внешности
вакансии
хочу к вам
faq
правила
кого спросить?
вктелеграм
лучший пост:
джеймс рихтер
Боль в ноге делилась на сотни импульсов, а вместе с ней закипала запоздалая злость... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 33°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » It really hurts sometimes


It really hurts sometimes

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Сакраменто, больница | 19.11.2012 | Полудень

Telma Ortega, Joseph Everman
https://forumupload.ru/uploads/0010/a8/ca/8114/t574813.gif https://forumupload.ru/uploads/0010/a8/ca/8114/t609918.gif

У каждого из них своя война, в пылу которой они забыли о чём-то более важном — семье.

Отредактировано Joseph R. Everman (2021-04-17 02:59:04)

+1

2

Там где одним — горе, но зато везёт другим,
Но ты в тени, когда кругом враги,
Покуда жизнь тут капканы мне кидает под ноги
И пока не стало тихо вокруг, тихо так, что и ветер не тронет искру,
И покуда мой огонь не потух, я молю
Появись и скажи наконец что-нибудь вслух.

   Музыка, что проникает под кожу, заставляя сердце танцевать в такт. Тело подтягивается, вытягиваясь в струнку, а ноги уже несут на сцену. Туда где ее ждут. Туда, где ее любят и восхищаются. Юная балерина, что легким пером передвигается по деревянному покрытию. Порхает их рук в руки партнеров в окружении столь же прекрасных танцовщиц. Солистка труппы, которой отдали самую главную роль, ведь она действительно достойна. Она тонкая и гибкая, словно ствол ивы, что покачивается на ветру. Каждое движение, каждое "па" наполнено волшебством, которое заставляет не отрываться от танца. Невозможно отвести взгляд, когда она танцует на сцене. И не важно, медленно, импульсивно, трагично... Любые роли даются ей легко, она не только танцует, она актриса. Создана для этого, отдана жизнь для того, чтобы добиться всего. Натерта кожа в кровь пуантами, обмороки от голода ради такой фигуры. Никому по ту сторону сцены не известно, каких трудов ей стоила такая форма. Отдает душу этим танцам, живет, дышит. Раскрывает сердце, давая заглянуть в самую глубину. Именно поэтому ее любят. Именно посему ей так громко аплодируют, дожидаясь нового тура именно этой труппы.
Именно так и было раньше.
Было.
Раньше.
  Тельма не спит. Она давно потеряла сон. Никакое обезболивающее уже не глушат тот огонь, что сковывает спину. Странный парадокс парализованного человека. Кажется, что не должно болеть, ведь ты не чувствуешь... Но эта боль мощнее, она пожирает сознание, измучивает тело. Ночами, днями, бесконечно, пока человек окончательно не сходит с ума. Но куда сильнее отчаяние моральное. Когда ты не понимаешь, как жить дальше. Кто ты такой после того как потерял, что любил больше всего на свете? Кто ты такой, когда сходишь со сцены? Кто ты теперь? Эта больница стала домом в последние два месяца после того, как девушка экстренно попала сюда. Ее нашли в темной подворотне. Избитая, с многочисленными переломами. Следы от кислоты, что разъедала кожу на шее и правом плече. Об этом нападении газеты кричали так же громко, как и замолчали. Прошло не больше недели, как дело замяли, заявив о том, что ни одного свидетеля не было найдено, а ее показания считать правдивыми глупо.
   Смотрит куда-то в потолок, не мигая, чувствуя, как из уголка глаза скатывается слезинка. Она давно не плакала, лишь в тот день, когда очнулась и поняла, что не чувствует нижнюю часть тела. Приговор, который поставил крест на ее дальнейшей карьере. Приговор, который навсегда вышвырнул ее из мира балета. Мало того, что ее не слушаются собственные конечности, так еще и уродский шрам от ожога по всей шее и плечу. Солистки не могут быть с изъянами. Таких уродок, как она, уничтожают и вышвыривают одним движением. Девушка двадцати двух лет попросту не понимала, как и зачем жить дальше. Она не знала, для чего она борется и для чего пытается встать. Просто два месяца жизни на автомате. Рекомендации, родители, которые смотрят с какой-то печалью, что вызывает отвращение. Мать, которая возлагала такие надежды на дочь... Нет, и она не смогла оправдать их. Тельму избили, но тогда почему она ощущала себя столь виноватой перед той, кто выточил ее словно из скалы, превратив в прекрасное создание, что сейчас валялось мешком на кровати.
- Тельма. – Повернутся на голос, заметив на пороге врача, который занимался ее реабилитацией. Сколько же ему пришлось вытерпеть. Как же порой Ортега срывалась, кричала и дралась. Орала, чтобы ее оставили в покое и дали сдохнуть в этой кровати, что ей незачем ходить, раз она не сможет танцевать. По сути, этот человек был единственным, кто находился сейчас рядом с пострадавшей. Пусть то и было его работой.
- Я не хочу. – Отворачивается, морщится, произнося совершенно чужим для себя голосом. Прячет слезы, ведь она стойкая и никогда не плачет.
- Хочешь. – Жесткий ответ, который не дает никакой надежды. Она вздыхает, ложась на бок. Около кровати стоит инвалидная коляска. Пока еще девочка не могла вставать на свои ноги, но уже сама могла слезть на катящуюся поверхность. Именно поэтому ей даже никто не помогал. Понимали, что могут нарваться на грубость. Тяжело, она рычит и скалится от боли, но удается. Обхватить пальцами окантовку колес, что бы толкнуть их, заставляя коляску двинуться в коридор из палаты. Этот путь Ортеге был слишком хорошо знаком. Каждодневные занятия для реабилитации после операции. Врач шел чуть позади, стараясь лишний раз не задавать вопросы про здоровье, зная какая может последовать реакция.
   Так они дойдут до просторного зала, в котором сейчас было безлюдно. Здесь было установлено множество кресел для массажа конечностей. Они располагались в основном у стенок. Разные станки для поддержки и реабилитации всевозможных травм, но пациентка двинулась к «своему». Она ненавидела его всей своей душой, но в какой-то степени понимала, что только благодаря ему она не до конца потеряла чувствительность и надежду. Хотя, для чего была эта надежда? Проезжая мимо большого зеркала, Тель отворачивается, чтобы не видеть себя в таком состоянии. Она очень давно не видела своего лица, потому как заставила завесить зеркало у себя в палате. Она не могла смотреть на шрамы, которые все еще были настолько явными, что сильно бросались в глаза.
Тель остановится около тренажера, чтобы глубоко вдохнуть и попытаться встать. Но здесь ее подхватят, даже несмотря на сопротивление.
- Ты еще слишком слаба, чтобы самой пытаться встать, Тельма. – Жесткий, отрезвляющий тон. Она замолкает, кусая губы, давая донести себя до «орудия пыток». Тренажер представлял собой две палки, которые, как станки, тянулись вдоль всей комнаты. Воспоминания режут горло наждачной бумагой, но она сглатывает слезы, опуская ладони на толстое древко. Сжимает до побелевших пальцев, стараясь удержать себя только лишь на руках. Босые ступни касаются мягкого ковра, которым устелена дорожка под ней.
   Каждый шаг дается невыносимой тяжестью, ведь ноги не слушаются. Уже месяц как, и стоит сдаться, но ей не дают. Ее заставляют бороться. Хочется кричать, сопротивляться, но объятия врача поддерживают крепко, и точно знает, что ее не отпустят. Превозмогая боль и тяжесть, и она шагает вперед. Едва-едва переступая. По лицу и шее моментально стекают капли пота, но она уже перестала обращать на это внимание, морщась. Но она должна бороться, чтобы встать. Чтобы выйти на улицу и пройтись по улице. Что бы посмотреть в лицо той, кто сейчас занимает ее место.
   Ортега медленно поворачивает голову в сторону двери, как то на автомате смахивая пот с глаз, замечая слишком знакомый силуэт, что бы это было правдой. Удивление. Радость. Опустошение. Злость.
   Меньше всего она хотела, чтобы ее в таком состоянии видел...брат.

Отредактировано Telma Ortega (2021-04-20 07:51:10)

+1

3

Как же приятно наконец ступить на родную землю. Особенно после восьми месяцев в Афганистане. Каждый раз сходя с борта самолёта, Джозеф испытывал чувство, будто попадает в совершенно другой мир. Здесь люди не знают, что такое война. Когда возле твоей головы пролетают пули, пока у тебя на руках, в ожидании спасательного вертолёта, истекает кровью раненный товарищ, которого дома ждут двое детей. Когда за любым камнем или кустом может таиться смерть, а каждая секунда твоей жизни может внезапно стать последней из-за пули снайпера или заложенной на дороге взрывчатки. Когда ты не знаешь, невинный ли человек перед тобой, или у него под одеждой пояс смертника, готовый в одно мгновение сложить вас всех в могилу. Когда ты ни на секунду не можешь позволить себе потерять бдительность, не доверяешь даже детям, ведь кто угодно рядом может оказаться врагом, ждущим удобного момента. Когда тебе постоянно приходиться носить с собой оружие, натягивать полную боевую экипировку, делая хотя бы один шаг за пределы собственной базы... Абсолютно иная вселенная, не так ли? Не удивительно, что возвращение домой наполняет тебя радостью, согревает душу, позволяет наконец сделать глубокий вдох, расслабив уставшие плечи. Но не всё так просто. Мало вернуть домой тело, нужно вернуть ещё и разум. Щелчком переключить тумблер в голове, сменив режим. Перестать везде искать угрозу и переходить в боевой режим при малейшем инородном звуке. Как раз это самое сложное. И Эверман с этим справлялся. Настолько, насколько только мог. Мысленно повторял себе, покидая Афганистан, что война осталась там, за спиной. Дома ей не место. Здесь тебя не хотят убить, здесь тебя ждёт семья.
Наблюдая за тем, как его радостные ребята покидали Форт-Брэгг, похлопывая друг друга по плечу и приглашая в гости, Джозеф улыбался. В этот раз у него был веский повод веселиться и гордиться. Ведь он вернул их всех домой. Все одиннадцать зелёных беретов шагнули за ворота. Никто не остался позади. Ни одна жена не лишилась мужа, ни один ребёнок не потерял отца. Да, чёрт возьми, это лучший подарок! В задницу благодарности и признание, эти медали и ордена. Все они не имели никакого значения, когда тебе приходилось одевать их на похороны друзей, и видеть слёзы их родных, утешая их какими-то шаблонными речами. Поэтому у Эвермана всегда был один приоритет - сохранение жизни его бойцов. Ради этого он делал всё, что требовалось. Брал самую сложную часть миссии на свои плечи, даже не раз нарочно вызывал весь огонь на себя, чтобы отвести его от своих сержантов. Шуточно оправдывая это тем, что не хочет отдавать им всё веселье. Не слишком соответствующий командиру поступок? Возможно. Но таким уж Райан был. Он не тот офицер, который сидит за спинами, распоряжаясь чужими жизнями, а тот, который ведёт солдат в бой, дерётся с ними бок о бок, и примет пулю за них, если придётся. К тому же Джозеф всегда считал, что, по сравнению с другими, ему особо нечего терять.
Эверман покинул базу последним из своей команды. Следовало уладить некоторые формальности, закончить с бумажной работой, убедиться в том, что все его бойцы получили то, что полагается им по праву. Дальше план был простой - сесть на самолёт в Сакраменто, сделать сюрприз маме с бабушкой. Они ещё не знали о возвращении Джозефа из Афганистана. А вот отец уже знал, по своим военным каналам. Экс-полковнику нашептали о прибытии его драгоценного сыночка домой. Они даже успели поговорить по телефону. Эверман-старший пообещал прилететь в Калифорнию на День благодарения, чтобы отпраздновать вместе, всей семьёй. Пусть они с матерью и жили отдельно, но отношения сохранили неплохие, что не могло не радовать. Так что Джозеф оставлял Форт-Брэгг в прекрасном настроении, в субботу. Однако добраться до Сакраменто он смог только в понедельник утром. По просьбе-приказу командования довелось сделать ещё одну остановку - посетить Форт-Бельвуар в Вирджинии. Ребята из спецразведки не любили ждать.
Когда Джозеф подошёл к семейному дому в районе Boulevard park, военного в нём не выдавало абсолютно ничего. С формы он переоделся ещё до прилёта в Калифорнию, на спине же красовался большой и вместительный чёрный рюкзак, некогда купленный в Джорджии. Первым капитана заметил знакомый сосед, выезжающий на работу. Поприветствовав его жестом и ответив улыбкой на улыбку, Эверман шагнул ко входной двери. Прежде чем позвонить в звонок, он выдержал короткую паузу. Глубокий вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сколько бы времени не прошло, этот момент всегда будет оставаться волнующим. Момент воссоединения с семьей. Рука поднимается и нажимает на кнопку. До слуха офицера доносится не громкий, но чёткий звук дверного звонка, разносящийся по дому.
Мать показалась на пороге уже через несколько секунд. Одетая, бодрая, явно уже давно на ногах. Похоже, она открыла дверь раньше, чем присмотрелась, кто же там, с той стороны. Ведь как когда их взгляды встретились, она тут же замерла на месте. В её прекрасных голубых глазах пронеслась целая гамма разнообразных эмоций, но одно Джозеф мог сказать с уверенностью - все они были приятными.
- Доброе утро, мама, - расплывшись в довольной улыбке, произнёс Эверман. - Я дома.
Больше ничего он не успел сказать, так как стал пленником в крепких и любящих материнских объятиях. Они так и простояли на пороге какую-то минуту. Или две. А может и три. Джо не мог сказать точно. Это была одна из немногих ситуаций, в которой он напрочь терял ощущение времени. Он просто обнимал самого дорогого для него человека на планете, всё остальное значения не имело. Последний раз они виделись в январе. Вроде не так и много, всего десять месяцев назад, но когда речь идёт об отправке единственного сына на войну, каждый день на вес золота. Джозеф мог себе это представить, понять, что чувствует сейчас его мать, по щекам которой скатывались слёзы счастья. Она была рада видеть своего ребёнка живым и здоровым, а он был рад вернуться домой. Они оба наслаждались драгоценным моментом, разделяя его друг с другом.
Реакция бабушки оказалась не такой эмоциональной. С объятиями, но без слёз. И это вполне ожидаемо. Она всегда была довольно толстокожей женщиной, сдержанной в своих эмоциях. Что до смерти дедушки, что позже. Ничего особо не поменялось. Это во-первых. А во-вторых - откуда-то в ней была недюжинная уверенность, что Джозефу ничего не грозит. Она не одобряла его решение пойти в армию, как когда-то не одобряла решение дочери выйти замуж за военного, однак не стала волноваться за него, когда он впервые отправился на войну. Убеждала мать и других родственников в том, что Эверман-младший всех их переживёт. Что таких парней, как он, Бог бережёт. И Райану не казалось это простым способом успокоения, она будто действительно в это искренне верила. А десять лет службы у него за спиной только подтверждали её точку зрения.
На втором этаже дома Джозефа всегда ждала его комната, когда бы он не появился. Он спал в ней ещё ребёнком, прилетая к дедушке с бабушкой на каникулы, и порой оставаясь на месяц-другой. С тех пор её так и называли - "комната Джо". Там убирали, но ничего не трогали, не меняли. И сейчас всё оставалось точно таким же, каким Эверман оставил его десять месяцев назад, когда последний раз здесь ночевал. Он распаковал несколько своих вещей, принял тёплый душ, немного повалялся на кровати, потягиваясь и зевая. Спать хотелось сильно, но для этого ещё будет время. Сейчас же Джозеф переоделся в тёмную рубашку, джинсы, и спустился вниз, где его уже ждал накрытый стол. Где как, а здесь его никто голодным не оставил бы.
За завтраком, по времени более походящим на ланч, завязалась лёгкая беседа о том да сём. Мама пыталась расспрашивать о том, как прошёл этот год, интересовалась здоровьем, не ранили ли его. Но Эверману меньше всего хотелось говорить как раз об этом. Пообещав, что с ним всё в порядке, капитан перевёл тему в праздничное русло. Рассказал маме о желании отца прилететь на День благодарения, и начал расспрашивать, не ждут ли они ещё кого-то в гости.
- Тельма будет? Или она опять где-то выступает на праздники? - спросил Джо, вопросительно взглянув на двух женщин, сидящих за столом напротив. Он давно не видел свою кузину, слишком давно. Успел чертовски по ней соскучиться, но их пути всё никак не торопились пересекаться. Он в военных турах, она - в своих танцевальных. И в последнее время они всегда так совпадали, что когда Джозеф был в Калифорнии, то её здесь не было. И наоборот. Будто судьба нарочно вставляла палки в колёса, не желая их встречи. Но может хоть в этот раз повезёт? У него в запасе два месяца. Тут сложно не найти минутку для встречи, особенно в такой праздничный период. Или не повезёт?
Реакция матери на вопрос застала военного врасплох. Её лицо резко изменилось, улыбка потускнела, а глаза выдали всё. По телу Эвермана в сию же секунду пронеслась волна мурашек. Подобный взгляд ему часто доводилось видеть, и он точно не сулил совершенно ничего хорошего.
- Что случилось? - офицер отпустил ложку, переводя взгляд с матери на бабушку и обратно. - Не тяните, - добавил он, всем своим видом давая понять, что внимательно слушает.
- Тельма в больнице, на реабилитации... - почти прошептала мама, отведя глаза. - На неё напали. Избили и облили кислотой... - на этих словах по телу Эвермана опять проносятся мурашки. Руки сжимаются в кулаки, но он успевает быстро взять себя под контроль, обуздав эмоции.
- Давно? - взгляд всё так же прикован к двум женщинам. Но бабушка молчит.
- Два месяца назад, - выдохнула мать. - Мы хотели...
- Адрес, - коротко и настойчиво произнёс Джозеф, прервав её своим командирским тоном. - И ключи, - он поднялся из-за стола, не закончив с едой. Никто не стал с ним спорить. Мама прекрасно знала его характер, понимала, что это бесполезно. Через десяток секунд он уже был за рулём её автомобиля, направляясь к больнице.
Когда ты не знаешь, что произошло, то мысли - твои худшие враги. Эверман всячески отгонял их, не давая забраться в голову. Сейчас он доберётся до больницы, увидит свою кузину, и ситуация прояснится. Точка. Не нужно травить себя неприятными и бесполезными догадками. Тем не менее, мысль о том, что она уже два месяца на реабилитации, предательски тянула его за живое.
На входе у Джозефа, разумеется, поинтересовались, кто он такой и к кому собрался. Оставшись довольной ответом, женщина в приёмной жестом указала ему, в каком направлении двигаться. Когда офицер открыл нужную дверь, перед его глазами раскинулся большой и практически пустой зал. Единственными двумя людьми внутри был врач и....она. Тельма медленно и с бросающимся в глаза трудом делает нелепые шаги, держится руками за две деревянные "палки", протянутые почти по всей длине комнаты. Эверман наблюдает за тем, как она тяжело переставляет ногу, всеми силами удерживаясь за опоры, и его сердце с болью сжимается. Он так и стоит на месте, глядя на неё и не зная, как подойти. Первым его замечает врач, оторвавшись от наблюдения за пациенткой. А затем и её голова поворачивается к нему, заставляя их взгляды встретиться, а также открывая его взору страшные шрамы на шее, лопатке... Второй раз за день Джозеф видит в глазах близкого человека целый океан разных эмоций. Что же она увидит в его глазах? Боль. Жаль. И вину.
Эверман делает первый шаг по направлению к Тельме. И в этот момент он понимает, что не знает, что сказать. С чего начать. Если бы сейчас на её месте был один из его боевых товарищей, Джо бы бросил какую-то чёрную шуточку, они бы вместе посмеялись, а потом сели поболтать по душам. Но здесь... Это совершенно другая история. Тут подходящего варианта просто не существовало.
- Прости меня, если сможешь, - Эверман был готов взять на себя всю существующую и не существующую вину, лишь бы это помогло. - Я примчался сразу же, как только узнал, - он остановился неподалёку, смерив врача беглым взглядом. - Как ты? - этот стандартный тупой вопрос вырвался раньше, чем Джозеф успел придумать что-то более подходящее под ситуацию.

Отредактировано Joseph R. Everman (2021-04-29 18:41:07)

+1

4

Воспоминания вырываются из памяти, выстраиваясь в жизненную линию, что медленно течет в сознании и в памяти. Ты смотришь в родное лицо, которое приобрело возрастные черты. Тебе кажется, что так много лет не видела его, что оно стало совершенно чужим. Пытаешься моргнуть, пытаешься понять, что это всего лишь мираж уставшего сознания. Но раз, второй - видение не рассеивается. Он приближается, шаги отзываются эхом в памяти. Его шаги всегда были узнаваемо тяжелыми, нес ли он печальную новость или спешил к сестре на долгожданную встречу. Всегда с прямой спиной, военная выправка. Высоко поднятая голова, словно даже сейчас он продолжает нести свою службу. Течет по венам вместо крови. Служба, которую Тельма так ненавидела. Служба, что отняла у нее единственно родного и близкого человека. Спокойный взгляд, который появился после первого же отправления в другую страну.
Оттуда он вернулся совсем другим, и так редко Ортега могла вызвать улыбку у него. А ведь раньше...
    Девочка любила проводить время со своим двоюродным братом, который с таким же удовольствием помогал Тельме справляться с одиночеством. В школе отношения не ладились, так как малышка часто пропадала на репетициях. Развлечения и тусовки обходили ее стороной из-за строгости матери и в общем воспитании в семье. Джозеф был отдушиной и спасителем, что приезжал к ней поздно вечером и чуть ли не крал из дома. Нет, балет для Ортеги был всем, но одинокими ночами хотелось выть от холода. Она всегда была в центре внимания, она была солисткой труппы даже в таком юном возрасте, но разве это нужно было?
    С ним она хотела вести себя как маленькая девочка. Ему она рассказывала о тех подлостях, которые совершались в женском коллективе труппы, и пусть речь шла о детях. Впервые, когда ей подкинули стекла в пуанты, когда она рыдала от боли впившихся стекляшек в нежные ступни... Тогда она впервые поняла, что такое зависть. Она не могла поделиться с матерью – знала, что Моника не пожалеет, а лишь назовет ее наивной дурой. Тогда впервые она рассказала Джозефу о том, что боится. В свои пятнадцать лет малышка должна была быть сильной, и только благодаря этой поддержке с этим справлялась.
    Они вместе гуляли по вечернему городу. Убегали от кричащих вслед людей, которые пытались прогнать их с частного сектора, где они воровали растущие яблоки. С ним Ортега училась плавать, тонула, но тут же была подхвачена сильными руками. Он был старше девушки на восемь лет, мыслил иначе, размышлял по-другому. Но из раза в раз, чтобы ни случилось, оказывался рядом, хотя мог бы уже поступить совершенно иначе, интересуясь только своей судьбой. Впрочем, и это рано или поздно должно было случиться.
Тельма запомнит, как кричала и плакала. Она не хотела верить в то, что Джозефа забирают на целый год. Но больше всего девочка не хотела признавать, что брат выбрал войну, а не ее. Он выбрал то место, где взрывались мины, где были слышны выстрелы. Джозеф пытался что-то объяснить, но последнее, что девочка крикнула ему вдогонку, это было лишь единственное слово. Ненавижу.
Он бросил ее, оставил совершенно одну, и юная балерина решила для себя закрыть ту часть сердца, которая была открыта для него. Еще больше тренировок, еще больше выступлений. Она навсегда перечеркнула для себя понимание теплоты и слабости. Она стала ближе к матери, она надела ту самую маску, которую так пыталась навязать ей глава этой семьи. Что же, семейные встречи бывали и не раз. Джозеф возвращался с войны, в целости и сохранности. Матери их виделись, таскали детей с собой по светским мероприятиям, что были ненавистны обоим. Короткие и сухие улыбки. Несколько фраз о том, как у каждого дела, но не более. То расставание проложило между ними слишком большую яму, которую не хотел никто переступать. Каждый выбрал ту жизнь, которая устраивала их по обе стороны. Работа, выступления. Война и защита родины. Все просто, только почему было так невыносимо больно?
     В груди сжимается сердце, словно невидимыми пальцами сжали трепыхающийся комок мышц. Хочется плакать, хочется броситься в крепкие объятия, как когда-то тогда, когда ее избили в школе. Она плакала и шептала о том, что ей было страшно. Но с каждой минутой проведенной рядом с братом успокаивала и придавала сил. А сейчас... Сейчас между ними была пропасть, которую невозможно было преодолеть. Тяжелые шаги, мужчина оказывается рядом, а Тельме хочется исчезнуть или провалиться сквозь землю. Беглое движение, словно на автомате, чтобы поднять руку и распустить волосы, что волнами падают на лицо и изуродованную часть шеи. Врач настоял собирать волосы, чтобы шрамы заживали, но она не могла допустить того, чтобы ее брат видел ее такой... Уродливой. Голос резанул по ушным раковинам, Ортега морщится, медленно поднимая глаза. Высокий, как всегда, статный, спокойное лицо, что не выдает практически никаких эмоций. Невероятно злит. Сглатывает комок в горле, но обращается сначала не к тому, кто задал вопрос, а к врачу.
    - Оставь нас. – Просьба, которая веет холодом. Тельма привыкла обращаться к врачу на «ты», слишком многое они прошли вместе. И очень много мужчина видел и принимал на себя того, что никто бы другой не стерпел. Скорее они были друзьями, чем пациент и лечащий врач. Несколько мгновений, ее чуть приподнимают, чтобы снять вес с ног, уволакивая в сторону коляски, что стояла неподалеку. Она чувствует взгляд, что прожигает лопатки. Ей хочется кричать, но холод сковывает эмоции, которые слишком долго накапливались за все это время. Сажают в кресло, касаются прохладной кожи на ладони.
   - Если буду нужен – зови. – Спокойно отзывается, смерив взглядом гостя, уходя и закрывая за собой дверь в зал. Они остались наедине, вдвоем, что ответить? С чего начать? Она была рада видеть гостя? Нет. Не сейчас, не в таком виде, не в такой ситуации.
- Всех спас? – Голос разит леденящим холодом. Так говорят не с родным человеком, а самым заклятым врагом. Она звонила ему, звонила... Умоляла поднять трубку, когда последние силы покидали ее тело. Но он не ответил. Был занят. Кем и чем? Неважно. Другими людьми, другими судьбами. Все равно. Тельма ведет плечом, и это не грозит ничего хорошего. Лучше бы кричала и плакала. Лучше бы твоя мать молчала, у меня совершенно нет желания разговаривать сейчас с кем-то, тем более с тобой. – Голос дрогнул, выдыхая накатывающие слезы, но Ортега усилием воли глотает их, запихивая по глотке обратно. – Как у меня дела? А ты не видишь как? – Она вскидывает руки, делая жесть, что показывает на ноги. – Убирайся, Джозеф. – Шипит через сжатые зубы. – Я звонила тебе, когда ты был мне нужен больше всего. Я умоляла поднять тебя трубку, когда истекала кровью на холодном асфальте. Но я была не нужна. Теперь не нужен ты. – Перед глазами начинает плыть, Ортега больше не в силах скрывать свои эмоции, что перехлестывают через край. Кажется, на слишком давно не пила успокоительные. Ладони ложатся на поручни коляски, пальцы сжимаются до белизны кожи. Тельма редко поднимается на руках, чтобы встать на ноги и сделать шаг к брату. Но ноги предательски подгибаются ватными тряпицами. Тело начинает оседать на паркетный пол, не давая возможности девушке зацепиться за что-то, что может ее поддержать.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » It really hurts sometimes


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно