внешности
вакансии
хочу к вам
faq
правила
кого спросить?
вктелеграм
лучший пост:
джеймс рихтер
Боль в ноге делилась на сотни импульсов, а вместе с ней закипала запоздалая злость... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 33°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » chance for life


chance for life

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

https://i.imgur.com/1aNJDvR.png
Leon & Henry Curtis
21 april 2021

[LZ1]ЛЕОН КЕРТИС, 38 y.o.
profession: оператор службы 911[/LZ1][AVA]https://i.imgur.com/7ifSHys.jpg[/AVA][NIC]Leon Curtis[/NIC][SGN][/SGN]

+2

2

21 апреля 2021 года. Этот день начинался как трейлер плохого хоррора, на каждой сцене которого ладонь свободной от попкорна руки непроизвольно тянулась к лицу, чтобы закрыть вид этого невыносимого, безобразного абсурда. Знаете, когда ты приезжаешь в новый дом и по первому времени ничего в нём не вызывает дурных мыслей. До поры до времени, после чего ты начинаешь замечать множество странных явлений, которые ты не в состоянии ни понять полностью, ни объяснить. Ладно. Ты в принципе ничего не понимаешь из того дерьма, что творится вокруг. Какого черта вдруг лопнула чашка? Новая чашка! Я купил её в супермаркете по пути с работы. В тот день мы вместе со всей нашей командой отсидели в офисе добрые двадцать шесть часов. В момент, когда таки удалось глотнуть свежего воздуха и узреть на горизонте перспективу сна, я был счастлив как никогда и решил, что это нужно обязательно отметить, пусть даже покупкой новой чашки взамен старой и уж давно треснутой. Что, черт побери, я ещё мог сделать для себя в этой жизни. Сегодня же эта чашка разбилась. Просто взяла и разлетелась по всей кухне. Не наступить босой ногой на один из осколков конечно же было невозможно! Хорошо, не суть важно. Забудем про чашку, поговорим о рубашке. Моей любимой рубашке, которую мне не удалось найти даже спустя битый час поисков. Всегда, сколько я помнил себя живущим в этой квартире, она висела в шкафу, на одной и том же месте. Черт! Я заглянул в каждую комнату, в каждый гребанный уголок, но не нашёл ничего, кроме пыли, пыли и...просроченного энергетического батончика под кроватью. Восхитительный день, честное слово! Ни рубашки, ни новой зубной пасты, пусть ею я предусмотрительно затоварился на год вперёд, ни кофе, ни моего терпения.
Всё изволило идти через одно место именно в тот день, когда я договорился отвести младшего сына в парк развлечений; день, когда мне нужно было сосредоточиться, быстро собраться и ждать звонка от бывшей жены, которая согласно заранее согласованному плану должна была передать ему ребёнка, а после поехать на работу, где её ожидали с деловыми предложениями крупные инвесторы - кого-кого, а их она никак не могла подвести; день, когда я не мог сделать ровным счётом ни-че-го, не опуская руки лишь благодаря выпавшему шансу повидаться с Генри. Я не мог позволить себе упустить столь редкий шанс, выпадавший в среднем раз в месяц, потому что во все остальные выходные, свободные для встречи с детьми, обязательно в городе случалось что-то из ряда вон выходящее, из-за чего в центр вызывали всех доступных к связи сотрудников. Нет, ни за что не упущу. Не в этой, мать её, жизни!
Если же брать во внимание последующие события - сама жизнь имела на то кардинально противоположный взгляд. Честное слово, никогда бы не назвал себя несчастным человеком, с которым судьба обходилась особенно несправедливо; мне не нужно было твердить, что всё ещё обязательно наладится, потому как я и сам прекрасно понимал, чем всё однажды закончится, так и не наладившись; я не ждал ни жалости, ни сочувствия, ни понимания - всё, в чём я нуждался, это в обыкновенном, адекватном отношении.
Звонок из банка можно было предвидеть, а как насчёт голоса, который подобно осипшей вороне каркал прямо в трубку, что у них сменилась политика ведения кредитов и ему срочно нужно было погасить как минимум третью часть? Почему нельзя  было заблаговременно предупредить своих клиентов, а не долбить по мозгу шаблонными фразами по типу "ваше мнение очень важно для нас", вместе с тем не оставляя и шанса на успешное завершение всех выплат? У меня не было денег, чтобы покрыть необходимую сумму. Как не было их и тогда, когда Саймону поставили неутешительный диагноз, требующий дорогостоящего лечения. С другой стороны...
Саймон был воистину прекрасным мальчишкой, пусть и зачатым в одном из пьяных порывов бурной молодости. Как выяснилось позднее, тогда моя будущая жена не только курила, всякую сигарету нарекая последней, но и принимала наркотики, о которых стало известно лишь после финального диагностического УЗИ, выявившего у плода значительные отклонения в развитии. Признаться, я и сам был не без греха: пил практически без продыху и не думал останавливаться. Как и не думал о том, что не когда-нибудь, а уже совсем скоро, всего через каких-то семь месяцев возможно стану отцом. "Возможно" лишь потому, что врач рекомендовал сделать аборт и следующую беременность спланировать заранее, после того, как оба родителя будут готовы к появлению ребёнка и морально, и физически. Кажется, тогда я впервые собрался и дошел до церкви, чтобы узнать, насколько я буду плохим человеком перед Богом, в которого веры спустя десятки лет работы в службе 911 уже и не осталось, если думаю над абортом, как над чем-то правильным. Тогда я ушёл с искренним непониманием того, что мне нужно было делать: уговорить всё-таки тогда ещё даже не невесту избавиться от плода или же согласиться с её мнением, кардинально противоположным моему, и приложить все усилия для того, чтобы беременность прошла успешно. Правда, был ещё и третий вариант, к которому я и прибегнул, пустив всё на самотёк. Спорить со Мадлен уже тогда было бессмысленно. Если она решила, что несмотря ни на что будет рождать, что ж, можно было лишь смириться, пусть положительного отношения к её выбору я не выказывал до последнего. Когда же Саймон появился на свет...всё изменилось. Я уже был окольцован и мы с женой как будто поменялись местами. Недоразвитость и проблемное здоровье ребёнка давали о себе знать с первых же месяцев. Тогда мне казалось, Мэдди отдалилась от сына только потому, что боялась не справиться. Страх отупляет, порой вбивая в дикое отчаяние. Уж мне ли этого не знать. Теперь же, глядя в прошлое, я могу сказать лишь одно: она жила уверенностью, что мальчишка родится здоровым. Однако чуда не произошло. Встретившись лицом к лицу с суровой реальностью, женщина отступила, будучи неготовой тратить свою жизнь на родного сына, которого когда-то она так желала.
Помню рыдания каждый вечер за полупустой бутылкой сухого красного, помню крики ненависти ко всему миру, что несправедливо наградил бедную мать неполноценным ребёнком, помню звонки в социальную службу с просьбой забрать у неё сына. Помню как впервые её ударил и чем-то пригрозил, если она вдруг ещё раз попробует найти для Саймона другую семью.
К сожалению, на том всё не закончилось.
На самом деле удивительно и в какой-то степени забавно, что сейчас за Саймоном ухаживала именно она: суд принял решение оставить детей с матерью. По множеству причин, одной из которых являлись заявления об избиении. Прикинувшись жертвой домашнего насилия она обращалась за помощью в полицию. Конечно же, эта женщина и слова не говорила о том, что пыталась самостоятельно избавиться от родного сына, который тогда требовал практически круглосуточного внимания. Мне плевать, что обо мне подумают люди, но в тот раз я ударил её снова. И снова, когда она бросила нашего сына в кроватку как испорченную игрушку. И снова, когда она занесла над головой нож. Может быть Мадлен и не хотела причинить вред Саймону, но я знал, на что она была способна, и уже видел перед собой картину, как острое лезвие вонзается в пухленькую ручку малыша; слышал звон телефона и это монотонное "служба 911, что у вас случилось"; понимал, что мог сам принять подобный звонок и слушать истерику паникующей матери, с ребёнком которой произошел якобы несчастный случай.
Для меня всё ещё оставалось загадкой, почему я тогда так и не подал на развод. Быть может надеялся, что однажды всё обязательно наладится, а может уже тогда сознавал, что она непременно отсудит у него ребёнка и тогда кто знает, как скоро бы Саймон ушёл из их семьи. Однако, несмотря на все попытки избежать данного исхода, всё именно так и произошло. Уже после того, как родился Генри. Честно говоря, я не уверен и в том, что он был мне родным сыном, но с ним, несмотря на хорошее здоровье и тихий характер, Мадлен так же не церемонилась. Не знаю. Я видел в ней желание быть матерью - хорошей матерью, но то, как она вела себя с маленьким Генри... Я мог бы предположить, что её раздражали младенцы, - ведь когда сыновья подрастали, мать буквально отнимала их, забирая их воспитание полностью под свой контроль, - но всё равно не понимал. Не понимал, искренне любя обоих пацанов. Пахал на двух работах, брал один кредит на лечение Саймона за другим, занимал, влезал в долги и был с детьми. С каждым из них, пока они были маленькие. Брал к себе в офис, отдавал соседке или друзьям - кому угодно, чтобы только не оставлять их надолго с матерью. Бегал по врачам, ругался со страховыми и банками, обзванивал все доступные детские клиники. Возил старшего на обследования, младшему подбирал кружки, брал сверхурочное на дом, хватался за любую халтуру. Сознавая всю тяжесть заботы над малышами, я не винил Мадлен. Той самой Мадлен, с которой решили оставить обоих детей "для их же безопасности".
От семейной жизни у меня остались только долги, мигрень и необходимость посещать психотерапевта, чтобы снова не начать пить и, будем откровенны, окончательно не слететь с катушек.
Так, узнав у оператора банка точную сумму, которую нужно было заплатить по кредиту не позднее конца недели, я мысленно бросил телефон о стену, на деле же - аккуратно засунул в карман брюк и продолжительно выдохнул. Отыскав в спальне коробку с рассортированными по ячейкам таблетками, закинул в рот содержимое третьей справа, разжевал самые крупные и проглотил, запив из бутылки с минеральной водой, что всегда стояла на тумбочке подле кровати. Получил сообщение от доктора Эйдриана, сообщившего о необходимости перенести сеанс из-за какой-то там важной конференции во Франции. Думать о планах на ближайшую неделю я не хотел, не имея точного представления даже о сегодняшнем дне, так что оставил стикер с напоминанием на зеркале в ванной и благополучно о том забыл.
Собрав рюкзак с самым необходимым и неспешно одевшись, взглянул на время: бывшая жена должна была подъехать с минуты на минуту. В противном случае ей грозила пробка на центральной и опоздание на работу. Чему бы я нисколько нисколько не огорчился: с какого-то момента, незадолго до развода, наблюдать за её неудачами становилось всё приятнее. Психотерапевт это называл чем-то вроде перекладывания ответственности и сменой виноватого за гнетущие тяготы прошлого субъекта, убеждая, что до того во всем произошедшем я винил себя. Не уверен, что это было действительно так. Куда сильнее я чувствовал себя виноватым - тем, кто подвел, - когда на другом конце телефонной линии раздавались короткие гудки как факт: спасти не удалось. В случае же с Мадлен я не испытывал подобного чувства. Эта женщина отказывалась от помощи и лечения. Однажды я заставил её пройти обследование, в завершении которого выяснилось, что она была в своём уме и абсолютно адекватна - просто-таки идеальная мать. Какова моя вина в том, что она родила двоих детей? Как я мог винить себя в её поведении - поведении взрослого и, если верить гребанному врачебному заключению, здравомыслящего человека? Я лишь радовался, что она не успела принести мальчишкам серьёзного вреда до того, как они повзрослели достаточно, чтобы выглядеть достойными заботы сыновьями в глазах своей матери. Как радовался и тому, что Мадлен также лишалась чего-то, отнимая всё у других.
Накинув на плечи легкую куртку и не забыв рюкзак, я покинул квартиру, закрыв её на совсем новый замок ключом, не имевшим дубликата. Когда-нибудь он возможно и появится, но совершенно точно не попадёт в руки мой бывшей. Спустившись и выйдя на улицу, я остановился на тротуаре, выглядывая белую поддержанную мазду, за которую совсем недавно закончил вносить последние взносы. Кажется, мне так и не довелось на ней поездить. В зоне видимости не появлялось ни одной машины. Пять минут. Десять минут. В какой-то момент я зацепился за мысль, что, возможно, Мадлен передумала отдавать ребёнка на выходные и отвезла его в школу вместо того, чтобы привезти к родному отцу. Когда же рядом остановился совсем новый черный джип, а из него вышла бывшая, я избавился от волнения, но задался вопросом, который бросил ей вместо приветствия.
- Где старая машина?
Мадлен хлопнула водительской дверцей, обошла джип со стороны бампера, спуская с макушки на нос солнцезащитные очки, в которых не было ровным счёт никакой необходимости, - кроме, конечно, нужды скрыть свои пустые глаза от бывшего мужа, ею же преданного, - и надменно бросила, выпуская маленького пассажира с заднего сиденья:
- Тебе то какая разница.
С учетом того факта, что сама Мадлен не выплатила за машину ни копейки, а недавно, судя по всему, благополучно её продала, разница была. Очень большая разница, про которую я забыл сразу же, как увидел сына.
- Привет, Генри, - и протянул мальчику руку, подзывая к себе.
- Так, никакого мороженного, у него...
- Я помню, Мадлен.
- И не вздумай...
- Давать ему арахисовое масло, как ты когда он был совсем маленьким?
Я посмотрел на неё. Вряд ли мой взгляд можно было назвать тяжелым и уж тем более угрожающим, но я всем сердцем желал, чтобы она наконец-таки убралась и оставила нас с сыном одних. Это наш день, в котором ей места не было.
- Ну хорошо. Накосячишь - ответишь, - бросила она ядовито, спешно возвращаясь в машину.
- Не сомневаюсь, - ответил я, когда Мадлен уже выезжала со двора. Выдохнув и мысленно отпустив жену, я опустился на корточки рядом с Генри. - Ну что, товарищ главнокомандующий. Чего желаете?
[LZ1]ЛЕОН КЕРТИС, 38 y.o.
profession: оператор службы 911[/LZ1][AVA]https://i.imgur.com/7ifSHys.jpg[/AVA][NIC]Leon Curtis[/NIC][SGN][/SGN]

+1

3

К этому были предпосылки ещё с того момента, когда Генри сидел в пижаме во время торопливых сборов Саймона и маминых напоминаний в его сторону. Генри ещё несколько сомневался, тщательно пережёвывая бутерброд и с каким-то недоверием глядя на маму: вдруг передумает. Он боялся, что у неё испортится настроение или что прозвучит звонок от папы за которым планы, как то было уже несколько раз до этого, резко переменятся. Однако... Стоило маме проводить Саймона в школу, стоило двери за братом закрыться, как в душе зародилось потрясающее чувство, захватывающее своим теплом, непривычностью и дурманящим ощущением свободы. Чувство, что мальчик испытывал каждый раз, когда заболевал, но при этом ощущал себя в хорошем самочувствии, чувство, что было таким редким, но всегда до безумия желанным гостем: сегодня Генри не пришлось ехать в школу. Улыбка сама собой вылезла на лицо, не желая уходить прочь. Улыбка, с которой мальчик доел свой завтрак, запив его несколько противным, но, как говорила мама, очень полезным соком. Не привередничая выпил его до последней капли и поморщился, претерпевая оставшуюся во рту противную вязкость послевкусия.
Не сказать, что Генри не любил школу, чтобы так радоваться возможности туда не пойти. Ему нравилась его учительница, что была очень молодая (маме это почему-то наоборот не нравилось) и рассказывала интересные вещи. Конечно, были и нелюбимые предметы. Например, Генри с трудом высиживал математику. Ему больше нравился язык, где можно было аккуратно медленно выводить ручкой буквы, составляя из них слова, или естествознание, где рассказывалось о том, что было привычно и естественно: деньги, дождь, червяки, - но при этом рассказывалось так, что каждый раз Генри словно открывал для себя маленькое чудо: так вот, оказывается, откуда на небе вода берётся, так вот почему червяки живут в земле, а не в песке. С одноклассниками отношения тоже строились медленно, но хорошо. Генри устраивала учёба и даже начала нравиться с тех пор, как мама перевела его в параллельный класс, хотя он с содроганием вспоминал свои первые полгода в школе. Он помнил, с каким ужасом подходил к школе, понимая, что в этом здании, в его классе ему предстоит провести целый день. Помнил, как мама чуть ли не затаскивала внутрь школы, когда ноги отказывались делать хоть ещё один шаг вперёд. И Генри не помнил, что именно ему не нравилось, не мог сказать, что именно вселяло этот ужас, сковывающий своими оковами всё тело, вселяющий в глаза истинную панику, словно его ждал не день учёбы, а самостоятельный поход к стоматологу. Зато он помнил, что так и не смог в первые полгода подружиться с кем-то из ребят: знал всех по именам, но стоило учителю дать возможность провести свободно десять минут, отходил от всех прочь, садился в углу среди пуфиков и просто ждал, когда учитель вернётся в класс. Он помнил, как отнимался язык, когда учительница просила Генри ответить перед всем классом, а настойчивые вопросы били, как молоток по пальцам, забивая Генри лишь глубже и глубже в себя, не позволяя выдавить и слова на суд всего класса. Он помнил смешки одноклассников, привязавшееся к нему прозвище немого. Кажется, тогда он много болел, а когда был здоровым - чувствовал себя не очень хорошо. Саймон напоминал, что это лишь первый год учёбы, когда предстоит целых двенадцать. А Генри готов был выть от этой ужасной новости: всего полгода, а он уже ненавидел это место и с утра искал тысячу поводов, чтобы отсидеться дома и прогулять ежедневную пытку. Теперь, после того, как спустя полгода Генри перевели в параллельный класс, к другой учительнице, всё это казалось страшным сном. Учительница будто светилась изнутри, отчего мальчик непроизвольно к ней тянулся: хотелось рассказать ей о том, как он провёл выходные, о том, что скоро он, наверное, встретится с папой, если у него не появятся дела, о том, какую шутку придумал Саймон. Он сам не заметил, как стал не просто отвечать на уроках, а тянуть руку, надеясь, что его спросят, как подружился с одноклассниками, пусть, нравились ему не все ребята в классе. И больше не приходилось подталкивать его к школьным дверям. Он уже сам подгонял маму к дому: я сам, мол, дальше меня провожать не надо. К школе он стал относиться хорошо, но то не отменяло простой радости от возможности её прогулять. Особенно, если это был не просто "домашний" прогул или прогул из-за плохого самочувствия. Особенно, если вместо школы он мог провести целый день - с ума сойти можно, - со своим папой.
Они с Саймоном любили отца, но почти не говорили о нём с мамой. Генри, на самом деле, не знал, почему это было так. Просто существовало какое-то негласное правило, которое не обсуждалось, но о котором мальчишки знали: при маме о папе лучше говорить немного, а то она начинала сердиться. Мальчик не до конца понимал причины, по которым отцу приходилось жить отдельно. Кажется, он даже несколько раз спрашивал об этом папу, и получал ответы, которые, пусть и укладывались в голове, но не были тем, что было нужно Генри. Ему по-настоящему нравилась возможность некоторое время жить с отцом. Он радовался, когда мог с ним погулять или съездить куда-нибудь. С ним было веселее, чем с мамой, да и вообще папа больше походил на друга, чем на человека, который придумает сто правил и будет требовать их выполнения потому что "я мама, я лучше знаю" или "потому что я так сказала". Порой Генри искренне завидовал тем ребятам, что жили в одном доме с обоими родителями. Они могли видеться и с мамой и с отцом одновременно, с удивлением от вопроса Генри отвечали, что нет, родители не ссорятся, а что, неужели должны? Он знал и тех, у кого родители были в разводе, но кто очень любил своих отчимов. Генри же не нужен был отчим, он с трудом представлял, чтобы на их кухне ходил какой-то отчим или чтобы этот самый отчим пытался с ним поиграть или помочь с уроками - брр. К тому же, у него был любимый отец, который, правда, жил далеко и не всегда мог с ним увидеться. Генри с большой любовью вспоминал времена, когда видел папу почти каждый день. Он с ним играл, водил на развивающие занятия, мог ответить на целую кучу вопросов и, кажется, даже не устать. Теперь же возможности просто прогуляться с ним приходилось ждать очень и очень долго. Зато эти прогулки были особенными и очень хорошо запоминались. К тому же, в них обязательно что-то да происходило. Мальчик временами очень жалел о том, что папа не живёт с ними вместе, как полноценная семья. Впрочем, наблюдая за тем, как они общаются с мамой, ощущая внутреннее напряжение всякий раз, когда их встреча затягивалась и обещала разразиться ссорой, Генри задумывался о том, что может оно и не слишком плохо, что родители разъехались. Не слишком. Но то не отменяло простого факта, что порой ему были нужны оба родителя рядом: и мама, и папа.
- Быстро одеваться. Если буду опаздывать - поедешь в школу, - подогнал голос мамы. Пришлось направиться в комнату, чтобы там, сняв пижаму, натянуть через голову полосатую футболку с изображением пэкмана - одну из любимых во всём гардеробе мальчишки, влезть в голубые брюки, надеть кофту на молнии и подхватить свой рюкзачок, в который плотно были уложены вещи Генри. Когда он торопливо возвращался к маме, на ходу мысленно проверял, все ли вещи взял. Считал, представлял, то и дело сбиваемый мыслями о грядущем отдыхе, а после вновь возвращался в русло проверки, чтобы снова забрести в предвкушение встречи с отцом.
- Генри.
Генри тихо вздохнул и обернулся на маму уже понимая по тону её голоса, что что-то он всё же не взял. Поднял глаза на бутылку с водой, покачивающуюся в маминых пальцах, а после, признав, что даже не вспомнил о ней, забрал у мамы и засунул в специальный боковой карман у рюкзака.
И вот, он уселся на заднем сиденье машины, устроив рядом с собой рюкзак. Послушно пристегнул ремень безопасности, пусть, в очередной раз недовольным сопением отметил, как неприятно он врезается в шею. Эта машина была новой и, пусть напоминала машины из боевиков, что показывали по телевизору, вместе с каким-то восторгом от того, что приходится ехать в этом монстре, вызывала чувство неуюта. Всё же эта машина сильно отличалась от прошлой и казалась громадиной по сравнению с ней. Правда, ездить в этой было в разы забавнее, чем в прошлой: во время поворотов попа проскальзывала по кожаному сидению, а Генри не уезжал в другую часть салона только благодаря ремню безопасности. Это казалось ему очень смешным.
На время поездки Генри между катаниями по сиденью и возвращению себе удобного положения, между борьбой с ремнём безопасности и смирением под строгим маминым взглядом, залез с носом в телефон, включив игру и забывшись в прохождении уровня за уровнем в мобильном платформере. Выключил телефон он только когда почувствовал, как машина останавливается. Поднял глаза, выловил взглядом знакомый дом и потянулся отстёгивать ремень, правда, вовремя вспомнил, как мама ругается, если он отстёгивается до того, как машина останавливается полностью. Передумал портить настроение и, поднабравшись терпения, ровно уселся, ожидая, когда мама выйдет из салона, обойдёт машину, и откроет ему дверь. Тут уж Генри и покинул автомобиль, во все зубы, которые были, улыбнувшись отцу. А зубов у него было на парочку меньше, чем то было нужно: в нижнем ряду ещё не вырос полностью боковой резец, а в верхнем - выпал всего несколько дней назад. Самое забавное, что Генри даже не заметил. Обычно процесс выпадения зубов ему крайне не нравился: он отказывался их раскачивать, тянул до последнего, переживая неуверенное положение молочного зуба, а после в какой-то из дней приходилось подключить всю свою силу воли, чтобы расправиться с раздражающим его зубом раз и навсегда. Тут же дело обстояло иначе. Зуб не беспокоил, даже не подавал признаков того, что может вот-вот выпасть. Однако, когда Генри ел яблоко, в какой-то момент вместе с куском фрукта во рту обнаружил собственный зубик. Он так удивился, что не сразу понял радость безболезненного избавления от молочного зуба. Сперва задумался о том, что было бы, случайно проглоти он его. Проглотить. Зуб. Это же даже звучит странно и пугающе неправильно.
Мальчишка довольный состоявшейся встречей тут же направился к отцу, взяв его за протянутую руку, а после обернулся на маму, слушая её инструкции, направленные в адрес отца. Генри даже мысленно тихо возмутился: он же не маленький и глупый, чтобы съесть арахисовое масло. А вот за мороженое было обидно: погода так и нашёптывала на ушко о возможности полакомиться каким-нибудь вкуснющим и обязательно липким фруктовым льдом.
Попрощавшись с мамой, Генри обернулся к отцу:
- Ну что, товарищ главнокомандующий. Чего желаете?
И вроде вопрос был самый обычный, но отчего-то Генри успел расстроиться, поднабравшись во взгляде сомнения:
- А что, в парк мы не поедем?.. - ведь если он спрашивает, значит считает, что планов никаких нет? Хотя может... Генри улыбнулся. - Или ты забыл? - правда, это казалось маловероятным. Он не помнил, чтобы папа что-то забывал по их планам на будущее. А планы были. По крайней мере Генри как сейчас слышал отцовский голос по телефону, помнил, как между ними появилась договорённость на парк и как эта договорённость возбуждающе подействовала на самого Генри. Ведь речь шла о самом, блин, всамделишном парке развлечений. Да ещё, как клубничка (вишенки он особо не жаловал - больно кислые) на торте, поход в парк вместе с папой. Фантазия, ничем не сдерживаемая, за промежуток предвкушения поездки, успела создать такое количество картин и моментов ближайшего будущего, что откладывать их в сторону или вовсе большой охапкой сгребать в мусор Генри был не готов. Расстроится? Определённо. Хотя, вероятно, не слишком на долго. С отцом в принципе грустить долго не получалось: то он что-то выдумывал, то они вместе находили альтернативу тому, что сделать не удалось или на что не было возможности. В проигравших, одним словом, никто не оставался. Вспоминая прошлое, Генри даже не сразу скажет, какие именно моменты ему запомнились как неудавшиеся: сбившиеся планы обязательно обрастали новыми, временами ещё более манящими, чем прежние. Конечно, при условии, что планы состоялись, а отцу не приходилось убегать на работу по срочному вызову.
- А разве главнокомандующий вообще существует? - спросил Генри о слове, которым папа называл его не первый раз. - Или ты для меня выдумал? Самый главный же капитан? Или генерал? Или капитан он главный на этом... ну... в море, в общем? - озадаченно произнёс мальчик, совсем запутавшись в собственных размышлениях вслух. В любом случае о главнокомандующих он слышал лишь от отца. Слово само по себе ему нравилось: звучало очень солидно, по-взрослому, но при этом было почти что шутливым. Кто его ещё назовёт главнокомандующим, как не отец? Правда, было интересно узнать, насколько высока его должность.
- Мороженое совсем нельзя, да? - на всякий случай переспросил мальчик, уже упав голосом и почти не рассчитывая на иной ответ, кроме как отрицательный. Вздохнул. - Ну пошли в парк, а? Может там пиццу можно будет поесть, а то мама называет её гадостью, - когда сам Генри не понимал, за что пиццу можно не любить. Она же как бутерброд, только... пицца. Как можно любить бутерброды, но отказываться от этой вкуснятины? Вот и он не понимал.
[AVA]https://i.imgur.com/P9TPeOk.jpg[/AVA][SGN][/SGN][NIC]Henry Curtis[/NIC][LZ1]ГЕНРИ КЁРТИС, 8 y.o.
profession: первоклассник[/LZ1]

+2

4

Всё менялось слишком быстро. Люди, которые с твоей помощью практически находили выход из обрушенного здания, внезапно исчезали в груде обломков и больше не выходили на связь, пусть ты уже видел, как их забирают служащие спасательных служб и окутывают тёплыми одеялами несмотря на стоящее на дворе жаркое лето, и думал, что ничего не могло тому помешать, потому как до обретения свободы оставалось...слишком много. Матери, что по твоей наводке видели знакомую кепку потерявшего в толпе ребёнка и полные счастьем кричали "это он!", без церемоний и извинений расталкивая прохожих на пути к своему сыну, которого совершенно точно ждала основательная взбучка, внезапно теряли голос в полной безнадежности, потому как мальчик на деле оказался чужим. Подростки благодарили за помощь, ведь ты увёл их от шайки сомнительных гопников, и в пьяном смехе отключились, убеждая, что до дома им осталось подать рукой, а на утро ты видел в новостях порезанные тела трёх пареньков, тогда как случившееся правоохранительные органы приписывали разборкам уличных банд.
Знаете, это чувство, когда ты только-только вновь чувствуешь вкус жизни, как вдруг где-то свыше что-то меняется и тебе резко перекрывают кислород. Как же я его ненавидел. Из-за чего, собственно, никогда не загадывал наперёд и прекрасно понимал, что планы на день также могли быстро принять кардинально иную траекторию, нежели была выбрана изначально.
С Саймоном всегда происходило именно так: мы договаривались о походе в кино на фильм, о котором он с целый час мог рассказывать по телефону после просмотра одного только трейлера, а когда я за ним приходил, он сидел на диване перед телевизором и, надутый злостью, раз в несколько секунд переключал каналы. Стоило тем закончиться, как он принимался с начала. В отличие от Генри, Саймон обладал очень переменчивым настроением, чаще всего переходящим из крайности в крайность и в принципе не имевшим как таковой золотой середины. Либо мальчик светился от счастья, либо сидел со взглядом маленького палача, который однажды обязательно исполнит своё предназначение. Пусть теперь это выражалось гораздо слабее, нежели в первые пять лет, когда смех со слезами в его исполнении менялись быстрее, чем я успевал отвернуться, но с регулярностью подобное непостоянство накладывало отпечаток на повседневную жизнь. Наши проведенные с ним выходные, - мои выходные, - исключением не являлись. Мадлен не чувствовала момента, когда нужно либо чуть приободрить его или поддержать, пусть даже в самом, казалось бы, глупом начинании или стремлении, либо немного осадить, чтобы потом не слушать доносящуюся из его комнаты тишину и не гадать, а пора ли было вышибать запертую с внутренней стороны дверь. Последняя всегда открывалась, когда мама дозванивалась до отца и сообщала о своей готовности передать трубку сыну. Саймон сильно реагировал на Мадлен, пусть на мой вопрос, любил ли он её, всегда отвечал без промедлений:
- Конечно же я её люблю. Она всё-таки моя мама, даже если мы не ладим.
В ответ на что я всегда расплывался в улыбке счастливого идиота, в очередной раз убеждаясь, что воспитал своих сыновей правильно. Пусть и терпеливо ждал того момента, когда дети вырастут достаточно, чтобы самостоятельно принимать решение касательно того, с кем из родителей им лучше жить. Правда, тогда им наверняка будет нужно думать о колледже, о поступлении в университет, о съемном жилье и самостоятельной жизни, как у всех их ровесников, но это никак не влияло на то, что я ждал. Быть может когда-нибудь мне доведётся провести со своими мальчишками больше времени, чем вмещал в себя один выходной раз в несколько месяцев.
Несомненно, я был рад и этой возможности, - всё лучше, чем совсем не видеть сыновей, - и сейчас ждал указаний от Генри, отчего-то не сомневаясь, что планы на парк остались в силе. В отличие от Саймона его младший брат обладал более твердым нравом и всегда бился до последнего за то, что ему очень сильно хотелось.
- Не знаю - не знаю, - протянул я с наигранным сомнением, - вдруг тебе перехотелось идти в парк. - или же мать как всегда испортила настроение, или же проблемы в школе давили настолько сильно, что ни о каких развлечениях думать было невозможно, или же на горизонте объявилась более заманчивая перспектива, нежели проведение целого дня в парке среди сногсшибательного количества самых различных аттракционов, на каждом из которых Генри сможет прокатиться, если пройдёт по минимально допустимому росту.
На вопрос же ребёнка о том, кто такой главнокомандующий, я ответить смог не сразу. Мысли не желали моментально выстраиваться в логическую цепочку и максимально просто компоновать сложную информацию. От неспособности быстро подобрать слова я почувствовал какое-то странное чувство дискомфорта. Думать не приходилось, когда возникала необходимость быстро справиться с огнем, прежде всего погасив очаг возгорания; не было времени на размышления и с оказавшимся взаперти подростком, который никак не мог разобраться с заклинившим дверным замком. Всё происходило слишком быстро и ответы, порой заключающие в себе чью-то жизнь, также требовались незамедлительно. И я их успешно предоставлял, порой задумываясь над сказанным лишь после того, как вызов уже был завершён. Сейчас же, стоя на корточках рядом со своим родным сыном, я не имел ни малейшего понятия, как объяснить ему не столько смысл такого слова, как главнокомандующий, сколько разницу между ним и иными званиями. Как ему должно было рассказывать про главнокомандующего союзными оккупационными войсками или, к примеру, объединёнными силами в Европе. Как детским, простым языком сказать, что существовал ещё такой главнокомандующий, который руководил объединёнными вооружёнными силами NATO. И стоило ли это в принципе знать восьмилетнему мальчику, учащемуся в первом классе и наверняка не слышащему на уроках ничего страшнее цепочек питания и вечного природного круговорота, на котором и строилась вся жизнь?
Собравшись с духом и знаниями о себе в восемь лет, я выдохнул, поправляя на сыне чуть съехавшую куртку.
- Кто сегодня главный? Правильно, ты, - я аккуратно коснулся указательным пальцем груди Генри. - Кто командует, куда мы пойдём и что будем делать? - небольшая пауза, в которой я невольно расплылся в улыбке, наблюдая реакцию ребёнка на свои слова. - Ну и кто после этого из нас главнокомандующий? - их небольшой и едва ли очень крепкой семьи. Не оставь их Мадлен, наверняка главой провозгласила бы она себя и требовала после этого беспрекословного подчинения.
На самом деле, она не всегда была такой. Помню время, когда мы с ней всё обсуждали и принимали преимущественно совместные решения, основываясь не на исключительно личном мнении, которое редко когда оказывалось всецело верным. Не шпыняла и не выказывала недовольства касательно тех мелочей, которые того никак не стоило. Не психовала из-за неудач и не травила окружающих, дабы те действовали лишь ей на благо. И никому более. Однако в какой-то момент что-то изменилось. Не скажу даже, когда конкретно это произошло, но в определенный период нашей с ней семейной жизни я начал замечать крайне неприятные, я бы сказал, негативные перемены её характера. Тогда мне думалось, что она вновь взялась за наркотики, но тест показал, что Мадлен уже долгое время ничего не принимала, будучи совершенно чистой. Через какое-то время с ней и вовсе стало бесполезно разговаривать и пытаться что-то обсудить, на секунду-другую притворяясь адекватными взрослыми людьми. Уверен, она и сейчас терроризировала мальчиков и не давала им полноценно спокойной жизни, заставляя плясать под угодную только ей мелодию. Никогда не забуду тот момент, когда я хотел забрать Саймона на два дня, а Мадлен отказалась впускать меня в дом, потому как старшему сыну нужно было усердно заниматься. Честное слово, я уже и не помню, о каком направлении шла речь, но когда я всё-таки пробился в дом, поднялся к Саймону и увидел его сидящих на паршивым учебником в слезах, для меня это не имело никакого значения. Ведь ему нравились шахматы, нравилось делать потрясающие коллажи из вырезок научных журналов - из него бы вышел отличный веб-дизайнер, - нравилось устраивать химические опыты и корпеть на свойствами тех или иных элементов; у него было множество самых различных увлечений, которые приносили ему истинное удовольствие, так зачем нужно было заставлять его заниматься основами права и наизусть зубрить законы штата? Как-то раз он сказал, что мама дала ему в руки библию, а через неделю заставила дословно рассказывать первые двадцать страниц. Тогда как сама она ни разу в жизни не переступила порог даже заброшенной церквушки. Спрашивается: зачем это нужно было Саймону? В его то годы!
- Мороженное? - переспросил я, припоминая разговор с Мадлен, в котором фигурировал запрет на мороженное. Выпрямившись и поправив свободной рукой лямку рюкзака у себя на плече, заговорщически улыбнулся сыну. - Всё можно. И парк, и мороженное, и пиццу. Только маме расскажем про тушеную капусту, морковный сок и брокколи. По рукам? - выставив перед Генри обращенную вверх ладонь для закрепляющего их договоренность хлопка, я подмигнул ему, тем самым давая понять, что ни при каких обстоятельствах не проговорюсь о нарушении диеты и системы правильного питания, которым Мадлен бескомпромиссно заставляла следовать своих детей, ведь так, - и никак иначе, - было лучше для них.
Саймону действительно нужно было соблюдать режим из-за перегиба желчного протока, но лишь режим. Всё, что требовалось, это кушать с определенными интервалами, понемногу, но часто, чтобы желчь не застаивалась и не формировалась в камни, которые потом пришлось бы извлекать полноценным удалением желчного пузыря, что имело крайне неприятные последствия. Однако сам процесс пищеварения у ребёнка нарушен не был: он мог беспрепятственно скушать на ужин кусочек пиццы или же побаловать себя на прогулке с друзьями банкой сладкой газировки. Генри же в принципе по состоянию здоровья не имел абсолютно никаких ограничений в еде, но Мадлен воспринимала подобные "вольности" как самое настоящее предательство. По её же словам, она гробила себя на счастье детей, а они, неблагодарные такие, платили столь гнилой монетой, спуская все старания матери в унитаз, ещё и не опуская после этого крышку.
Раньше, конечно же, её это нисколько не волновало. Она могла засунуть в распахнутый плачем рот морковку по-корейски или лазанью с острым перцем, лишь бы ребёнок заткнулся и наступила тишина. Однажды она не нашла ничего, кроме арахисового масла. Мадлен была осведомлена о наличии у младшего сына аллергии, но всё равно поставила перед ним банку, дала ложку в руки и потребовала дать ей спокойно поговорить по телефону. В противном случае мальчику грозила голодовка до возвращения отца с работы, а ведь он только недавно ушёл. Благо, в тот день я забыл заполненные в ночь отчеты за прошедший месяц и был вынужден развернуться на полпути. Вернувшись домой и увидев Генри, всего измазанного в масле, будто он не черпал из банки, а целиком в ней искупался, я не дожидался появления первых симптомов - сразу же набрал неотложку и едва сдержался, чтобы не вбить в жену факт наличия у сына аллергии уже не словами, а куда более доступным, понятным, быстро укладывающимся в памяти способом.
- Пойдём тогда? - то был скорее риторический вопрос, потому как сомнений не возникало: мы оба всецело были готовы отправиться в путь. Я посильнее, но не слишком, сжал в руке маленькую ладошку и двинулся в сторону автобусной остановки. Как можно было догадаться: у меня не было своего автомобиля. Лишь долги по кредитам, просроченные на год алименты, о которых Мадлен не упускала возможности напомнить, и счета за лекарства. Как свои, так и Саймона, которому с каждым курсом становилось всё лучше. Быть может когда-нибудь, когда меня повысят хотя бы до начальника смены, я смогу позволить купить себе недорогую машину, чтобы самостоятельно забирать детей и отвозить их туда, куда им хотелось, при этом не завися от общественного транспорта. Пусть в том и были свои плюсы.
Нужный автобус долго ждать не пришлось. Заведя в салон Генри, я зашел сам, придерживая сына за руку, оплатил карточкой проезд и прошел к месту рядом с окошком. Придержав мальчика, опустился на сиденье, после чего посадил Генри к себе на руки. Совсем скоро он вырастит и из этой пустяковой, но такой значимой отцовской радости.
- Ну вот, всего несколько остановок и будем на месте, - двадцать с небольшим минут и они смогут встать в очередь к первому аттракциону, на котором Генри остановит свой выбор. Если, конечно же, сможет определиться в том множестве развлечений, что предлагал совсем недавно достроенный парк. Отчего-то мне думалось, что сначала мне придется покатать его на лошадях. Затем - покормить мороженным. После этого, вероятно, ему захочется чего-то более быстрого, в чем подсобят детские русские горки. Потом...
Я опустил взгляд вниз, физически ощущая телефонную вибрацию в куртке. Несколько секунд и громкость звонка возросла достаточно, чтобы наполнить собой весь автобус. На нас начали с неодобрением поглядывать другие пассажиры. Я достал сотовый, из-за чего звук стал лишь сильнее, но никак не мог принять вызов: звонили с работы...
[LZ1]ЛЕОН КЕРТИС, 38 y.o.
profession: оператор службы 911[/LZ1][AVA]https://i.imgur.com/7ifSHys.jpg[/AVA][NIC]Leon Curtis[/NIC][SGN][/SGN]

+1

5

На самом деле, Генри не понимал нужды надевать сверху футболки ещё и куртку, пусть лёгкую. Ему никогда не нравилось ощущение, когда медленно по рукам закрадывалась жара сперва превращая предмет верхней одежды в парник: будто пошёл в надувной домик в самый разгар жары, - а после словно мазала руки и спину клеем, вынуждая лёгкую курточку просто-таки приклеиться к твоему телу, создавая паршивое ощущение влаги и непрекращающейся жары. Солнце уже во всю светило, хотя его лучи грели ещё не слишком сильно. Пока ощущалась лёгкая прохлада, но мальчик всё равно готов был упрямо заявить, что эту прохладу он пережил бы и без предмета верхней одежды. К тому же курточка, которая была простой кофтой на молнии, ему не нравилась. Она слегка колола руки в тех местах, где не было прослойки из ткани, да ещё и внешне не нравилась мальчику. Вот дома у него была ветровка с изображением космического корабля и звёздами - в ней бы он и в самое пекло отправился бы на край света. Слишком она была ему симпатична. Ему вообще очень нравилась космическая тематика. Однажды он подглядел фильм, который смотрел Саймон, а после просился уже смотреть серию Звёздных войн вместе с ним. Космические корабли, сражения на световых мечах, инопланетные существа - всё это безумно нравилось маленькому Генри. Правда, он не до конца понимал сюжета. Саймон отказывался отвечать на вопросы, обещая, что Генри сам поймёт, когда вырастет, а маму мальчик старался не трогать со своей излюбленной темой. Один раз всё же спросил, из-за чего нарвался на гневную тираду о том, что он насмотрелся всякой чепухи, а теперь морочит и ей и себе этим голову. В результате маминых восклицаний, Генри пришлось смотреть по требованию мамы какой-то другой фильм, поучительный, про исследования космоса. Он честно высидел начало, не без интереса наблюдая за взлётом космического корабля под нудный голос диктора, а после, когда начался рассказ о появлении вселенной, о чёрных дырах, отдалённых звёздах и температуре на Юпитере, стал пытаться занять себя хоть чем-нибудь, чтобы элементарно не умереть от скуки: а риски были!
Тогда Генри не очень понял, чем маме так не понравились Звёздные войны. Насколько он знал, это очень известная серия: даже одноклассники были в теме, соглашаясь на какую-нибудь тематическую игру или воображая из себя джедаев. Ведь фильм был красивый, интересный. По нему даже мультики были сняты. Всё лучше, чем странные фильмы, которые любила смотреть мама. Генри как-то попытался посмотреть с ней, но заскучал почти сразу: герои только и делали, что говорили, между этим обнимаясь и целуясь, да так слюняво, что это пробирало на смех: зачем они друг друга облизывают, неужели им нравится? Не было ни сражений, ни полётов в другие галактики. Даже актёров красивых не было. Маме, правда, нравился Генри Кавилл, которого мальчик запомнил из-за их общего с ним имени, но даже в нём Генри не видел ничего привлекательного: таких мужчин и на улице полно, так почему лучше не погулять с ним вместо очередного просмотра фильма с этим другим Генри?
В поездке в парк, помимо самой поездки и самого парка, для Генри была привлекательна идея того, что там обязательно должен быть тематический сектор космоса. Он, конечно, понимал, что в настоящий космос на ракете их никто не отправит (да и не хотел этого, если честно. В космосе, как минимум, мороженое не поешь), но оттого идея поиграться в тематической части парка, связанной с другими планетами, космическими или орбитальными - кто бы объяснил разницу, - станциями, с отправлениями в полёты, с межгалактическими сражениями и битвами. Потому, он не был отказаться от идеи парка слишком легко. Да и в душе засело чувство, что папа шутит: не могут планы вот так взять и на пустом месте отмениться. Ну не сегодня!
- Не-е-ет, - уверенно протянул мальчик, замотав головой в подтверждение своим словам. - Это же парк, как я могу передумать! - как можно было передумать отправляться в парк развлечений или в игровую комнату? Как вообще можно было иметь достаточно силы воли, чтобы отказать себе в подобном удовольствии? Сейчас у Генри не было собственных денег, но почему-то он был уверен, что зарабатывай он столько же, сколько мама или папа, не уходил бы из парка аттракционов, катаясь на горке за горкой. Или ходил бы минимум раз в неделю, радуя себя вкусностями, угощениями, сувенирами и развлечениями. И почему взрослые так не делали? Неужели не догадались?
- Ты же покатаешься со мной на горке? - серьёзно спросил Генри, буквально требуя с отца заверение в том, что его не бросят в забавах. Конечно, горки останутся горками даже, если мальчику придётся кататься самостоятельно, но когда ты кричишь от очередного резкого подъёма или спуска не один, а с кем-то (особенно, если этот кто-то - твой папа), становится в разы веселее. Мальчик даже вспомнил, как уже ходил в парк с мамой. То был небольшой парк, весь засаженный лесом, больше прогулочный, чем развлекательный, потому и горок там было всего несколько. Мама тогда разрешила покататься на одном из аттракционов. И не было бы предела детской радости, если бы не запрет управляющего аттракционом: дети катаются только со взрослыми. Мама же резко отказалась участвовать в каких-либо развлечениях. Генри тогда возвращался из парка, чувствуя глубокую обиду, правда сам не смог бы сформулировать на что или из-за чего он обиделся. Ведь изначально в их прогулке не было установки покататься на аттракционах, а значит он с самого начала не ждал, не надеялся. Просто, как факт, его глубоко задело произошедшее, и весь оставшейся день он ходил точно в воду опущенный.
На свой вопрос о том, кто есть главнокомандующий, Генри вместо ответа, как бонус, получил несколько новых вопросов, на первый из которых ему даже отвечать не пришлось, второй из которых выбил из мальчика улыбку, а третий закрепил её и сделал лишь шире:
- А если я скажу, что мы сегодня ходим на руках? Ты послушаешься? Я ведь главнокомандующий, - едва не смеясь спросил мальчик, хитро глядя на отца. Он даже представил картину, как они друг за дружкой идут на руках по улице, огибают угол дома и направляются к остановке. Ждут, переминаясь с руки на руку, а после идут к подъехавшему автобусу, расплачиваясь ногами и на ходу обсуждая, как же они будут садиться на места, если попа оказалась сверху, а не снизу. Вот было бы зрелище! Правда, это зрелище разбавлялось бы регулярными падениями Генри: он на руках ходить не умел. Что же до папы... Порой ему казалось, что тот мог просто всё. Это же был, в конце-концов, его папа.
Правда, на вопрос о том, кто будет командовать, будь рядом Саймон или мама, Генри с такой же уверенностью не ответил бы. Саймон очень любил им покомандовать - так казалось самому Генри. Устанавливал свои правила игр, иногда что-то не просил, а буквально требовал, провоцируя Генри на конфликт. Конфликты, правда, были всё же редкими гостями в их отношениях. Генри мог уйти, надувшись, а после вернуться, соглашаясь на какой-то компромисс. Ему не приходилось надолго застревать в каких-то обидах особенно, если он был заинтересован в том или ином деле. Или же главнокомандующим, причём безоговорочным, могла бы быть мама. Ей роль подошла бы, она и правда очень любила всеми покомандовать. На одном из школьных уроков, когда классу рассказывали о политической системе США, Генри хорошо запомнил описание президента, к которому они пришли всем классом: он должен хорошо выглядеть, потому что постоянно у всех на виду и часто снимается для телевизионных передач, он должен уметь быстро думать, чтобы отвечать на вопросы, обращённые к нему или реагировать на какие-то ситуации, требующие моментального вмешательства, кроме того, он должен уметь командовать, чтобы управлять страной. Генри ещё на уроке позабавился тому, как схоже это описание с его собственной мамой. А что? Она была красивая, постоянно вон красилась, умывалась всякими шампунями или как это называется. Стоя перед зеркалом могла так нарисовать себе глаза, что после этого они казались большими, хотя вряд ли менялись в размере. Она умела много говорить. Иной раз Генри искренне удивлялся, как можно говорить так продолжительно и не умолкая, слушая мамины разговоры по телефону или ненароком прислушиваясь к её посиделкам с подругами. А самое главное - она умела командовать, раздавая чёткие, но иногда слишком уж эмоциональные поручения всем, кто её окружал. Так что мама вполне могла быть президентом. Разве что Генри, несмотря на то, как сильно её любил, не проголосовал бы за неё: больно боялся, что она тут же запретит любые вкусности в США, ещё и парки аттракционов прикроет. Слишком уж временами она была строгой...
К слову о мороженом. Мальчик счастливо улыбнулся, не веря своей удаче, когда услышал разрешение на любые вкусности. Он, кажется, уже и забыл, какого это, чувствовать во рту сводящую зубы прохладу, - будто у тебя на языке расположился целый Эверест с его снежными бурями и ледниками. День только начался, а у мальчика уже голова шла кругом от того количества возможностей и перспектив, что возникали перед ним. Он даже терялся от их количества, а ведь был главнокомандующим - не порядок. Генри с силой ударил по ладони отца, не желая причинить ему боль, а показывая свою силу и величину своего согласия.
Слушая о том, о какой еде они скажут маме, Генри тут же вспомнил о том, как недавно на кухне обнаружился пирог: золотистый, пухленький, очень напоминающий мясной. Они с Самйоном тут же выпросили у мамы разрешение попробовать эту вкусность. Отрезали себе по кусочку, положили на тарелки и только тогда заметили, что начинкой было не мясо. Что-то жёлто-зелёное, словно он внутри весь был плесневелый. Аппетит пропал тут же. Не появился он и тогда, когда братья узнали об истинной начинке пирога: зелёный лук и щавель. Однако, под строгим контролем мамы пирог пришлось съесть. Генри хорошо помнил этот противный вкус лука, который пристал к нему до конца дня, а затем - до конца недели, поскольку пирог пришлось доедать именно ему с Саймоном. Мама сказала, что им будет полезно, а сама не съела и кусочка. А ей ведь тоже было бы полезно, наверное!
Мальчик взял отца за руку и едва не подпрыгивая на каждом шагу от предвкушения их скорой поездки. Они дождались нужного автобуса, а когда удалось сесть у окна, Генри и вовсе оказался счастлив. Автобусы ему нравились больше машины. Может потому, что в них он ездил гораздо реже, чем в автомобиле, а может из-за какой-то особой атмосферы. Тут постоянно был тихий шум голосов, большущее окно, через которое удобно было смотреть на город, ещё и приятный запах, который был присущ только автобусам. Оказавшись на коленях у отца, Генри направил всё своё внимание на окно, и приник поближе к нему, рассматривая проносящиеся мимо машины, деревья, дома... В какой-то момент наблюдать за окружением стало очень тяжело: на окне от дыхания Генри образовался конденсат. Мальчишка тут же сообразил и, отстранившись от окна лицом, притянул к стеклу руку, стал рисовать на запотевшем окне линии. Подумал, пририсовал линиям "шапку", а после овал снизу. Ещё подумал и вытянул из носа рисунка полоску влево, а затем довольно поглядел на отца, извернувшись у него в руках:
- Смотри! Похоже на танк? - и даже если это было ни капельки не похоже, Генри был абсолютно счастлив.
Его счастье продлилось не долго и сменилось какой-то задумчивостью, когда у отца зазвонил телефон. А после перетекло в какую-то обеспокоенность, когда телефон, своим звонком буквально ударяя по слуху, прорезал уютную тишину обстановки. Мальчик вздохнул, надув щёки, и несколько обмяк в руках отца, ещё не расстраиваясь, но будучи близким к этому.
- Ты меня вернёшь маме, да? - грустно спросил Генри, опустив глаза и с недовольством косясь на телефон в отцовской руке. Хотелось потянуться и нажать пальцем на кнопку сброса. Просто взять и отключить. Только он знал, что так не бывает, как и знал, что если папе нужно на работу, то это важно.
Генри был ещё маленьким, но он уже знал, что в случае чего нужно звонить 911. Правда, если для других детей голос в трубке, отвечающий на звонок, был безличным голосом некого бога, что может спасти из самой жуткой ситуации: просто тётя, которая обязательно поможет. Просто дядя, который подскажет, как быть. То для Генри упоминание службы 911 всегда ассоциировалось с его папой. Его папа не был пожарным или доктором. Он не был полицейским или супер-силачом, но он мог спасти других людей, подсказывая, общаясь с ними. Как мама, которая направляет тебя, когда ты не знаешь, как поступить. Вот и он берёт по телефону других людей за руку и помогает им найти выход из ужасной, пугающей их ситуации. Потому что выход виден одному ему. И Генри понимал, что если папу вызывают на работу, значит ему нужно спасать людей, значит кому-то без него плохо. Отец сам ему это объяснял, когда Генри пришёл к нему с непониманием того, почему он его бросает или переносит встречи: неужели не любит или любит меньше Саймона?.. Он услышал тогда ответ. Он понял его. Но... Но снова угрюмо глядел в пол автобуса, понимая, что поездки не состоится. Слышал звон телефона и с каждой его раздражающей ноткой, молоточком ударяющей по детской душе, осознавал, что эта мелодия - музыка окончания поездки. И не винил папу, потому что видел, как тот сам не хочет отвечать, но всё равно был расстроен. Очень-очень расстроен. 
[AVA]https://i.imgur.com/P9TPeOk.jpg[/AVA][SGN][/SGN][NIC]Henry Curtis[/NIC][LZ1]ГЕНРИ КЁРТИС, 8 y.o.
profession: первоклассник[/LZ1]

+2

6

Подобно зачарованному я смотрел на мобильный телефон, который резко умолк спустя минуту требовательных завываний. Не сомневался, что не пройдет и нескольких секунд, как шум вновь наполнит собой салон автобуса. Собственно, так и произошло: не успели пассажиры выдохнуть и вновь погрузиться в блаженную тишину, как сотовый зазвонил снова. Кто-то отреагировал на нарушение спокойствия лишь тяжелым вздохом и осуждающим косым взглядом, кто-то же не удержался и бросился крайне недовольной, едкой просьбой наконец взять и ответить на чертов звонок. Я сидел спиной к водителю, именно ей чувствуя и его не одобряющий взгляд: все сильнее нарастающая мелодия однозначно мешала ему со спокойной душой слушать местное радио и плоские анекдоты от глупых ведущих, которые даже ударения в словах порой расставляли неправильно.
Генри привлек моё внимание, задав вопрос, который волновал и меня самого: придется ли мне отменять из-за работы очередную встречу с сыном? Звонить Мадлен, с выдавленными извинениями просить отложить все важные встречи и забрать ребенка, который ещё был слишком мал для того, чтобы добираться до дома самостоятельно? Тем более в такую даль: мы жили в противоположных сторонах города. Разные районы, разные статусы, разные социальные ниши. Пожалуй, единственная существенная для меня причина, по которой дети должны были жить с мамой: хорошее место, дорогой дом, низкий уровень преступности, качественные образовательные учреждения, множество доступных секций. В моём районе ничем подобным никто похвастаться не мог.
Так, нужно ли мне будет выслушивать очередную волну недовольств и претензий касательно моей несостоятельности и как человека, и как мужа, и как отца? А после ещё долгие месяцы терпеть бесконечные напоминания о тех днях, копилка которых пополнится сегодняшним случаем, когда я не смог выполнить то простое и элементарное, что всякому было под силу? Ведь и правда: что стоило взять и отвезти сына в парк, покатать его на аттракционов, покормить морковными палочками да ржаными хлебцами, а после целым и невредимым вернуть его домой? Действительно, неужели это было настолько сложно, что из раза в раз я терпел неудачи? Или же с моей работой оно было попросту невыполнимо?
Отключив звук звонка, чтобы и дальше не травмировать психику других пассажиров, я продолжил пустым взглядом упираться в экран телефона. Первый звонок был от шефа, теперь же звонил Марк - его коллега, с которым они два раза в месяц сидели по суточной смене за соседними рабочими блоками. В мысли закрались сомнения: почему повторно звонил не начальник? Мистер Уйат, - на самом деле у него была другая фамилия, но лет семь назад он поседел всего за месяц, после чего и обзавелся новым прозвищем среди подчиненных, - если что серьезное происходило в городе и требовалось вызвать на поддержку дополнительные кадры, то этим всегда занимался он, чтобы никто из операторов не отвлекался от поступающих звонков. По какой причине звонил Марк?
До автоматического сброса оставалось всего четыре гудка: когда большую часть своей жизни проводишь сидя на телефонных линиях, уже неосознанно следишь за количеством “би-и-ип”, ритмично доносящихся из динамиков. Мыслей о причинах того, что выбивалось из привычной нормы, билось в сознание не мало - слишком много, чтобы на чем-то остановиться, - но одна оказывалась хуже, страшнее другой.
Однажды я был в душе. Только-только приехал с работы, по пути урвал с кухни пару крекеров и первым делом залез в ванну, потому как уже не было мочи терпеть липкий пот на теле от двенадцатичасовой смены в зале, где внезапно сломались оба кондиционера - на улице тогда стояла лютая жара. Мадлен слышала звон мобильника, но чем-то была очень сильно занята, в результате чего просто ушла от мешающего ей шума в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Таксист тогда отказался меня везти из-за того, что с моих волос текла вода, да и в целом я выглядел очень подозрительно. Будто маньяк, пытавшийся скрыться от внезапно накрывшей одно из логов полиции. Пришлось вытащить из сумки Мадлен ключи от машины, обнаружить почти закончившийся в той бензин, обматерить на весь двор жену и выйти на проезжую часть под первый проезжающий мимо автомобиль. Не сбили - только это уже воспринялось мной как победа. Затем мы, не успев проехать и трех кварталов, встали в пробку, в которой застряло половина города.
Сорок восемь непринятых вызовов. Почти уголовное дело для станции. Несмотря на то, что каждый, включая шефа, сидел одновременно сразу на нескольких линиях.
В другой раз мне названивал коллега, когда я сидел с Саймоном в кино и по многочисленным просьбам сотрудников кинотеатра поставил телефон на беззвучный режим. Что могло случиться за полтора часа, подумал я, в мой законный выходной. Тогда как после смотрел на трехзначное число пропущенных с одного и того же номера и понимал, что ещё совсем немного и я обязательно словлю инфаркт. К концу дня, правда, я действительно загремел в больницу с предынфарктным состоянием. В тот день двое наших оказались затронуты террористический актом. Я знал, что им не удалось выбраться живыми, но когда я приехал в офис и сел прослушивать запись их звонка, в сумме длящегося больше четырёх часов, я все равно верил до последнего. До последней секунды думал, что у них всё получится. Скорую, по словам коллег, вызвал шеф. Я никогда не был особо впечатлительным и легко ранимым, но в тот момент… Я помню только то, что мне было плохо. Невыносимо плохо. Среди погибших был мой брат.
Вспоминая о том случае, могу сказать, что тогда был первый раз, когда я отчётливо для себя уяснил: мой брак обречён. Несмотря на двух детей, на такое количество совместно прожитых лет, на мою искреннюю, словно отчаянную любовь. Я любил Мадлен. Пусть сейчас я не вижу ни единой причины для данного чувства по отношению к ней, но тогда... Я действительно любил её. Часто закрывал глаза на её не поддающиеся моему пониманию поступки, многое прощал. Наверное, слишком многое.
Тогда она зашла в палату даже без халата, ведь зачем он, если на тебе без того всё белое. Белые джинсы порванные на коленках, белые туфли на высоченном каблуке - для меня всегда было загадкой, каким образом девушкам удавалось ходить в такой обуви и вместе с тем не ломать себе ноги, - белая блузка с длинными рукавами и глубоким вырезом, в котором красовалось голубое колье. Я не приглядывался, но, по моему, серьги в тот раз на ней были точно такого же цвета, пусть и совершенно точно не являлись комплектом.
Мадлен не спрашивала о самочувствии, не интересовалась мнением врачей касательно состояния мужа, не задалась вопросом о причине, по которой тот оказался на больничной койке под капельницей с успокоительным, с порога поставив ультиматум: либо она, либо моя работа. Честное слово, я пытался её успокоить, убедить, что нет повода для столь сильно беспокойства, - хотя теперь-то я понимаю, что ей было тогда волнительно отнюдь не за мою жизнь, - уговорить перенести данный разговор на более удобного для того время. Потом же у меня банально кончилось терпение. Мы сильно поругались. Когда я сгоряча рассказал о смерти брата, который успел вытащить со своим коллегой десяток мирных жителей перед тем, как их накрыло обрушениями от очередного взрыва, она без раздумий плюнула: - А мне плевать!
Я сразу же умолк, потеряв дар речи. Тогда как Мадлен продолжила рукоплескать и призывать к ответу: она ведь терпела мои вечные опоздания к семейным ужинам, попуски дней рождения сыновей, важные мероприятия, на которых ей нужно было появиться со своим мужем. Конечно же, партию она в любом случае находила, не в состоянии позволить себе "опозориться" образом одинокой женщины. Она сносила и то, что зарабатывала в разы больше своего глупого муженька, который за столько лет так и не получил ни одной прибавки к зарплате. Что уж говорить о повышениях и новых должностях. Она же так страдала, будучи неспособной похвастаться мной перед своими подругами - я же не давал ни одного повода для гордости. Крики бедная, несчастной и судьбой обделенной Мадлен, нуждающаяся в утешении, ещё долго было слышны из коридора после того, как её силков выволокла из палаты охрана: нажав на кнопку вызова, я молча дождался врача и уже его попросил убрать жену. Знал: с ней самой разговаривать было бесполезно.
И пусть со словами Мадлен в какой-то степени можно было согласиться, я любил свою работу.
Заканчивая университет, я не задумывался на будущим. Тогда меня куда сильнее интересовало веселье и моря алкоголя, из которых мне удалось выплыть лишь после обращения к специалисту и благодаря постоянному контролю старшего брата. Рождение сына стало главной причиной, по которой я окончательно не спился и не закончил свою жизнь в какой-нибудь сточной канаве. В то время у меня в принципе не было целей, я особо ни к чему не стремился, довольствуясь абсолютной свободой. Сейчас, заглядывая в прошлое, я даже не знаю, как реагировать на самого себя в молодости.
Хоть смейся, хоть плачь: по образованию филолог, по жизни - раздолбай.
Когда же возникла необходимость подойти к жизни более ответственно, я пытался найти работу. Обзванивал объявления, оставлял резюме, каждый день ходил на биржу, после чего проходил с пяток собеседований, всякий раз возвращаясь домой с пустыми руками и этими безнадежными обещаниями "мы вам обязательно перезвоним". Не перезванивали. Ни разу. Я уж было отчаялся, даже наорав на брата в ответ на его вопрос об успешности поисках заработка. Тогда-то он и сказал, что может попробовать договориться со своим начальством, чтобы устроить собеседование. Меня тогда абсолютно не интересовал характер работы. Хоть мусор перебирать, лишь бы зарплату выплачивали регулярно. Когда же я пришёл на станцию, меня проводили к просторный кабинет. Передо мной сел грузный мужик с удивительно мягким голосом. Я ужасно нервничал, что не подойду, что всё прогорит и здесь, что не возьмут. Когда же он заговорил, у меня почему-то сразу отлегло. Как такого собеседования и привычного допроса с пристрастиями не было. Хотя, честное слово, я заранее подбирал наиболее подходящие слова для ответа на такие вопросы, как: а кем вы видите себя через десять лет, а почему вы не пошли работать по специальности, а что для вас самое главное в работе, а какие, по вашему, самые главные качества хорошего сотрудника, а вы..! А я, да, я был готов к любому повороту разговора. Только ничего такого у меня спрашивать не стали. Мы просто...поговорили. Я рассказал о жене и маленькой сыне. Джон, который, очень надеюсь, сейчас радостно нянчит на пенсии правнуков, показал фотографию своей семьи и сказал, что совсем скоро должен был стать дедом. Я искренне поздравил его, он не менее душевно меня поблагодарил. Кажется, мы тогда так и не заикнулись о работе вплоть до окончания встречи. Джон посмотрел на время и сказал, что ему уже пора бежать, а я, потерявшись, лишь промычал что-то невразумительное. На что мне было поручено приходить следующим днем ровно в восемь утра.
Сначала обучение, затем стажировка и только после этого я официально получил работу. В первый же день, когда мне пришлось самостоятельно принять вызов и полностью его отвести, я чуть не умер от страха. Я освободил линию, снял наушники и с благодарностью смотрел, как с одной стороны мне протягивали бутылку с водой, а с другой - пластинку успокоительного. Домой я не шёл - летел на всех парах, окрыленный небывалой радостью от собственной значимости. Я, гребанный филолог и неудачник по совместительству... Да, я помогал людям! И отчего-то был уверен, что теперь-то мною можно было гордиться!
- Дорогая, я...
- Плевать. Принеси лучше винца из холодильника, а.
- А где Саймон..?
- Я, блять, откуда знать должна?!
Мадлен уже тогда была пьяна, тогда как детская кроватка - совершенно пуста. Благо совсем скоро позвонили в дверь - на пороге стояла соседка, держа на руках Саймона. Я едва сдержался, чтобы не накричать, в своём ли она уме, красть чужих детей. Вспомнив, что на работе за повышение тона штрафовали, предложил пройти на кухню. Тогда-то миссис Освальд и рассказала, что с самого утра из их квартиры доносились пьяные возгласы. Затем начал доноситься детский плач. Когда же она услышала биение посуды, - потом я обнаружил на кухне кучу битой керамики на полу, - сразу же позвонила. Мадлен открыла, сказала проваливать и захлопнула дверь. Но не закрыла. Соседка и забрала ребёнка от греха подальше, предполагая, что мать если и заметит пропажу сына, то будет только рада. Тогда я мягко осадил её за подобные мысли, всячески выгораживая жену и объясняя её состояние трудностями послеродовой депрессии, набором весом, сбоев гормонов и прочей другой фигней, в которую и сам-то не верил. Теперь же я понимаю, насколько она была права!
Больше я никогда не говорил с Мадлен о работе. Лишь слушал её претензии, ведь всего было мало: любви, внимания, времени, денег. Кажется, я не удовлетворял её ни в чём, кроме постели.
И сейчас... Нет, передо мной не стоял выбор - у меня его банально не было. Всё, что нужно было, это решиться и ответить на звонок, после чего собраться с остатками терпения, попросить прощения у Генри за испорченный выходной и связаться с его мамой.
До сброса оставался всего один гудок, когда я всё-таки принял вызов. Приложив телефон к уху, я неуверенно промычал что-то вроде "слушаю", не желая слышать ничего в ответ, кроме, пожалуй, "извини, не тому позвонил, счастливо". Не прошло и секунды, как динамик буквально разорвался криками Джона. Кажется, на фоне также разразились облегченным эхом чужие голоса.
- ЖИВОЙ! - первое, что услышал весь автобус. Я чуть не оглох, быстро отдернув от себя мобильник. - Ты где, Леон? Почему не отвечал? Ты с сыном? - бесчисленные вопросы, которые могли бы продолжаться до бесконечности, если бы Джону не было сделано успокоительное замечание. - Не молчи, дружище. Мы тут уже почти деньги тебе на похороны начали собирать.
- Чт... Зачем? Что случилось?
- Ну, ты сегодня с Генри собирался в парк ехать, разве нет? В тот, который на прошлой неделе открылся.
- Ну.
- Буквально минут десять назад там авария произошла. Какой-то крутящийся аттракцион набрал обороты и развалился. Я как представил, что ты в этой бадье с сыном был... С тебя пиво, везунчик.
- Эм...
Нет, я понимал, что произошло. Прекрасно сознавал, что испытывал в настоящий момент Джон. И нисколько не противился необходимости проставить, но отчего-то меня не отпускала тревожность. Вдруг это не единственная причина, по которой звонил друг.
- Мне приехать? Много пострадавших?
- Не-е-ет, расслабься. Местные парамедики уже всех осмотрели. Вроде один погиб, скорая уже на подъезде, полиция тоже должна прибыть в течение шести-семи минут. Ты это, друг... Не суйтесь туда, ладно? Вас, правда, никто и не пустит теперь, но лучше сразу двигайте куда-нибудь ещё.
- По твоему, я совсем идиот?
- Фу-у-уф. Ладно, Леон, не ворчи. Рад, что ты жив. А то послезавтра было бы скучно смену отсиживать.
- Иди ты.
- И ты иди. Сыновьям привет!
Убрав телефон обратно в куртку, я первым делом выглянул в окно в поисках столба дыма от крушение аттракциона: мы должны были быть так уж и далеко от парка. Ничего не увидев, посмотрел на сына, мягко ему улыбнувшись.
Сердце в груди болезненно сжалось от вопроса, что буквально врезался в мозг, затуманив собой любые другие мысли: а что если бы они оба сидели в этом чертовом аттракционе? Что если бы тем самым погибшим оказался Генри? Как бы ни старался, я не мог отделаться от столь точного и яркого образа, в котором, после того, как сам пришёл в сознание, ползал по асфальту, волоча за собой раздробленную ногу, в поисках сына. Я не мог мысленно отпустить маленькое тельце в куртке, которая ребёнку никогда не нравилось, лежащее под огромнейшей металлической трубой. Я смотрел на дергающийся пальчик, чувствовал, как наивно надеюсь на лучшее и пытаюсь вытащить сына, протяжным, рваным воем зовя на помощь, и верил: это действительно могло произойти.
Сглотнув образовавшийся в горле ком, я погладил Генри по голове и поцеловал в висок. Он был здесь, сидел у меня прямо на коленях. Живой и невредимый.
- Дядя Джон сказал, что наш с тобой парк по какой-то причине закрыли, - я пожал плечами, мол, ничего с этим не поделаешь, - так что тебе, как главнокомандующему, придется выбрать другое место, куда мы с тобой отправимся. Ладно? - с надеждой заглянув сыну в глаза, я виновато улыбнулся. - Без обид?
[LZ1]ЛЕОН КЕРТИС, 38 y.o.
profession: оператор службы 911[/LZ1][AVA]https://i.imgur.com/7ifSHys.jpg[/AVA][NIC]Leon Curtis[/NIC][SGN][/SGN]

+1

7

Однажды ему задали домой проект: "Моя семья". К этому проекту учительница их готовила долго. Сперва они обсуждали, что в нём предстоит сделать, после получили задание и из раза в раз делились на уроках своими успехами: "Сегодня я выполнил этот этап", "А я ещё на этом, но зато мы решили проявить фантазию и сделать всё в виде семейного древа!"... Проект был не сложный и сразу же захватил Генри, вынудив сидеть на уроке чуть ли не с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами, заражаясь идеей, представляя перспективы крайне интересной ему работы. Это было даже не исследование, скорее что-то, сделанное вместе с родными, но говорящее о них самих. Поделка семьи о семье. Уже возвращаясь домой мальчик был в глубокой задумчивости: а как это сделать, а какую идею взять за основу? Кто-то из одноклассников делился, что придумал сделать картонный трейлер и поместить в окошки фотографии семьи, поскольку они часто выезжают на отдых. Кто-то хотел сделать объёмный проект, в котором каждый из членов семьи изображён в виде того, кем он себя представляет. Генри слушал эти идеи, невольно перекладывая их на свою семью. Вряд ли им подошёл бы трейлер. Он толком и не помнил совместные поездки, а даже если бы и делал трейлер, то в нём пришлось бы вырезать гораздо больше окошек: мама наверняка отказалась бы смотреться в одно окно с папой. Второй вариант Генри тоже был не по душе: зачем придумывать вокруг мамы и папы с Саймоном какие-то образы, когда ему казалось, что каждый в его семье интересен и без этого? Генри усиленно думал, не в силах отыскать подходящую идею. Таковую в итоге подкинул Саймон. Мальчик пришёл к нему с вопросом, пропитанным каким-то отчаянием: в какой вещи может быть всё обо всех? Брат, кажется, даже не особо задумывался на эту тему, ведь Генри назвал почти точное определение энциклопедии.
Идея сделать энциклопедию семьи загорелась в мыслях Генри, искря и сияя точно бенгальский огонёк. Он пытался прикинуть, какие материалы ему понадобятся, терялся в вариантах оформления, от количества идей голова шла кругом, а он безуспешно пытался откинуть лишнее: нравилось всё, хотелось всего. И как тогда быть?
Со своей проблемой он пошёл к маме, но вместо подсказки услышал, что домашнее задание задали ему, а не ей. У неё не было на это времени. Несколько расстроенный таким поворотом событий: ведь он знал, как его одноклассники тесно сотрудничают с родителями, чтобы сделать проект, - он вернулся к Саймону и, когда тот оторвался от всех дел, нашёл в нём отличного компаньона для создания семейного проекта. Саймону, кажется, идея тоже пришлась по душе. Обсуждая с ним идеи, они решили сделать книжку с отпечатками рук на одной странице и рассказом о члене семьи - на другой. Плюс, Генри хотел разрисовать каждую страничку, чтобы она походила на того, о ком в ней говорилось. За определением содержания, началась работа. Сперва мальчики решили сделать всё самостоятельно. Нашли среди книг какой-то старый атлас с картинками, достали краски и начали закрашивать страницу за страницей, убирая с неё любой текст. К маме пришлось обратиться за помощью ровно в тот момент, когда белая краска закончилась. Вместо краски, правда, пришлось претерпеть наказание за испорченную вещь. Генри как сейчас помнил, как ему было обидно. Вещь, может, и испорчена, но они ведь с Саймоном хотели сделать что-то хорошее, что-то о всей семье. Он пересказывал историю случившегося папе по телефону, не справляясь со слезами. Наказание было не страшное, но то, что его школьный проект, пусть и только начатый, украшал мусорку кухни, его тронуло до глубин души.
На следующее утро он обнаружил новый альбом с чистыми страницами и краски.
Они с Саймоном принялись за работу уже более целенаправленно. Генри попросил брата сделать обложку, а тот предложил коллаж из семейных фотографий, что понравилось обоим. Сам мальчик, как главный редактор будущей семейной книги, не был уверен, что точно знает, что хочет там написать: ему казалось важным всё, начиная с того, как мама зовёт их кушать, заканчивая тем, как долгожданны для него выходные с папой. Он внимательно слушал учительницу, когда она рассказывала, как именно можно составить описание семьи, но всё время ощущал, что это что-то не то, слишком обыденное, чтобы быть тем, что ему нужно. И всё же дома вместе с Саймоном в один из дней сел и начал продумывать информацию о каждом: они вместе думали, а брат записывал на черновик. Пока продумывался текст, мальчики вспомнили много смешных или грустных историй с мамой. Посмеялись с того, как она однажды целый час называла Генри Саймоном, не отрываясь взглядом от экрана телефона и выдавая ему поручения, которые были более близки его брату. С тоской вспомнили потрясающий конструктор с металлическими деталями, который отправился на помойку после того, как мама наступила на одну из забытых на полу деталек. Описание мамы в книге получилось ярким, красочным, пропитанным любовью к ней и насыщенным воспоминаниями. Выводя букву за буквой на чистовике, Генри улыбался: получилось очень о маме. Саймона Генри описал без каких-либо трудностей. Сам брат был не со всем согласен и по ходу работы они вносили корректировки. Саймон даже захотел сам частично оформить свою страницу. Генри был не против. С самим Генри тоже быстро закончили. А вот самые большие трудности возникли у них с папой. Это было странно, ведь мальчик был готов без умолку рассказывать о своём отце. Он его искренне, без каких-либо сомнений любил, и всегда к нему тянулся. Правда, слова, что они по очереди предлагали про папу, казались мелкими, недостаточными. И они выдумывали, подбирая слово за словом, вспоминая всё лучшее, что они знали об отце и облекали эти воспоминания в слова. Медленно, но всё более уверенно.
Когда каждый оставил свою ладошку на соседней с описанием странице, а Генри украсил страницы собственным оформлением, он защищал свой проект в школе на собрании с родителями. Ему казались интересными и проекты одноклассников, но свой... Свой был для него особенным и неповторимым. Он рассказал о маме, рассказал о Саймоне и о себе. А после начал о папе. О том папе, который спасал не только других людей, но и их с Саймоном. То от невкусной капусты, то от слёз, а то от беспокойства, что уходило от короткого разговора по телефону с папой. Он не был волшебником или супер-меном. Папа тоже мог заболеть или сорвать голос и ходить, говоря как старый шкаф. Папа мог загреметь в больницу, вызвав тем переживания мальчиков, но при этом оставался героем лично для них, который всегда придёт вовремя.
После, думая об этом проекте, о своём сообщении о папе, Генри думал о том, что, наверное, никогда в жизни не сможет с ним поссориться. Он помнил ссоры с мамой, помнил обиду на неё, но не мог вспомнить, чтобы также сильно обижался на папу. Да, у них срывались поездки и бывало, что Генри ждал его с собранными вещами для прогулки, а после узнавал, что вместо сладкой ваты, в которой они оба перемазались бы, на набережной, отец отправился на работу. Настроение уходило и обещало не возвращаться до следующего дня. Но эта обида прекращалась, когда он слышал извинения отца: искренние, честные, будто он сам совсем не хотел ехать на работу, а очень хотел отправиться на эту прогулку со сладкой ватой, после которой обязательно пришлось бы искать фонтанчик с питьевой водой. И Генри верил. Трудно было не поверить. А после опять отпускал с болью на сердце, но с пониманием: папа сам не хочет. Но надо.
Вот и сейчас он глядел на надрывающийся телефон, точно на врага, от которого хотелось увести папу подальше. Просто взять за руку, вывести из автобуса, оставив мобильник на сидении, и, отказавшись от парка, побрести по улочкам города. Генри не сомневался, что они нашли бы куда зайти и чем бы себя занять. Только бы не возвращаться домой. Только бы провести этот день с папой, как то и планировалось. Ведь такие встречи так редки и всегда так ожидаемы...
Когда звонок был всё же принят, мальчик тяжело вздохнул и прислонился щекой к отцовскому плечу, глядя куда-то в сторону соседнего окна и слушая весёлый голос из трубки, слова которого Генри разобрать не мог. Он пытался уловить общую суть разговора, но в итоге был вынужден просто молча сидеть, непроизвольно от беспокойства за итог отцовского разговора, сминая в пальцах ткань края собственной футболки.
Когда отец договорил, Генри оттолкнулся от его груди и выпрямился на папиных коленях, заглядывая тому в лицо и пытаясь считать итог до того, как он будет озвучен неоспоримым вердиктом. Вызвали на работу? На лице вроде не было виноватого выражения, которое появлялось в подобных ситуациях. Правда, там было что-то грустное. Так значит не вызвали? Отчего тогда эта грусть в глазах? Он же видел, очень точно её видел и мог иной раз отличить счастливого отца от уставшего или печального. В конце-концов, это была его работа как сына, знать своих родителей и быть хорошим ребёнком. И Генри казалось, что он неплохо справляется как с первой задачей, так и со второй: ну разве может папа или мама сказать что-то против?
Мальчик ощутил, как расслабился, когда отец ясно дал понять, что поездка всё же состоится. Просто в другое место. И кажется, Генри так переживал, что его сейчас вернут маме, вынудив сидеть с ней на работе до конца дня, что приравнивалось к отдельному виду пытки над ним, что и забыл расстроиться из-за несостоявшейся поездки в парк. Зато оказался озадаченным. Не лёгкая, всё же, роль главнокомандующего! Куда им отправиться теперь? Как именно перестроить планы, чтобы и количество ожидаемого удовольствия не сильно уменьшилось, и идея была вполне реальной. Фантазия от этого вопроса словно взорвалась яркой вспышкой и растворилась в полной темноте, предательски не желая подкидывать никаких идей. Мальчик, правда, упрямо её заставил что-нибудь да придумать. Должна же она делом заниматься, в конце концов, особенно в такой ответственный момент! Однако, сперва Генри решил выяснить вопрос, который возник после завершения отцом его телефонного разговора. Вопрос, который напрямую был связан с папиным настроением. Или его ощущения Генри:
- Ты грустишь из-за того, что не получилось поехать в парк? - предположил он, переживая за эмоции своего родителя.
Тем не менее, на Генри была возложена большая ответственность и он это, между прочим, понимал. Потому вновь вернулся к обдумыванию вариантов, пытаясь увидеть себя с отцом то где-нибудь в музее, то на прогулке по городу, то...
- Может, в кино? - задумчиво предложил он, глядя на отца. Кажется, сейчас как раз вышел новый мультик, который там крутили. В любом случае он точно слышал о Райде и драконе. Или динозавре? Или вообще не Райде? Мультики о девочках его в принципе не очень интересовали, а тут ещё и название было несколько странным. Вроде ещё Душа был, но Генри не знал точно, есть он ещё в кино или нет: слишком долго ему о нём говорили. К тому же, он знал, чем там всё закончится и всё из-за одноклассников. - Или в ролледр... роледро... - он сдвинул брови, пытаясь ухватить противящееся ему слово и мысленно уточнить произношение, а после решил пойти более лёгким путём, - Где на роликах катаются. У меня Макс туда ходил, - тот самый Макс, с которым он вместе сидел в школе. - Говорил, что это круто: куча защиты, наколенники, ролики... - а после глаза мальчика округлились, а он будто немного удивлённо, но торжествуя от найденной идеи поглядел на отца. - Пошли в аквапарк, а? Ты сам говорил, что тут рядом где-то есть такой. Давай? А? - с надеждой спросил он, уже представляя ближайшее будущее: солнце наберёт жары, превращая воздух вокруг в подобие духовки, а они с папой будут купаться в прохладной воде аквапарка - с ума сойти можно! - а может даже при этом будут держать в руке мороженое. Съедут вместе с горки и их засосёт в горку, где крутишься как в чашке, а после попадаешь в центр, который смывает тебя в нижний бассейн - Генри такое в интернете как-то видел. А может там будет горка, где под тобой проваливается пол и ты на большой скорости вылетаешь по горке... Ох... Парк аттракционов это, конечно, здорово, но там машинки, кабинки и вагончики, а тут же не будет сдерживать ничего от прямого контакта с горкой. Можно сказать, что ты сам станешь и кабинкой, и вагончиком, и машинкой разом. Ведь кроме горки и воды, а может, если придётся, плюшки, у тебя и не будет ничего. Только ты, купальник и... Радость предвкушения сменилась грустной озадаченностью: купальники-то им где взять? Нет, Генри точно знал, где его купальник. В ящике под кроватью. Он сам туда его убирал по просьбе мамы после того, как они в последний раз ходили купаться. Однако, не поедут же они с папой домой к маме, чтобы забрать плавки Генри, а после домой к папе, чтобы взять и его собственные: вряд ли он носил купальник при себе. Ну и хорошая же получится поездка, если в итоге они окажутся в аквапарке поздно вечером... Эх, нужно было сразу договариваться на поездку в аквапарк. Вряд ли его сегодня планировали закрывать также, как их парк аттракционов. Зато сколько удовольствия можно было получить, катаясь на потоках воды, пущенных с большой скоростью, и испытывая потрясающий контраст прохладного бассейна и палящего солнца!..  Генри даже расстроился.
[AVA]https://i.imgur.com/P9TPeOk.jpg[/AVA][SGN][/SGN][NIC]Henry Curtis[/NIC][LZ1]ГЕНРИ КЁРТИС, 8 y.o.
profession: первоклассник[/LZ1]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » chance for life


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно