоко в себя.
все правильно: ты смейся, пока твой смех не пророс неконтролируемой дрожью по телу, предвещая очередную истерику; смейся, пока он не въелся в глотку раковой опухолью, пока не стоит осколком стекла поперек горла, пока ты еще контролируешь его, а не он тебя; смейся на здоровье, пока еще можешь смеяться, — смейся без причины, глупо, странно, невпопад, над прохожими, над собой, над самой дурацкой шуткой. потешайся над любовью, над чьей-то болью, над богом, над здравым смыслом. смейся в театре, в музее, на кладбище, на похоронах. с диким хохотом катись вниз с большой горки, ловя во всклокоченные волосы попутный ветер, чувствуй детский восторг и играй с счастьем наперегонки. смейся, пока получается превращать все на свете в нелепую шутку, продлевай свою жизнь, чтобы в дальнейшем страдания не закончились слишком быстро, чтобы мучения превратились в вековую пытку. в конце пути пандус упрется в бетонную площадь дна и ты на своих саночках ударишься о холодную твердь, но выживешь. ты почувствуешь такую боль, что на смех тебя больше не останется, — боль будет занимать все твое существо и ни для чего больше в нем не останется места.
ее слова вызывают торжествующий смешок, но смысл торжества известен только тебе одному и твоей исхудалой тени, чье метафизическое тело лихорадочно подрагивает и будто не может найти себе места. ее потекшая тушь кажется гримом в немом фильме, где, чем бедовее герой, тем забавнее смотреть и тем больше смеха взрывается петардами в зрительном зале, — люди будут смеяться над чужими несчастьями, но ровно до тех пор, пока кинотеатр не захватят террористы. ее слова процеживаются через тебя, как через крупное сито, и проходят насквозь, как пуля в голову, не оставляющая после себя ни единой мысли: не грудная клетка — ржавая решетка личной тюремной камеры. твое присутствие на этой земле уже давно стало чисто формальным, но ты все еще пытаешься создавать его иллюзию и ловишь пролетающие мимо слова за хвосты, как кометы, — наверно больше просто по привычке.
— здесь собралиссс... ты знаешь, я ведь в душе не ебу, где мы сейчас находимся, — говоришь отстраненно, скорее перебирая огрызки мыслей в своей почти пустой башке, чем отвечаешь кому бы то ни было, и мгновенное оживление так же стремительно гаснет, как взорвалось, принимая образ растворяющегося в воздухе эхо — в обдолбанной черепушке в самом деле вакуумная пустота, ограниченная костями черепа.

беспокойно и бестолково — ты ерзаешь на лавочке, бессмысленно оглядываешься по сторонам, что-то как будто ищешь-ищешь глазами и никак не можешь найти, и театр теней на асфальте изображает худого мальчика в мучительном танце хореи. встречаешься взглядом с ней и как будто впервые замечаешь ее заплаканные глаза, твои мысли принимают движения сломанного маятника — просто не можешь как следует сосредоточиться на одной вещи и мечешься по углам сознания, как загнанная в раскаленную бочку мышь, только обжигает приятно. кажется, будто мыслительный процесс в этой хаотичной пляске образов и слов выходит за рамки возможного и разрастается в трехмерном пространстве самоощущения подобно грибнице, распространяющей веточки мицелия шире и глубже в почве, чем можно себе представить, наблюдая за изъеденным гусеницами грибочком извне. ты и сам пытаешься рассмотреть каждую искру сознания и пропустить через солнечное сплетение каждое тончайшее ощущение. твои мысли быстрее и смелее, чувства громче — ты целовал ее под виниловый плач скорпионс, когда вещества в твоем теле создавали искусственные фантомы того, что было ампутировано уже давно. это, наверное, здорово — снова чувствовать что-то и ощущать себя не плотью, но пульсирующей вселенной под оболочкой кожи? отпустит — повторишь бесчисленное количество раз, и клином сходится смысл жизни к острию самодельного счастья, поставленного на репит. rewind.
— кстати, будешь много реветь — быстро протрезвеешь.
сложно существовать на трезвую голову, да?
— да. тебе кажется, что в этой болезненной гонке за сумасшедшим кайфом от реальности ты создаешь себя и собственными руками строишь свое счастье. правда в том, что ты ничтожен и беспомощен, и свое счастье из прогнивших досок ты построить не можешь, по этой причине прибегая к химии, которая сделает все за тебя. подмена понятий — подвижная система и фигура на шахматной доске, умеющая ходить назад: все награбленное и присвоенное тобой однажды будет у тебя изъято, и все, что дали тебе наркотики, они так же бесцеремонно и заберут. ты не знаешь, но твоя подружка рядом когда-то пила за здравие, а последняя бутылка виски уже была осушена за упокой: сожранная ложка дегтя сочится черным ядом из налитых кровью раздраженных глаз, но ты опускаешь веки и откидываешься назад, не желая смотреть и видеть то, что мешает и бесит под носом.

открываешь глаза и видишь над собой безоблачное небо цвета точно того, что были те васильковые глаза. немного больно — нет, внутри больше не елозит, просто зрачки, размером уже превзошедшие твою душу, почти не реагируют на свет естественным рефлексом сужения и растущая яркость занимающегося утра больно слепит глаза. прищуренные веки и россыпь веснушек на лице, обращенном ввысь, — вот и все, что осталось от тебя, потерявшегося в грязи, потому что никто за ребенком не уследил. небо пустое и монотонное, в нем не плавают самолеты и не тонет яркий воздушный шар, выпорхнувший из чьих-то неловких рук, но ты улыбаешься невесть чему — и это самое точное определение твоим озарениям под действием психостимуляторов, придающих стимул любой ереси без разбора.
— хотя если забраться повыше, можно прикинуть, что за локация, — указываешь пальцем на крышу соседнего дома и просто без объяснения причин хочешь оказаться там, забравшись буквально по головам спящих жителей, ведь только так и восходят на вершину, только так у тебя всегда хорошо получалось и это по умолчанию оправдывает все. не смотри на меня своими добрыми голубыми глазами через это небо, я хожу под ним, под тобой и под богом и мне все равно, даже если напечет башку. — с крыши какого-нибудь многоквартирного дома должно быть хорошо видно город. полетаем?

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » мой дом на склоне, я к плохому склонен.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно