внешности
вакансии
хочу к вам
faq
правила
кого спросить?
вк
телеграм
лучший пост:
эсмеральда
Он смущается - ты бы не поверила, если бы не видела это собственными... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 40°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » твой поцелуй короче и тише выстрела


твой поцелуй короче и тише выстрела

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

https://i.imgur.com/SrBJ7NA.gif

https://i.imgur.com/zD7JILC.gif

Rebecca Moreau

&

Alexander Lang

декабрь 2020. Сакраменто.

кровавый закат предскажет страданья раненых. и будет таким, что тут ни стоять, ни выстоять. ведь твой поцелуй мощнее любых цунами, но,
при этом, короче
и тише
любого
выстрела.

+2

2

это непривычно: касаться пальцами левого виска и чувствовать, вместо шелковистости волос гладкость оголенного черепа с выступающим шрамом, из-за заметности которого чувствует себя практически голой. уже не получается спрятать его, как сложно закрыть левую половину лица волосами, чтобы не так явно бросалась в глаза асимметрия лица, пусть легкая и практически незаметная, но будто выжженная клеймом и дурными опасными воспоминаниями на внутренней стороне черепа /его скоро вскроют, точно консервную банку, и начнут ковыряться, а она даже не знает проснется ли после, останется ли собой — жуткий, пугающий до мурашек жребий, выпавший судьбой/. после того, как окончательно принимается решение о необходимости краниотомии /доктор грей хочет быть до конца уверенной в том, что вся киста будет удалена с концами, а именно трепанация позволяет уменьшить вероятность повторного возникновения патологического процесса/, бекка думает, что должна решить хоть что-то сама. сделать хоть что-то, чтобы почувствовать контроль над ситуацией, даже если он будет всего лишь тщательно продуманной иллюзией, призванной верить в то, что есть какие-то вещи, подчиняющиеся ее власти. они все равно лишат ее части волос, чтобы обеспечить доступ для хирургического вмешательства, но моро играет на опережение, когда записывается к своему парикмахеру с просьбой выбрить левый висок вместо привычной стрижки. мастер смотрит странно, словно ставит диагноз наподобие кризиса среднего возраста, а объяснять ничего не хочется /да и к чему ее объяснения малознакомому человеку? никогда не была особенно откровенной клиенткой — нечего и начинать/. впрочем, ее пожелание все равно выполняется, а значит все остальное неважно. если быть честным, мало вещей до сих пор кажутся важными: из нее окончательно выпивают все соки последние дни, наполненные интенсивностью последних подготовлений к операции со статусом "срочно" /ради нее даже сдвигают имеющуюся плановую очередь, потому что, честно говоря, бекка и так затянула до последнего — неизвестно, сколько тянула бы еще, если бы не александр/. хочется просто лечь и заснуть глубоким сном под эндотрахиальным наркозом, а там какая разница проснется ли.
рука снова невольно тянется к выбритому виску. касается так осторожно, словно может поцарапать кажущуюся непривычно нежной и тонкой кожу. она смотрит на себя в зеркало и не может узнать, точно кто-то выделяет резкой контрастностью бледность лица, болезненную заостренность скул, этот треклятый шрам, оставленный неизвестными ублюдками в темном переулке двадцать лет назад. она трогает свое лицо, точно больше не будет такой возможности, точно слепая с рождениям, пытающаяся понять, как она выглядит. волосы ниспадают на правую сторону, оголяя левую — ее нелюбимую, нерабочую сторону, как бы сказал какой-нибудь фотограф. бекка отходит к кровати в выделенной ей палате и садится на нее, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от своих бедер. сердце трепещет точно крылышки у колибри — того и гляди выпрыгнет из грудной клетки и улетит как можно дальше, только бы не испытывать столько страха, сомнений и противоречивого желания начать все как можно раньше, чтобы закончилось быстрее. или закончилось навсегда.
бекка закусывает нижнюю губу, комкая покрывало между пальцами. у нее маленькая, но уютная палата: свой санузел, никаких соседок, выглядящее удобным кресло у окна, жалюзи на котором опущены, отчего кажется, будто наступил вечер, но на самом деле сейчас едва вступило в свои права полноценное утро. все анализы сданы, она не ела, сколько положено, а все равно даже не чувствует голода — только от волнения все внутри сворачивается в хитромудрые морские узлы и отдается голодной нервной тошнотой, поднимающейся горечью к самой глотке. сглатывает очередной подкатывающий ком и снова тянется к виску. без волос в том месте как-то зябко и непривычно. так и хочется убрать их за ухо, да только убирать сейчас нечего. странное ощущение.
операция назначена через три часа, но уже где-то через час или полтора за ней придет медсестра, чтобы помочь с подготовкой, а ей хочется, чтобы все началось прямо сейчас. чтобы ее просто усыпили и все сделали без ее непосредственного участия. или хочется, чтобы этот момент застыл во веки, точно доисторическая тварь, увязшая в окаменевшей смоле. от столь радикально противоположных желаний совершенно непонятно, куда деваться, и бекка просто сидит на кровати, наскоро разобравшая свои вещи. часы равнодушно отсчитывают секунды до начала конца, а в голове продолжает тикать ее персональная бомба. иногда ей кажется, что лучше бы та взорвалась, чем так заставлять мучиться столько месяцев. а сколько еще придется отмучиться, даже если операция завершится успешно: до сих пор помнит, насколько болезненен процесс реабилитации.
в больницу ее привозит александр, конечно же он — ее личный рыцарь, к которому тоже испытывает сложное сочетание эмоций от глубокой эмоциональной привязанности, проявляющейся все сильнее день ото дня, до чувства вины за то, сколько много проблем приносит в его распланированную, размеренную жизнь. он заботится о ней, соглашается быть медицинским представителем и даже помогает с оформлением всех необходимых документов, как всегда, учтивый, предупредительный и готовый подать руку, едва у нее закружится голова. страх отступает, только когда он бережно, словно боясь то ли раздавить, то ли сделать что-то лишнее, обнимает и прижимает к своей груди — неописуемое ощущение, напоминающее об отце, рядом с которым тоже всегда чувствовала себя в безопасности, будучи еще ребенком. александр и сейчас где-то рядом, просто вышел, позволяя ей немного смятения наедине с собой. его статус медицинского представителя позволяет оставаться рядом, сколько ему будет угодно, и нет необходимости придумывать, кем они являются друг другу. очередная причина чувствовать себя виноватой перед: даже не может сказать однозначное "да" на утверждение, что они встречаются. в висках снова нарастает очередной приступ боли, и моро сжимает голову ладонями, наклоняя ее вниз, скукоживаясь, точно это поможет уменьшить боль. вдох и выдох. боль нужно продышать, чтобы она отступила — еще один дурацкий совет, который ничерта не работает. киста словно чувствует, что от нее пытаются избавиться, и продолжает бесноваться, напоследок не давая житья внезапными приступами сильной мигрени, впрочем, достаточно быстро проходящими, так что, когда александр заходит в палату, бекка уже выпрямляется, хоть и выглядит еще бледнее, чем прежде. или все дело в тусклом свете лампы, стоящей на прикроватной тумбочке.
возможно, им остались только этот час или полтора, и они уже никогда не увидятся. или увидятся, а она даже не сможет понять, что это именно он, и страх снова накрывает темной, удушающей волной, от которой становится сложно дышать. бекка соскальзывает с кровати и хватает его за руку с каким-то выделяющимся из каждой поры отчаянием. с таким же тянет его к себе, утягивая на кровать и заставляя на нее лечь, чтобы после лечь рядом, поднырнув под его руку и устроив ухо на груди. сжимается в комочек, насколько получается, и одновременно прижимается к теплому боку. пальцы находят пуговицы на рубашке, которые начинает крутить, точно намеревается оторвать. тихо и болезненно выдыхает, прикрывая глаза и вслушиваясь в то, как бьется его сердце. ровно и сильно. спокойно. умиротворяюще. легкие заполняет е г о запах — такой не перепутать ни с чем. она не хочет ничего из этого забывать. она хочет просыпаться в этих крепких, уютных объятиях каждое утро — уж сейчас-то можно признаться хотя бы себе, раз смерть нерешительно топчется на пороге, точно не понимая, а нужно ей заходить или все-таки время еще не пришло. моро знает, насколько та может быть непредсказуемой: иногда непонятно, почему тянет, а иногда заявляется столь стремительно, что становится даже обидно — в мире нет справедливости, но сейчас ей эгоистично хочется, чтобы мир был справедливым к нему и не отнимал еще одну важную для него женщину из-за проблем, плотно сидящих в недрах черепной коробки.
ей хочется сказать так много, что невысказанное грозит разломать грудную клетку изнутри, если продолжит молчать, но ребекка все равно молчит, лишь жмется к нему ближе и ближе, точно желает спрятаться и остаться незамеченной для медсестры, которая в скором времени явится за нею, чтобы повести на закланье. отчего-то начинает казаться, что все уже предрешено, и у них есть только этот проклятый час или чуть побольше. шестьдесят с чем-то минут на то, чтобы прожить всю жизнь, которая у них могла бы быть. может быть. это нечестно и несправедливо. бекка упирается ладонями в его грудь и чуть приподнимается, садясь рядом. касается пальцами его лица. будет ли у нее такая же тактильная чувствительность, когда проснется? а мелкая моторика? сможет ли с такой же тщательностью обвести его нос, скулы, скользнуть подушечкой пальца по контуру нижней губы? бекка немного хмурится, как обиженный ребенок, у которого отнимают любимые игрушки и заставляют идти спать. она знает, чего хочет, но четко и безотлагательно понимает это только сейчас. — я хочу быть с тобой, — говорит тихо и грустно, словно признается в ужасно страшной тайне, которую хранила чертовски долго, но теперь смогла отпустить на волю, чувствуя облегчение. — я люблю тебя и хочу быть с тобой. играть вместе, просыпаться вместе, спасать от фидия важные документы. и я не хочу умирать, совсем-совсем не хочу, понимаешь? — она улыбается, и глаза предательски щиплет, но они лишь блестят: никогда не была плаксой, предпочитая держать все в себе, и нет никаких причин менять что-то даже в преддверии смерти. наверное, если бы не лэнг, совсем бы не думала о том, что умирать — это плохо, но одно его присутствие в жизни дает надежду на то, что оона может быть счастлива. так банально и глупо, но счастлива. — обещай, что будешь рядом, когда я проснусь, — тихо шепчет, прижимаясь своим лбом к его и чувствуя горячность дыхания на своем лице. прикрывает глаза, ощущая себя на своем месте. впервые за долгое время. — даже если я не буду собой, просто будь рядом. пожалуйста.

+1

3

метания совести можно оставить на балансе тех, у кого не так много жизненного опыта, как у лэнга. он может легко и просто защелкнуть на замок все: неуверенность, сверхсметные колебания и пустые раздумья. а затем с достоинством аристократа бросить ключ от сего сундука с обрыва - прямо в воды забвения. никаких мук совести или же сожаления. но с беккой все обстоит несколько иначе, этот вопрос несет сугубо личный характер, к тому же, подпитан чувствами. нет, в нем лишь изредка проскакивает тот самый мальчишка, который влюбился в девочку. когда ты мужчина немного за сорок все меняется, становится другим - глубина чувств тому показатель, как и их сила. он ощущает собственную мочь, которую готов отдать моро всю и без остатка. если понадобилось - вывернуться наизнанку, но лэнг - всего лишь человек. создания высшего разума или же эволюции /доподлинно неизвестно. даже если существования бога никто не доказал, в него иногда полезно верить/

дни превращаются в сплошное ожидание чего-то: приема в больнице, заключения врача, очередью на операцию и прочими вещами, где взять ситуацию под свой контроль априори невозможно. лэнг наделен колоссальным терпением, но все же, вздыхает с облегчением, когда на него сваливается папочка дел под грифом "срочно". перевезти ее вещи к себе, а еще в придачу кота. впрочем, фидий, сразу же устраивается прямо на рояле, вальяжно расхаживая по инструменту, но никогда - по клавишам. даже если они по какой-то причине остаются ненадолго открытыми. кот ведет себя подобающе и даже не царапает всегда закрытую дверь в кабинет, где серому явно не место. александру не нужны испорченные бумаги, так что он сносит семнадцатое мяу за десять минут. скоро должна прийти бекка, по крайней мере, она обещала не задерживаться, чтобы ужин не успел остыть. они старались не говорить об операции, оперируя сухими фактами и выдержками. даже если им не повезет и ее величество вероятность отвернется от них, ему бы не хотелось, чтобы ее последние дни были наполнены внутренними метаниями. странно, он не смирился с тем фактом, что она может умереть на операционном столе, но принимает факт смерти, как должное. знает, если неизбежное должно случится - оно обязательно произойдет. а проблемы решаются по мере их поступления. там уже найдет как справится, сейчас главное, чтобы со всем справилась ребекка.

она приходит из парикмахерской с выбритым виском. кисту больше не спрятать за длинными светлыми волосами. он понимает, что для нее это сродни быть обнаженной публично, но не оскверненной, нет. ни в коем случае так. он нежно целует ее в висок, но ничего не говорит. знает, что слова будут излишни, дороже всего сейчас - молчание. лэнг не жалеет ее, не пускается в оды про "бедную девочку", не позволяет себе слишком прижимать ее к себе. они ведь спят в одной кровати с той самой ночи в отеле, не отпуская друг друга ни на минуту, ложась спать со знанием, что каждая ночь может стать последней. ожидание назначенной даты и желание ускорить процесс нарастает с каждым днем. александр знает - она хочет заснуть, заснуть и закончить все это поскорее. но как только придет время, им обоим захочется отсрочить этот момент. он ведь верит, что она проснется. если не ради себя, но ради него. ему внезапно хочется пережить с ней все - и горе, и радость семейной жизни. кто-то ведь выбирает женщину долго, а ему достаточно было лишь взгляда, чтобы понять, что перед ним правильный выбор. и все же, подавляет в себе чувства, каждый раз оставаясь сильным до самого конца. внутри ведь кремень, который не разобьет никто и ничто, кроме ее дрожащих от холода рук в его терпких ладонях.


оставить ее одну, зная, что нужно время наедине. со своими чувствами, мыслями, силами. чтобы самому собраться, выдохнуть и попытаться отключится от всего того, что ждет впереди. пусть к райскому архипелагу лежит через шторм и девятый вал. что же, разве он не знал этого и не соглашался на подобное, когда подписывал бумаги? когда сказал, что будет принимать решение касательно ее жизни. наверное, это самое большое доверие, на которое человек в ее ситуации способен. еще большее - позволять видеть свою боль, но при этом оставаться стойкой. бежать под пулями вперед, втайне надеясь на то, что одна таки не промахнется. ей не станет легче после операции. одна боль плавно сменится другой, а тело может и вовсе перестать слушаться. нет, он не оставит ее овощем. такая жизнь слишком жестокая штука. и нее ее участь. зайти в палату, смотря, как она выпрямляется с трудом. пытается быть сильной до конца. в ней ведь тоже есть стержень, иначе, как выжила? как пережила свои ночные кошмары, напоминающие о себе почти что каждый день? она меняется. больше не пытается быть той девочкой, которой "должна". тянет его за руку к себе. в объятья. нуждается в ней, словно в воде. послушно ложиться рядом из ведущего вдруг превращаясь в ведомого. всего на пару мгновений - почти что высшая степень доверия. прижимает ее к себе. такую хрупкую и тонкую, почти что трупно холодную. она нужна ему, эта женщина должна быть рядом и если понадобиться, он обрушит эту больницу на голову врачей. только бы ее спасли. и это чувство накрывает с головой. ему сложно противиться, но он и не хочет. если у них остался всего час, то пусть он будет таким - настоящим, заполняющий грудную клетку чем-то вязким. он не представляет, какой была бы их жизнь без всего этого, не строит планов и не рисует в голове ярких картинок с радугой. сейчас важна каждая минута, двое людей в больничной палате. и их чуства к друг другу.

ее признание не становится неожиданностью. лэнг смотрит в ее влажные глаза и ласково проводит по ее лицо кончиком пальцев, - я знаю, - тихо и спокойно, будтобы небо на секунду разьяснилось и дало надежду, что шторма не будет. он знает, это солцне лишь мимолетное, эдакий проблеск надежды в ночи, - я люблю тебя, ребекка моро. больше, чем ты можешь себе даже вообразить, - он осторожно прижимает ее к себе. ближе. пару дней назад такая близость была бы не позволительной. но сейчас ему плевать. если у них с этой женщиной остался всего час, значит он обязан сделать то, что давно хотел: накрыть ее губы своими. сладкие, наполненные одновременно горечью от предстоящего испытания. он запоминает каждый момент, старается отпечатать навсегда в памяти, - и я обещаю, что буду рядом, когда ты проснешься.
глаза в глаза. он знает, что выполнит то, что сказал. для него подобные слова почти что клятва, непреложный обет, который не нужно скреплять кровью, - а ты пообщай, что постараешься выкарабкаться. и будешь верить в то, что вернешься ко мне, - в эти объятья. в их комнату. и в их новый мир, который они оба готовы построить законово. шаги в коридоре заставляют насторожиться. вряд ли медсестре понравится, что он вот так вот просто разлеживается на кровати. ему вообще не положенно. они нехотя встают, хотя сами того не хотят. он знает, что будь его воля превратил бы этот миг в вечность, проживал снова и снова. если рай существует, то разве он не такой?
- я люблю тебя, - коротким полушопотом. держа за руку, когда их покой нарушает посторонний.
иди. и вернись ко мне. потому что без тебя я больше не смогу.

часы ожидания проходят во внутреннем беспокойстве. он не позволяет себе дрогнуть, словно держит прямо штурвал корабля. знает, что сейчас решается ее судьба. и надеется на положительный исход. и все же знает, ее могут не вытащить. а он не даст ее отключить и заставит докторов бороться до конца. зал ожидания сегодня не для него, и часы посещения тоже. его никто не сможет отсюда выставить, разве что старуха смерть, которая может и за ним нагрянуть. впрочем, лэнг об этом не думает. он лишь кивком привествует доктора грей, с которой уже успели познакомиться на подписании документов. он знает, что ее слово прозвучит, как приговор, пытается прочесть хоть что-то по мимике или лицу, но не может - от усталости физической и моральной. сколько прошло часов? а он не сдвинулся с места. словно буддиский монах, только в выглаженом дорогом костюме, аж самому смешно.
какое-то облегчение срывается в районе солнечного сплетения, когда врач сообщает, что все хорошо. состояние стабильное, хоть были сложности. но обошлось без остановок сердца и прочего. правда в каком состоянии она очнется - никто не знает. киста ведь - вещь не совсем простая. лэнг вымучено улыбается и благодарит. спустя почти час его наконец пускают в ее палату. но он уже давно потерял счет времени. вокруг нее бегают медсестры, подключая к таким необходимым датчикам. ему все равно. он просто ждет. ждет пока взор небесно-голубых глаз будет обращен к нему. когда сможет посмотреть в них и понять, узнала ли она. кажется узнала, кажется поняла сквозь тяжесть, и пелену.
по одной секунде понимает - она сдержала свое обещание. вернулась к нему. а дальше. дальше они разберутся. так ведь?

[NIC]
Alexander Lang[/NIC] [PLA] [/PLA]
[STA] *** [/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/d5Duqfn.jpg[/AVA]
[SGN]_______________[/SGN]
[LZ1]АЛЕКСАНДО ЛЭНГ, 47 y.o.
profession: ресторатор
the moon: becca
[/LZ1]

+1

4

пульс стучит в висках, ускоряющийся, приносящий вместе с каждым ударом легкие алые всполохи боли, разлетающиеся подобно искрам при взрыве фейерверка, пока глупое сердце подбирается к самой глотке, готовое разодрать трахею, лишь бы вырваться наружу. у александра теплые и мягкие губы — это то, что действительно стоило почувствовать перед смертью. ради этого, возможно, стоило бы даже умереть, но умереть ради чего-то так просто. жить ради чего-то — кого-то — намного сложнее. пальцы гладят его скулы и шею в приступе бессознательной тактильности. прикосновений все еще мало, так преступно и до смешного обидно. она тратит так много времени на переживания о том, что предстоящая операция может сделать с ними, с их зыбкими отношениями, стоящими на крайне туманных обещаниях, толком и не высказанных вслух /с ее стороны так точно/. она тратит последнее время на глупости и попытки сохранить саму себя, тогда как ей стоило побыть эгоисткой. разве он бы стал осуждать? разве он недостаточно видел ее в этой роли?
касание, касание, касание... хочется разрезать кожу на мелкие лоскуты, на пронзительно ноющие порезы от бумаги, но только бы чувствовать снова и снова: гладко выбрит, пахнет дорогим лосьоном после бритья, нежно приятный на ощупь. бекка жмется ближе, словно маленький продрогший без ласки котенок: где-то там за пределами их тщательно выстроенного информационного пузыря живет и пульсирует больница, порождающая спасительную боль и уничтожающую агонию — туда совершенно не хочется уходить. от него совершенно не хочется уходить. она облизывает нижнюю губу, когда поцелуй прекращается, чтобы хоть ненадолго продлить ощущение касания его губ. вспомнит ли она об этом позже?
прежде чем станет хорошо, должно стать плохо: непреложный закон медицины — ей слишком четко об этом известно, а потому бекка улыбается грустно и смиренно, проводя пальцем по подбородку александра, прежде чем заглянуть в глаза и уверенно ответить: — я вернусь к тебе. обещаю, — сжимает его руку в последнем прощании, когда их единение рассыпается подобно песочному замку, смытому первой же волной прилива. у нее нет никакого права предавать его ожидания, нет никакого оставлять его, потому что александр заслуживает большего. потому что большего заслуживает она. в конце концов, смерть и правда делает из каждого человека эгоиста.
все внутри холодеет и замирает, пока проходят подготовления, анализы, последние осмотры и консультации с хирургом и анестезиологом. бекка знает процедуры с точки зрения медицинского персонала, но это знание не помогает подойти к ситуации с такой же врачебной хладнокровностью, как когда становишься пациентом. она думает об александре, закрывая глаза под собственный сонный голос, ведущий отсчет, обрывающийся на середине, а после наступает блаженная пустота. будет ложью сказать, что она по ней не скучала.
боль приходит первой. врывается с порога, резко распахивая дверь, и все озаряется насыщенно-алым маревом, будто кто-то включил сигнал тревоги. внутри черепа воет сирена, но у нее не получается даже пошевелиться. это жуткое ощущение запертости внутри самой себя уже знакомо, и через него приходится продираться, как через высокие снежные сугробы, затягивающие глубже и глубже, точно зыбучие пески. ей сложно понять, кто она есть и есть ли хоть что-то в ее существовании, кроме римтичного пульсирования, расплывающегося внутри черепной коробки, заполняющего каждый свободный уголок, какой только умудряется отыскать на своем пути. она помнит, что должна была что-то сделать. что дала обещание что-то сделать, но кому? и давала ли? сирена продолжает визжать, а виски давит и распирает одновременно, и дышать будто бы трудно, потому что глотка болит. из-за эндотрахиальной трубки — ответ всплывает внезапно и четко. на удивление, у нее даже получается понять, что это значит, словно прозвучавшее в голове словосочетание было единственно верным ответом, объясняющим все.
постепенно среди расплавляющего яркостью алого появляется светлое пятно, обещающее надежду, увеличивающееся в размерах, и не сразу получается понять, что дело в освещении в палате. она жмурится, прежде чем начать пытаться открыть глаза. постепенно вой сирены разбавляется каким-то писком, в котором узнает шум медицинских приборов, считывающих жизненно важные показатели. это понимание тоже приходит само собой, без лишних усилий или попыток отыскать ответ внутри собственной головы. она быстро моргает, хотя по сути получается чертовски медленно и натужно: веки кажутся сделанными из камня. губы трескаются от сухости, стоит постараться разлепить их, и изо рта вырывается странный полузадушенный хрип. она щурится, наблюдая за всем какое-то время сквозь ресницы, и  только потом открывает глаза.
человек рядом с ней. теплый взгляд. скульптурная точеность скул. мягкость обманчиво жестких губ. она знает, какие они на ощупь. хочется протянуть руку, но та плохо слушается, так что лишь дергает пальцами, царапая одеяло. александр. имя тоже всплывает само собой. облизывается без особого успеха: во рту размещается небольшой филиал пустыни гоби, но она знает, что ей так просто попить не дадут. придется терпеть. ее пальцы сжимает чужая теплая рука. его теплая рука. ее губы чуть дергаются, пока она силится улыбнуться. — ...ле...с..др... — буквы путаются, словно выпадают из неловких ладоней ребенка кубики, и ей страшно оттого, что не получается совладать с собственным языком. бекка сжимает чужую руку и смотрит с усиливающейся паникой. открывает рот, двигает губами, но только хрипит. приборы начинают пищать громче, выводя ее страх на чистую воду. она заставляет себя сделать глубокий вдох, обжигающий глотку. по крайней мере у нее получилось выполнить свое обещание. получилось же?

два месяца спустя

пол — доктор осборн — говорит, что они движутся в правильном направлении и среднестатистическом темпе. бекка только плотнее поджимает губы, продолжая пытаться совладать с собственными руками, продолжающими сопротивляться. так же, как она умела пользоваться ими обеими, сейчас они обе будто объявляют ей войну, превращая самые простые действия в чертовы сражения не на жизнь, а на смерть. ее пальцы, когда-то способные с виртуозной легкостью обращаться с хирургическими инструментами и клавишами фортепиано, порой отказываются застегивать пуговицы. и это не считая того, что ее занятия с логопедом продолжаются, потому что, судя по всему, отдел мозга, отвечающий за речь, негативно воспринял оперативное вмешательство, пусть анализы и обследования не показали никаких критических повреждений. на самом-то деле доктор грей была более чем довольна результатом, как и ее физиотерапевт — этим неуместным оптимизмом в отношении ее состояния они оба раздражали до неимоверности, до сжатых челюстей и ходящих на скулах желваках. доктор осборн говорит, что психологическая неустойчивость и эмоциональная лабильность тоже вызваны оперативным вмешательством: трепанации в принципе воспринимаются организмом не так легко, как хотелось бы. доктору моро кажется, что реабилитация проходит просто ужасно, и это не считая того, что теперь шрам на виске еще больше и заметнее, особенно пока не слишком сильно отросли волосы, головные боли такие же ужасные, как раньше, а ее рот и руки не желают подчиняться. и даже ее недовольство воспринимается окружающими, как часть нормы, что раздражает еще сильнее.
ладно, если успокоиться и сравнить с ее состоянием в первые недели после операции, пока еще лежала в больнице под круглосуточным наблюдением, теперь, по крайней мере, она способна оставаться одна дома, когда александр уходит на работу или по каким-то связанным с бизнесом делам. и она даже способна самостоятельно добраться до больницы на очередной сеанс реабилитации, массажа, занятий с логопедом и еще бог знает чего: несмотря на выписку, каждый ее день забит осмотрами, приемами лекарств и уколами, а прогресс словно останавливается на том уровне, когда у нее получается самостоятельно одеться, если, конечно, на одежде нет чертовых пуговиц.
бекка знает, что ей нужно взять себя в руки, но руки ее не слушаются так, как она привыкла, как она от них ожидает, отчего возникает стыд и чувство вины перед лэнгом, который и без того достаточно натерпелся из-за ее болезни, а ведь чертовски неправильно с ее стороны заниматься саможалением. по крайней мере при нем. даже если ей хочется просто лежать на кровати, слушая лунную сонату в наушниках, и никогда больше не шевелиться, как делала в юности после первой черепно-мозговой травмы, сейчас позволяет себе такое только первую неделю после возвращения домой, а потом потихоньку начинает заставлять себя двигаться и заниматься хоть чем-то, похожим на нормальную жизнь. александр достоин того, чтобы она была сильной. даже если ее тело отчаянно этому сопротивляется.
вот и в этот день, возвратившись после очередного занятия с полом, продолжающего говорить, что медлительность ее восстановления нормальна, бекка пытается приготовить ужин, даже если все заканчивается изрезанными пальцами, небольшой истерикой, криво нарезанной картошкой для мяса по-французски, которое готовится в духовке, пока она бесплодно пытается заклеить тонкие и благо неглубокие порезы на фалангах пластырем. фидий мяукает возле ног, трется о голени, выпрашивая ласку, но испуганно убегает из кухни, когда хозяйка швыряет на пол антисептик. — merde! — жестко выплевывает, думая, что кому этот пластырь вообще нужен. кровотечение тем более практически остановилось. убирается на кухне. снова. и уходит в гостиную к роялю, некоторое время просто застывая рядом с ним и смотря с осторожностью, словно инструмент может внезапно ожить и напасть на нее.
ее пальцы не могут нормально справиться с пуговицами — они точно не осилят игру на пианино, но ей ведь нужно тренироваться, даже если пол просит не слишком усердствовать и позволить вещам идти своим чередом. черт побери, да она никогда не смогла выиграть ни одного музыкального конкурса, если бы позволила вещам идти своим чередом вместо упорных тренировок. откидывает концы длинного небесно-голубого шарфа, повязанного на голову, чтобы прикрыть до сих пор заметный шрам на виске под ежиком отрастающий светлых волос, и садится за инструмент. память ее не подводит: ноты помнит досконально, но даже не может добраться до конца adagio sostenuto, постоянно сбиваясь из-за проклятых пальцев и каждый раз начиная заново, стоит допустить малейшую ошибку. ей не занимать маниакального упорства, позволяющего проводить с детства часы напролет за отработкой очередной композиции, а таймер в духовке автоматический, чтобы не было нужды волноваться о том, что еда пригорит. на самом-то деле бекка старается не показывать александру, насколько тяжело ей дается игра, чтобы не заставлять волноваться, и обычно прекращает тренироваться, едва он возвращается домой, но в этот раз накопленное за последние недели раздражение превращается в одержимую необходимость заставить свое тело себя слушаться. она сидит с идеально ровной спиной и ноющими от напряжения лопатками, снова и снова заставляя себя отрабатывать каждое движение, не обращая внимание на то, как начинают ныть порезы и кисти. когда-то ей пришлось заставить левую руку слушаться, а правую — ни в чем не уступать левой, и сможет сделать это снова. нужно только приложить чуть больше усилий.

+1

5

минутная стрелка ползет по циферблату слишком медленно, но пока бекка лежит на том столе - он не может ничего сделать. лэнг не любит раздирающее чувство собственного бессилия. думал, что за все эти прожитие годы научился ждать, терпеть, но в данный момент все в середине словно натянуто. как будто бы кто-то перестарался и решил сделать струны покрепче. попробуй задень - раздадутся громким эхом. люди в белоснежных халатах снуют туда-сюда, только александр сидит неподвижно, словно буддийский монах. все человеческие потребности отпадают куда-то. остается лишь состояние, подобное трансу. но этот транс явно не близок к нирване.

он держит в памяти ее обещание. пока не цепляется за него, словно утопающий. в этом нет необходимости. все будет хорошо - чувствует почти что нутром. где-то читал, что подобные экстрасенсорные чувства часто проявляются у волков, которые действуют по наитию, умеют предчувствовать опасность. говорят, во время драки, они чувствуют исход. когда выходит врач, у него лишь один вопрос в глазах - победа?

победой стало то, что она выжила. не медицинское чудо, однако, все же, никакого плаченого результата. александр держал ее руку и был рядом - как завещала почти что на предсмертном одре. он почему-то верил в то, что бекка выдержит, проснется. что-то из серии - "раз ты справилась с тем испытанием в лесу - справишься и с этим". он смотрел на ее бледное лицо, зная, что это отнюдь не от недостатка гемоглобина в крови. даже после выздоровления ее кожа останется аристократично белой, но тело переменится. наконец обретет внутреннее тепло. и он сможет ее касаться. в ожидании прошел час, под рапорт врачей о том, что они надеятся, что речевая доля мозга не сильно задета. им пришлось убрать куда больше, чем предполагалось.
его имя на ее пересохших губах становится облегчением. но затем, - я рядом. просто дыши. слышишь?

он знал, что слышит. и знал, что она считает проигрышем. свои попытки сразу же начать говорить и двигать пальцами. без запрета - непременно встала бы тут же - он знает, что ей хватило бы духу и безрассудства. все могло бы быть гораздо хуже - так говорили врачи, но моро это не утешало. не удивительно, она не хотела "такой" жизни. в первые дни она не могла даже пошевелить пальцами. впрочем, рефлексы наблюдались, так что поводов переживать не было. лэнг отлучался пока она спала и тогда, когда его присуствие было не нужно. исключительно, что бы проконтролировать свои дела, принести ей что-то из ресторана, приготовить самому. и, наконец, провести время с котом. который явно не понимал, куда запропастилась мама и спал исключительно на ее стороне огромной кровати. александр не возражал. ее скоро должны были отпустить домой, им обоим осточертели короткие свидания в больнице и вечные скрининги состояния ребекки.

оба понимали, что за три недели ничего не будет, как прежде. мелкая моторика не вернется, а моро придется заново учиться выговаривать некоторые звуки. и все же, ее это... не то, что бы раздражало. будто бы луноликая девушка потеряла ту часть себя, которую считала светом. и кажется, что это его работа - помочь ей снова засветиться и засиять. дни обычно проходили в режиме - дом\удаленная работа\больница, в последнюю, всегда возил лично. потом дела не стали ждать, но бекку можно было оставлять одну дома - она уже могла самостоятельно держать в руках столовые приборы. а так же ходить, не держась за поверхности. вечерами лэнг устраивал ей небольшие концерты любых пьес, стараясь отвлечь ее разговорами о музыке. а так же едой. они вместе месят тесто для пирогов - впрочем. тут все продумано. это тоже может быть частью ее терапии. он помогает ей открывать бутылки вина \алкоголь используют исключительно для соусов\. а так же покупает кучу безделушек для фидия и для себя. надеясь, что она может спокойно играть с котом. у него достаточно терпения. и, кажется, что этого запаса должно хватить на двоих.

они говорят о ее проблемах. не сразу, но разговаривают. здесь нет цели вывести ее на эмоции или пробить защитный барьер. скорее донести, что он знает, как ей непросто. и понимает. пожалуй, в этой всей ситуации раздражает ее придирчивость к себе и вот это вот "я тебя не достойна", которое читается в глазах даже не между строк. он приходит домой к ужину. зная, что она хочет что-то приготовить. говорил, что это совсем не обязательно. но ведь... хотят порадовать, если любят. верно? главное, чтобы не из чувства вины. фидий тут же вальяжно заходит в коридор, трется об ноги почти что хозяина. в нос ударяет аромат картошки и мяса, кажется, по-французски. а в ушах - ноты знакомого произведения. которые повторяются снова и снова, стоит ему расшнуровать туфли и небрежно снять с себя пиджак.

звучит, как отчаянье. и это самое страшное.
будто бы что-то внутри нее бьется в клетке, вместо того, чтобы идти по дороге, подбираясь к заветному ключу.

он подходит к ней, в поле зрения. пытаясь не напугать, давая ощутить свое присутствие. успеть подойти, пока встанет. запечатлить поцелуй на виске, - ты слишком напрягаешься, - провести руками по ее спине, ощутив напряжение в теле, - перемахнуть одной ногой через лестничный пролет, невозможно. ты ведь знаешь. как бы мы оба этого не хотели. лэнг не жалеет ее. и не будет этого делать. в нем прячется стержень, который готов дарить заботу, но никогда ставить ниже себя. садится рядом, медленно. замечает на руках новые порезы. неугомонная.
берет ее руки в свои. а затем осторожно целует каждый новый порез. говорить ей о том, чтобы пока не прикасалась к ножам - бесполезно. да и впрочем, ей надо тренироваться. а с ее врачом он как-то объясниться, если тот еще раз позвонит с вопросом. бекка - взрослый человек. он не может привязать ее к кровати и кормить с ложечки. он подносит свою правую кисть к инструменту. рецепт выздоровления - это действовать шаг за шагом, помнишь?. но едва ли это нужно повторять, занудствуя. она и сама все прекрасно знает.

они начинают играть. удивительно, но почему-то с одинаковым трепетом отдаются музыке, как одно целое. она замирает лишь когда пропускает ноту, - просто продолжай.
закончив, обнять ее, расстроенную, - у нас на кухне вкусно пахнет. спасибо, что заботишься обо мне, - еще раз поцеловать ее руку. он слишком любит эти кисти с длинными пальцами. и ее всю, какую есть. даже если не хочет принимать тот факт, что иногда можно побыть слабой, - и я надеюсь, что ты научишься принимать мою заботу как что-то не обязующее тебя к чему-то. потому что я люблю тебя. пойдем

не нагружать ее лишними разговорами, разборками. подать руку и позволить думать о своем, уйти в самые глубины души. оттуда скоро придется доставать и лэнг чувствует, что выход на поверхность будет для нее болезненным. он достает из духовки теплое мясо, раскладывает по тарелкам, зная, что моро поможет со всем, что может сделать. помниться, в прошлом месяце она разбила несколько тарелок и стаканов. он не вел учет, но знал, что бекка наверняка подсчитывала количество посуды и убытков в своей голове. он сказал ей как-то, что это не его дом, а их дом. поэтому здесь она может бить столько посуды, сколько хочет, - я сегодня был в банке, - пока мешает какой-то безалкогольный коктейль из сока и газировки, - у тебя теперь будет доступ ко всем моим банковским счетам. вдруг тебе захочется купить... не знаю, новые шторы или еще что-нибудь , - что-то типа общего бюджета. александр говорил ей, что ее, то - ее. все, что он заработал - ее тоже. потому что надо же на что-то или на кого-то эти деньги тратить, - а еще ты безумно красива сегодня.

почти непозволительно.

[NIC]
Alexander Lang[/NIC] [PLA] [/PLA]
[STA] *** [/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/d5Duqfn.jpg[/AVA]
[SGN]_______________[/SGN]
[LZ1]АЛЕКСАНДО ЛЭНГ, 47 y.o.
profession: ресторатор
the moon: becca
[/LZ1]

Отредактировано Dominica Sharp (2021-07-14 00:36:34)

+1

6

ей не хочется представать перед ним слабой и нервной — еще более поломанной версией и без того не_целой себя, вот только, кажется, ее карма раз за разом выглядеть таковой, точно то, каким образом они встретились впервые, наложило несмываемый отпечаток на дальнейшие отношения. последняя оборванная нота тревожно звенит, умирая несовершенной, когда александр заходит в комнату /как всегда медленно и осторожно подбираясь, точно боится спугнуть, — напугать — и подобная чуткость к тому, насколько ей неприятно, когда подкрадываются со спины или даже просто тихо подходят, является всего лишь очередным кусочком бесконечного паззла его идеальности для нее/. бекка спешно убирает пальцы с клавиатуры, а внутри все еще вибрирует каждая неправильно сыгранная нота — немой укор тому, насколько не способна справиться с собственным телом. снова слабая.
она медленно встает, стараясь не растерять координацию, достигаемую до сих пор с некоторым трудом, а лэнг уже стоит рядом. теплота ладони чувствуется на спине даже через одежду. моро прикрывает глаза, когда чувствует легкий в своей нежности поцелуй на виске. — я знаю, — с тихим смиренным раздражением отвечает, потому что невозможность вернуть тот уровень контроля над телом, который был еще пару месяцев назад, ее новая жестокая реальность. вот только не напрягаться не может. всю жизнь прожила через напряжение и попытки перемахнуть несколько ступеней, а от старых привычек очень сложно отказываться. — но это не значит, что я не должна пытаться, — в голосе слышится не совсем здоровое упорство, однако без него не смогла бы стать той, кем является, с кистой или без нее.
бекка лишь надеется, что александр действительно ее понимает — нет никаких причин думать иначе. не когда он аккуратно и бережно целует порезы на ее пальцах, отчего сердце пропускает пару ударов, замирая, как перед прыжком с обрыва. в такие моменты ей хочется не думать о том, что происходящее между ними — очевидный мезальянс. что он мог бы найти кого-то более достойного. что от нее снова проблемы. нет. она всего лишь робко улыбается, сжимая его руку в ответ, и чувствует себя чуть расслабленнее. до того момента, пока пальцы снова не касаются клавиш пианино, но теперь вместе с ним.
до того момента, как пальцы снова не слушаются, порождая очередную искаженную, уродливую ноту, режущую идеальность музыкального слуха. моро тут же напрягается, словно слыша недовольный стук по крыше рояля, как любил стучать ее учитель, когда она фальшивила. ей хочется все бросить и начать сначала, исправить эту бедную ноту, отпуская в вечность идеально верную версию, но александр просит продолжать. александр сидит рядом, источая тепло и заботу, и она не может ему отказать. продолжает играть, даже если на основании языка застывает привкус горечи. к первой испорченной ноте добавляется еще и еще, и они звенят в голове, когда произведение заканчивается, трансформируясь в начинающуюся мигрень. так что с готовностью утыкается в его плечо, словно можно спрятаться в сильных мужских объятиях от самой себя. — не благодари, пока не попробуешь, — старается говорить беззаботно, точно произносит какую-то бессмысленную шутку, но на самом деле волнуется: она никогда не была профессиональным поваром, готовя больше по необходимости или специфическому желанию, чем в качестве призвания, а сейчас и без того находится не в лучшей физической форме. прикусывает нижнюю губу, кивая вместо ответа: да, когда-нибудь она научится. когда-нибудь привыкнет, что не только ей необходимо заботиться. что кто-то может делать это и для нее. тогда же когда-нибудь, когда пальцы перестанут быть настолько большой проблемой в ее жизни.
фидий вьется у ног, едва они приходят на кухню, слишком откровенно желающий получить свою порцию чего-то вкусненького, несмотря на то, что в миске все еще есть корм. бекка наклоняется, чтобы почесать пушистое наглое создание за ухом, как извиняясь за то, что чуть раньше напугала небольшим эмоциональным срывов, а после начинает сервировать стол, пока александр занимается приготовленным ею ужином /возможно, он будет съедобным, — в нынешнем состоянии уровень самокритики под воздействием проявлений постоперационной и реабилитационной депрессии возрастает до неприличного высоко даже для нее/. старается не разбить ничего в этот раз, потому что иначе ничего от прекрасно подобранной посуды не останется — еще один пункт того, что она ему задолжала. вот только все равно разбивает. стакан, благо, пустой, от неосторожного движения летит на пол, разбиваясь на осколки, когда лэнг говорит про банковский счет. так легко, точно это ничего не значит. точно они обсуждают завтрашнюю погоду. ей до сих пор сложно привыкнуть к тому, с какой легкостью поднимает неловкие или сложные вопросы в разговоре, — у нее никогда не получалось быть настолько социально раскованной /только если на работе, но на работе всегда была другим человеком — сможет ли стать им снова?/.
— думаю, более актуальной будет покупка новой посуды, а...а не штор, — непроизвольно заикается, пока старается отшутиться, чтобы выиграть немного времени, пусть и знает, что александр никогда не стал бы торопить ее с ответом. шикает на кота, когда тот подходит к осколкам из любопытства, опасаясь, что фидий может пораниться, и опускается на корточки, собирая осколки в одну кучку, которую после будет легче убирать. делает глубокий вдох. голова немного начинает кружиться, так что просто садится на пол рядом с осколками, медленно вдыхая и выдыхая в ожидании, когда внезапно возникшая темнота перед глазами рассеется. — у тебя просто мастерски получается заставать меня врасплох, ты ведь в курсе? — тихо произносит, поднимая голову и смотря на лэнга. касается пальцами левого запястья, ощущая привычную выпуклость шрама под татуировкой. успокаивает, если медленно погладить его большим пальцем. — а е...е...еще ты должен быть в курсе, что я не стану тратить твои деньги. не сейчас. я понимаю, что для тебя это другое. ты заботливый, надежный, и я...я...я без того слишком сильно на тебя полагаюсь, а я не привыкла к такому, а...александр, — заглатывает очередную порцию воздуха ртом, словно рыба, выброшенная на берег. чертова операция подкосила речевые способности сильнее, чем она рассчитывала. возможно, периодическое заикание останется с ней навсегда, если верить врачам. очередной не самый устраивающий ее прогноз. сжимает запястье, отчего порезы на фалангах начинают ныть.
долгое время бекка вынуждена рассчитывать только на себя: учиться, работать, приспосабливаться, оплачивать счета, присматривать за братом, кормить себя и его, помогать матери. ее проблемы всегда только ее проблемы. проблемы айзека — ее проблемы тоже. и пусть для нее не было в тягость играть роль еще одного родителя для младшего брата, однако слабость — всегда непозволительная роскошь для одинокой женщины, и сейчас, когда, казалось бы, может позволить ее себе, словно какой-то изысканный деликатес, на покупку которого никогда не хватало денег, ей становится страшно. вдруг она расслабится, а александр исчезнет, оставив ее неспособной снова сжать зубы и продолжать жить, как ни в чем ни бывало? вдруг она привыкнет к тому, что она рядом, а после снова останется одна? вдруг?.. моро прикрывает глаза. — я люблю тебя, и у меня не получится выразить словами то, на...а...асколько я тебе благодарна за то, что ты появился в моей жизни, и за все то, что ты сделал для ме...е...ня и продолжаешь, но я не могу так просто взять и начать пользоваться твоим счетом, или менять шторы, или перестать быть собой, которая волнуется о том, что ты даешь мне больше, чем я тебе. так же как ты не можешь не делать все эти широкие жесты, от которых мне не...е...еловко, — снова вздыхает. — не подумай, что я обвиняю тебя. пр...о...сто хочу сказать, что дело во мне — не в тебе. и что мне нужна помощь с тем, чтобы подняться, — протягивает к нему руки, чувствуя себя полной дурой, потому что опять наговорила какой-то совершенно бессвязной ерунды. — видишь, я умею о ней просить, когда нужно.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » твой поцелуй короче и тише выстрела


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно