Джованни тяжело хватал ртом воздух, лёжа на боку и подобрав колени практически к груди, чтобы собрать боль в одну точку. Смешанная с адреналином и вязью мышечных сокращений, она рвала его изнутри... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 32°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » you are my revenge


you are my revenge

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

https://i.imgur.com/g9UiXTx.gif

https://i.imgur.com/7a8bcFF.gif

&

иногда ради торжества правосудия нужно преступить закон.

[NIC]Jacob Smith[/NIC][STA]i am full of empty[/STA][AVA]https://i.imgur.com/xGpB0b0.png[/AVA][LZ1]ДЖЕЙКОБ СМИТ, 34 y.o.
profession: детектив отдела уголовных расследований[/LZ1][SGN]one, two. three, four, five
i will find you
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2021-04-17 08:06:38)

0

2

Этот сонный пригород раздражал меня неимоверно – я будто бы попал в какое-то сахарное королевство, с медовыми реками и кисельными берегами. Все такое выхоленное и вылизанное, что становилось тошно, по-настоящему тошно от того, как скучно живут люди. Возможно, это говорил кокс, который растекался по венам, смешиваясь с метом, который я принял часом раньше. Плюсы моей жизни в том, что я могу покупать чистейшую наркоту, без примесей и получать такой кайф, от которого сносило крышу. А мне и сносило!

Вижу знак, сбавить скорость, так как въезжаю на живую улицу, но мне все равно – я вдавливаю ногой педаль до упора, потом немного скидываю и снова давлю. Мне нравится чувство, которое я испытываю в этот момент – будто весь мир где-то под моими ногами ползает и извивается, а я становлюсь на него сверху, чтобы смотреть и наслаждаться процессом. Нужно было добраться до очередной вписки на краю мира – обещали, что будут какие-то экзотические шлюхи и море наркоты. Мне было и так достаточно – кровь в ушах отбивала ритм с каждым ударом сердца, но я понимал, что эта ночь может стать куда интереснее.
Вибрировал телефон – я достаю, открываю мессенджер, чтобы проверить сообщения. Так и есть – меня уже ищут, спрашивая, где я там застрял, они уже начали без меня. Пролистываю фото, вижу голую девчонку на столе, по которой разложены дорожки с кокаином и раскиданы деньги. Она смеется, у нее широкие зрачки, а в руке зажаты собственные трусики. Ухмыляюсь, когда набираю ответное сообщение, не забывая приложить голосовое – пусть знают, что я уже почти подъехал, осталось меньше десятка миль. Возможно, не стоило так накачиваться перед дорогой, но эту эйфорию я не променяю ни на что и никогда – я почти летел, не обращая внимания на одинаковые заборчики и домики, на ровные постриженные газоны, на высаженные клумбы. Ненавижу клумбы – они выглядят, как маленькие могилки. Даже дома у отца я не могу смотреть на эти разноцветные пятна, которые портят вид всего участка. Я вытаптывал их, когда был маленький, а сейчас приходится сдерживать себя, чтобы не навлечь на себя недовольство. Хотя, кого я обманываю – я надежда отца и его гордость, хорошо, что он слабо себе представляет, куда я трачу его деньги и как провожу свое время. Снова улыбаюсь, читая сообщение и начинаю набирать ответ. Рука придерживает руль, чтобы не съехать с дороги, а мое лицо освещает лишь экран телефона. Все оборвалось с резким ударом, от которого я вжал педаль тормоза в пол. Я тяжело дышал, смотрел на треснувшее лобовое стекло с подтеками крови.  Смотрю в зеркало – на дороге лежит зеленый маленький велосипед и его педаль все еще беспомощно крутится в воздухе. Я не дожидаюсь того момента, как она остановится – резко вжимаю газ и уезжаю в сторону дома. К черту сегодняшнюю вечеринку – мне главное, что меня никто здесь не видел. Замечаю на обочине маленькое тельце, но лишь сильнее давлю на педаль, чтобы оставить все за спиной, этого не было, этого не было, ничего этого не было. Вытираю ладонью лоб и прикрываю на секунду глаза – кажется, вот об этом отцу сказать придется.

+1

3

Осознание нависает невнятной тучей, но пока не обрушивается со всей своей мощью. Всего лишь грозится уничтожить его, поглотить, забрать последние яркие краски из ставшего серым мира. Он застревает в стадии отрицания, не готовый двигаться дальше — не когда продолжает спотыкаться об игрушки, валяющиеся по всему дому, будто маленький Джонни всего лишь вышел поиграть на заднем дворе, как всегда, оставляя после себя беспорядок. Но что ещё взять с маленького ребенка? Не когда руки ещё помнят тяжесть бездыханного изломанного тельца. Неужели ему было мало дерьма в этой жизни, что вселенная решила забрать у него последнее, что стоило хоть чего-то? Что стоило всего?
Он бы с радостью отказался от глупых мелких радостей, вроде свежесваренного кофе по утрам или бутылочки холодного пива в жаркий летний день. Он бы даже отдал свою руку, ногу или почку — без них можно прожить, но как жить, если не покидает ощущение, будто в груди зияет дыра, которую никак не получается заполнить — она лишь становится больше? Горечь утраты выжигает его изнутри, и психика не успевает подстроиться и сделать восприятие проще: тупо выжимает все тормоза до визга и запаха плавящегося металла, но все равно это ничерта не помогает.
В конце всегда хочется вспоминать о начале, будто в каком-то немом стремлении закольцевать несколько лет короткой детской жизни, превращая их в бесконечность уробороса, пожирающего свой собственный хвост, предотвращая саму суть смерти: где есть вечность, нет конца по умолчанию. Он помнит, каким Джонни был маленьким даже по меркам новорожденных, пусть и родился ровно в срок, вот только даже толком не открывая глаз, представляя из себя маленький комочек синевато-красного цвета, весь склизкий и обиженно кричащий во всю силу раскрывающийся легких, выглядел так, будто чем-то недоволен. Будто предчувствовал, как через считанные минуты его мать умрет от эмболии и с этим ничего нельзя будет поделать. Просто в жизни так бывает. Просто и он сам умрет, едва исполнится четыре, и то, что осталось от его лица, проехавшегося по асфальту после удара о машину, тоже будет выглядеть недовольно и немного обиженно. Он всегда говорил, по-детски коверкая слова, что станет пилотом, когда вырастет, и даже спал с чуть кривой деревянной моделью самолета, который собрал при помощи отца. Джейкоб положил этот самолет к нему в гроб, уложив на крылья маленькие бледные ручки, чтобы ему было на чем летать в том месте, где окажется. Только сейчас удается понять, почему люди верят в существование загробной жизни: по крайней мере остается надежда, что хоть где-то его существует и даже счастлив. Дети ведь всегда попадают в рай, не так ли? Слишком чистые и невинные по своей сути, они попадают в объятия Господа, и объятия эти нежны и ласковы. По крайней мере что-то такое ему рассказывал священник после отпевания. По крайней мере во что-то такое ему хочется верить, потому что если Джонни не заслужил долгой и счастливой жизни, то может заслужил хотя бы счастливого посмертия, где нет боли и ублюдков, превышающих всевозможные скоростные пределы передвижения на автомобиле.
На работе его буквально выгоняют в отпуск, и капитан чертовски — неестественно — мил и любезен, когда забирает табельное оружие, значок и хлопает по плечу, точно изображает из себя заботливого отца, вот только Джейкоб отлично видит, как на дне его зрачков плещется страх: вдруг теперь черту все-таки переступят, а ему так не хочется иметь к этому отношение. Лучше уж подчиненный будет действовать самовольно, чем к этому подвяжут хоть кого-то из их департамента. Предсказуемая реакция, учитывая, насколько часто сам пренебрегал протоколами и общепринятыми порядками. Наверное, на месте начальника он бы тоже избавился от себя — ходячий комок проблем. В конце концов в нем еще есть хоть немного здравомыслия и критического мышления, чтобы признаться самому себе в том, что он большой источник проблем, и это практически чудо, что его не уволили раньше. Но он вырос на улице, будучи самым настоящим сорванцом из числа тех, которым путь либо в банду, либо в полицию, и был счастливчиком, что в итоге удалось выбрать второе, даже если периодически приходилось ловить кого-то из своих старых друзей, с кем курил травку под трибунами спортивного поля во время футбольных матчей. Они торговали травкой и девочками, барыжили оружием со спиленными серийными номерами и всегда улыбались гнилыми зубами людей, плотно сидящий на героине. Ничто не заставляло его верить в то, что выбрал правильный путь, как запах заживо гниющей плоти, исходящих от тех, кто когда-то считался его стаей, а теперь ставшей очередными строчками в списке задержанных во время облавы или вызова по 911. У него была семья, была жена, был сын, и эти вещи стоили попыток и дальше не поддаваться своему ужасному воспитанию, но к чему, кроме как к корням, остается возвращаться, когда будущее исчезает под визжащими покрышками резко тормозящего авто.
В нем все еще теплится безумная, дурная надежда, что можно изменить хоть что-то, вот только перемещаться во времени человечество ещё не научилось, а осуждение ублюдка, виновного в смерти сына, едва ли поможет вытащить малыша из его маленького гробика, покоящегося рядом с гробом матери, умершей при родах, пусть возможно подобное кособокое правосудие и поможет хоть немного успокоить мечущиеся внутренности, беззвучно воющие в развергнувшемся вакууме под ребрами. Но это всего лишь попытка объять безразмерность утраты рациональностью и логикой, тогда как эмоции зашкаливают настолько, что мозг перестает их воспринимать не иначе как зудящий на заднем плане белый шум, отдающийся тревожной вибрацией под самой кожей. Ему хочется сделать хоть что-то, даже если чертовски абсурдное или бесполезное, чтобы уже утихомирить жажду действия и перестать чувствовать металлический привкус крови на кончике языка. Чтобы не слышать звонкий смех сына, сводящий с ума невозможностью повторения, отчего хочется воткнуть спицы в уши, пробивая барабанные перепонки — только бы обрести хоть немного покоя, словно этого дерьма у него не в избытке. Словно не он начинает жить подобно живому мертвецу, теряющему смысл существования.
  У Джейкоба действительно не остается ничего, и пустой дом встречает могильной тишиной и темнотой: в чем смысл включать везде свет? В чем смысл в принципе продолжать существовать? Разве не будет проще оставить все это в прошлом?
Когда подозреваемого все же находят и предъявляют обвинение, а капитан звонит ему лично, чтобы опередить шумящие газеты, Смит едва ли может разлепить глаза, да и вместо слов мычит что-то невнятное: во рту сухо, как в пустыне, после запоя, а спина болит из-за того, что спал, скорчившись, в кроватке Джонни. Капитан пытается максимально аккуратно подготовить его к тому, что у проклятого детоубийцы очень влиятельный папочка, который тоже очень сильно любит своего сына. К такому нельзя подготовить. Нельзя подготовиться. Джейкоб видит много дерьма на улицах города каждый день, но это дерьмо затопляет его дом, уничтожает остатки его семьи, и с этим сложно бороться. Он знает, что это все значит: жизнь одного маленького мальчика, чей отец всего лишь один из множества копов в этом проклятом городе, не стоит и мизинца разбалованного ублюдка на дорогой тачке — видел подобные сценарии не раз и не два, но отчего-то иррационально сильно хочется, чтобы в этот раз привычная система дала сбой. Чтобы именно с его мальчиком справедливость восторжествовала. Крайне эгоистичное желание, но ему наплевать на то, каким образом это отразится на его моральном облике. Признаться, ему сейчас наплевать на все, кроме разве что имени молодого парня, сбившего Джонни и свалившего с места преступления подобно жалкому трусу.
Конечно, его и на пушечный выстрел не подпускают к участку да и вообще не дают и малейшей возможности встретиться с малолетним ублюдком, который выглядит так, словно молоко на губах не обсохло, но ведет себя так, словно весь чертов мир принадлежит только ему. Может быть так и есть, если прогнившая система в очередной раз дает сбой. Капитан просит его не делать глупостей, подумать о будущем, но Джейкоб знает: для него больше нет будущего — нет ничего, к чему бы он мог стремиться или чего страшиться. Вот только все равно видит виновника своих бед лишь в зале суда, отделенный рядом его вылизанных дорогих адвокатов и социальной пропастью, благодаря которой он считает себя выше жизни маленького мальчика. Выше жизней всех маленьких мальчиков, которых еще однажды собьет, если справедливость не размелет его в своих жерновах. Утопическая надежда, но Джейкоб продолжает цепляться за нее, точно больше нет ничего значимого в этом мире. Впрочем, значимого действительно больше нет.
Вот только последние остатки надежды на хоть какое-то правосудие разбиваются в зале суда, и на ладонях будто сами собой проступают алеющие полукружия от впивающихся в ладони ногтей. Виновника выпускают под щелчки вспыхивающих фотокамер и наперебой звучащие вопросы журналистов. Конечно все происходит именно так, как происходило множество раз до этого: он и сам столько раз ловил тех, кто с таким же успехом уходил от любых обвинений, с видом победителя осматривая потерпевших и прокуроров, точно они были глупыми детьми, не понимающими, на кого смеют поднимать руку. Так почему же именно его ребенок должен быть среди тех неотомщенных жертв зажравшихся богачей, не стесняющихся открыто оказывать давление на следствие и судей? Почему именно его ребенок должен быть мертвым, а ребенок состоятельных людей, приносящий смерть, возвращаться на свободу с самодовольной улыбкой человека, не испытавшего и капли раскаяния? Чего стоит его значок, пусть и сданный на время вынужденного отдыха, если он не способен заставить убийцу отвечать по закону? Если он не способен защитить сына хотя бы после его смерти? Чего стоит он сам, как отец и как полицейский?
Джейкоб уходит из зала суда через черный ход, игнорируя любые вопросы и попытки знакомых коллег выразить сочувствие. Жалость не сможет вернуть ему сына. Жалость не сможет принудить судью изменить решение. Жалость не сможет закрыть сосущую черную дыру в груди. Он сможет сделать это только сам.
[NIC]Jacob Smith[/NIC][STA]i am full of empty[/STA][AVA]https://i.imgur.com/xGpB0b0.png[/AVA][LZ1]ДЖЕЙКОБ СМИТ, 34 y.o.
profession: детектив отдела уголовных расследований[/LZ1][SGN]one, two. three, four, five
i will find you
[/SGN]

0

4

Пиздец. Я не могу подобрать никакого другого слова, кроме как пиздец. В тут ночь я приехал к отцу и рассказал ему все за закрытыми дверьми его кабинета. Бежевые шторы подрагивали от каждого движения: отец мерил шагами комнату выслушивая мой сбивчивый рассказ. Тот мальчик сам бросился мне под колеса – я не видел его, двигался с нужной скоростью в жилой зоне. Понятия не имею, почему родители не следили за тем, чтобы их ребенок не выезжал на дорогу – с ним могло случиться в итоге что угодно. Оно и случилось! Я знал, что моя речь звучит слишком быстро, но он поймет, что это от волнения, а не от того, что во мне наркоты больше, чем кислорода. Она бьется по венам, и я стараюсь взять себя в руки. Скрыться с места преступления было не самой хорошей идеей, но я не мог дать полиции провести освидетельствование. Отец придумает что-нибудь, он всегда что-то придумывал, чтобы у меня не было проблем. Я смотрел на него из-под нахмуренных бровей, ожидая вердикта, но тот лишь молчал, доставая из ящика стола сигару. С ней он выглядел в точности как Уинстон Черчилль, но обычно забавное сходство теперь меня пугало. Пугало его молчание, которое висело в воздухе тяжким грузом. Я боялся, что он ничего не сможет для мен сделать, я боялся, что он откажет в помощи и оставит разбираться самого со своими проблемами.
Но он так никогда не скажет, не мой отец, о нет.
- разберемся. – он сказал, будто взмахнул в воздухе хлыстом. Он не поверил ни единому моему слову, он видел, насколько расширены мои зрачки – они похожи на блюдца. Это не спишешь на стресс, на нервозность, на панику. О нет, это так просто не сработает. Но его слова, вернее слово вселило в меня надежду на то, что все может закончиться хорошо и остаться в далеком прошлом. Вряд ли я буду мучиться совестью, вряд ли буду переживать о том, каково его родителям – мне нужно, чтобы спаслась моя задница и больше ничего. Я готов заплатить любые деньги, готов на все что угодно, лишь бы избежать тюрьмы. Отец – тоже. Я его связями это не должно стать проблемой, вся судебная верхушка, вся полиция будет оповещена о том, как именно следует проводить это дело. Его рука тянулась к телефону, пока он кивком головы показал мне на дверь. Мое дело сидеть в своей комнате пока все не решится и не отсвечивать. Он решит все, абсолютно все.
Как я и думал, суд превратился в настоящее представление с подкупленными адвокатами. Никаких присяжных – только судья, который довольно быстро постановил, что виновником смертельного ДТП оказался ребенок и его родители, которые не справились с его воспитанием. По словам адвоката, я был настолько прилежным человеком с таким букетом проблем со здоровьем, что я едва мог присутствовать на слушанье. В итоге я не просидел в камере ни единого дня, выйдя под вспышки фотокамер свободным человеком. Моя жизнь скоро станет прежней, я даже не вспомню об этом досадном эпизоде, который стоил моей семье больших денег. Но зато репутация осталась кристально чистой. Даже общественность была скорее на моей стороне, считая все несчастным случаем.

+1

5

Жизнь всегда была чертовски несправедливой штукой: как полицейскому, ему было известно это, как никому другому. Можно сколько угодно рассказывать о законах, правах и обязанностях, прибегать к конституции и уповать на мораль, но суть всегда оставалась одной: всегда есть те, кто возвышается над системой, а реальность — не один из глупых подростковых фильмов с антиутопией, где главные герои в конце концов свергают ненавистного диктатора, чтобы заново строить идеальное общество. На место одного диктатора всегда придет другой, а на месте одного обезумевшего от власти богача образуются двое. Это проклятая Лирнейская Гидра, драться с которой бессмысленно и попросту опасно — только полный идиот пойдет на такое, потому что система всегда перемалывает между шестеренок неугодных, превращая их в горстку пепла, который с легкостью будет развеян первым же порывом ветра. Джейкоб пусть идиотом и не был, но едва ли в последнее время мог рассуждать здраво, словно мозг заблокировал доступ к одной из своих зон, отвечающих за рациональность и критический анализ производимых действий. Едва ли видел смысл в подобной здравости: миру плевать на абсурдность и адекватность, на справедливость и правосудие — в нем царят совершенно другие законы, и согласно этим законам какой-то избалованный ублюдок может убить невинного ребенка, случайно попавшегося ему на пути, а после, прикрывшись состоянием здоровья и состоянием папочки, выйти сухим из воды, позволяя своим адвокатам спустить всех собак на воспитание и недосмотр родителей. Также винят жертву изнасилования в том, что она сама спровоцировала насильника, отчего у него не оставалось другого выбора, кроме как принять этот вызов, совершенно забывая о том, что в насилии всегда виноват агрессор. Даже если агрессор способен купить себе каждого, а если не купить, то банально запугать.
Они жили на тихой улице в спокойном жилом районе, где никто не гоняет по дороге, оставляя жуткие тормозные следы плавящихся покрышек на асфальте — они до сих пор виднеются напротив его дома. Иногда Джейкобу кажется, что там по-прежнему можно разглядеть темноту высохшей и впитавшейся крови. Крови его сына. Соседи ездили по улицам медленно и аккуратно, чтобы никто не выскочил случайно на дорогу, понимая, что дети — создания отчасти хаоса, которые сложно контролировать каждую секунду их существования. В спальных районах все ездили аккуратно, кроме разве что охреневшего золотого мальчика, считающего, будто он выше закона. Получившего доказательство, что он выше закона, а ведь ничто так не развращает, как вера в собственную безнаказанность. Как скоро он перейдет последнюю черту, начав совершать зло намеренно? Ведь зачем бояться того, что не способно причинить тебе какой-либо вред? Даже чертовых исполнительных работ не назначили, словно Джонни сам был виноват. Словно намеренно бросился под колеса, чтобы свести счеты с жизнью.
Тогда ему просто хотелось кричать. Каждый день, каждый час, каждую секунду. Внутренности разрывало от копившегося внутри крика, который уничтожал его, расплавлял изнутри, и кости становились похожими на желе, в точь как у больных острой лучевой болезнью где-то на исходе останка их жизней. Радиация убивала их изнутри, а его убивала скорбь, и черт знает, какая из этих смертей хуже. Какое существование хуже. Джейкоб достаточно эгоистичен в своей трагедии, чтобы ставить собственную боль на вершину иерархической системы, а после поклоняться ей подобно древнему языческому божеству, перманентно требующему подтверждения любви к себе в виде жертвоприношений. Это чудище не будет удовлетворено, даже если он вырвет из своей груди сердце и возложит на алтарь дрожащими руками на последнем издыхании. Эта боль не утихнет и после его смерти — он уверен в этом так же, как в том, что Луна контролирует приливы и отливы.
В один момент он все же не выдержал. Втопил педаль газа в пол, наверняка где-то на трассе словив на камерах парочку штрафов за превышение скорости, но все равно не влетев в ограждение, что бы весьма удачно могло закончить его кажущиеся бесконечными страдания. Видимо, у Бога были на него свои планы — или быть может это был Дьявол? В итоге он выезжает куда-то далеко за город, где есть только бесконечная пустота степи, чем-то напоминающая пустыню отсутствием толковой растительности и перспектив выжить, если окажешься там без еды, воды и желания идти в никуда бесконечное количество времени. Джейкоб съезжает с трассы, какое-то время едет просто вперед, и под колесами хрустят мелкие камушки, вторя бормочащему радио на фоне, где ведущий обещает скорый дождь, хотя на небе нет ни облачка. Но погода, как и жизнь, часто бывает обманчиво хорошей и спокойной, внезапно сменяясь не понятно откуда взявшейся бурей. Останавливается, когда трасса становится всего лишь неявной темной полосой, сливающейся линией горизонта, выходит из машины и просто кричит, кричит, кричит… Мир вокруг будто останавливается, и он замирает в этом моменте кристально чистой, сконцентрированной боли, освобождающейся из самых глубин всего его существа, но все равно не приносящий того ощущения катарсиса, на которое надеялся где-то в глубине души. Голос в итоге срывается, голосовые связки натужно стонут и скрипят, и вместо крика изо рта выходит лишь полузадушенный хрип, отчего падает на колени с высоты своего роста, но совсем не чувствует боли. Голова разрывается, глотку дерет, однако все равно продолжает хрипеть, точно ничего больше не остается и не имеет значения на всем белом свете, и в конце концов хрип сменяется всхлипами. Если об этом дожде говорили на радио, то они оказался блядски правы, да вот только от этого осознания не было ни проще, ни свободнее. Тяжесть наваливается на плечи, потому что проще и свободнее не будет уже никогда. Когда умерла жена, ему пришлось держаться ради сына. Когда умер сын, ему приходится держаться за месть, потому что это последнее, на что оказывается способен.
Когда-то варвары не разменивались на бессмысленные христианские ценности, держась за смирение и терпение так, словно они хоть что-то значит. Когда-то правила были простые, и даже золотое правило морали могло бы нервно покурить в сторонке, потому что в нем не было никакой необходимости. Вместо него действовало нечто более простое и значимое: кровь за кровь, око за око, зуб за зуб. Справедливость давно прогнила: от нее смердит хуже, чем из канализации, и все делают вид, что не чувствуют вони. Он тоже раньше притворяться, что есть хоть какой-то смысл в попытках бороться с хулиганами, убийцами, дилерами. Вот только по итогу лишь избавлялся от мелких сошек, на место которых всегда приходили другие, тогда как рыба покрупнее регулярно соскакивала с крючка. Но уж в этот раз не соскочит. Он постарается.
Минусы быть объектом интереса журналистов — вся твоя жизнь становится достоянием общественности, в том числе и местожительство: для этого даже не нужно идти в участок и, притворившись, что принял и отпустил ситуацию, выяснять адрес этого малолетнего ублюдка. СМИ трещат о произошедшем без умолку: кто-то осуждает убийцу, кто-то поддерживает решение суда — для Джейкоба они все одинаково лживые лицемеры, готовые ради сенсации на любую подлость, потому что такое поведение в крови у стервятников. Потому что стервятники питаются падалью, и в этом сама суть профессии журналиста. Джейкоб же всегда был охотником по своей сути.
У него есть лицензия на охотничье гладкоствольное ружье, Беретту 45 калибра и вдобавок имеется старый револьвер со стертым серийным номером, все еще способный вынести кому-нибудь мозги. Этого достаточно, чтобы сделать то, что должно, потому что избавиться от засранца все равно собирается голыми руками. Он ведь не трус, чтобы прятаться за куском металла, как тот мелкий ублюдок спрятался за спиной своего папаши и его прикормленных адвокатов. Ему нечего терять — больше нечего, а вот пареньку явно есть что: продолжает жить, ни в чем себе не отказывая и вряд ли чувствуя хоть каплю вины за то, что совершил. Подобные поганцы никогда не чувствуют вины за свои поступки, вот только они всегда чувствуют боль, и если придется достучаться до чужих болевых рецепторов таким образом, черта с два Джейкоб струсит и пойдет на попятную. Когда самое страшное уже произошло, все остальное кажется несущественным, точно происходит эмоциональная перегрузка, отчего отключается способность чувствовать.
Джейкоб знает: на охоте главное правильно изучить добычу и расставить ловушку, так что просто приезжает к дому убийцы своего ребенка, паркуется поодаль и изучает местность. Нужно изучить среду обитания, повадки и систему взаимодействия с миром, чтобы понять, каким образом поймать этого маленького ублюдка. Дедушка учил его еще в детстве основам охоты: понимание следов, правильный уход за оружием, умение тихо перемещаться в лесу, где вся земля завалена маленькими веточками, так любящими звонко и пронзительно хрустеть, если на них случайно наступить. Кто бы мог подумать, что эти уроки пригодятся в подобной ситуации. Наверное, он бы хотел передать свои охотничьи навыки Джонни, когда тот подрастет, чтобы не было слишком страшно ходить по лесу и думать об убийстве маленьких милых зверят, ведь есть что-то в процессе передачи знаний об охоте своему сыну нечто сакральное, взывающее к предкам, к тому времени, когда существовал лишь такой способ передачи знаний. Из уст в уста. Из рук в руки. Умение выживать, как часть эволюционного отбора. Джейкоб смог его пройти, а вот Джонни этого сделать не дали, так почему виновник должен жить и распространять знания, привитые уже ему? Да и какие эти знания? Что всех можно купить? Что за деньги можно откупиться от обвинения в убийстве? Что жизнь маленьких мальчиков ничего не стоит, если вдруг колеса твоего автомобиля размазывают их внутренности по дорожному покрытию? Нет, такие знания должны быть преданы забвению, как и их носитель.
Ружье пока что покоится в багажнике, будто он всего лишь обычный охотник, а в бардачке лежит Беретта, и только верный револьвер спрятан в наплечной кобуре под курткой, чтобы выхватить в любой подходящий момент. Главное добраться до сосунка и заставить его страдать, а после будь, что будет.
[NIC]Jacob Smith[/NIC][STA]i am full of empty[/STA][AVA]https://i.imgur.com/xGpB0b0.png[/AVA][LZ1]ДЖЕЙКОБ СМИТ, 34 y.o.
profession: детектив отдела уголовных расследований[/LZ1][SGN]one, two. three, four, five
i will find you
[/SGN]

+1

6

Жизнь постепенно входила в колею: опять те же приятели, опять те же вечеринки, опять те же доступные и готовые на все девицы с одинаковыми идеальными лицами. Я был счастлив снова окунуться в свою привычную стихию, которая окутывала меня со всех сторон, обволакивая всеми семью смертными грехами. Мой день – это чревоугодие и похоть, алчность и зависть, гордыня и ярость, я упивался ими, наслаждаясь каждым мгновением молодости и богатства. Когда твой отец один из самых богатейших людей страны можно не отказывать себе ни в каких удовольствиях, ни в каких изысках, а я и не отказывал. Моральные принципы нельзя было купить в магазине, так что я уверенно и легко обходился в своей жизни без них – я не сожалел ни о чем, даже о том, что когда-то забрал жизнь ребенка. Мне было, если честно, все равно, что случилось с той семьей. Я не обращал внимание на них в зале суда – меня интересовала только моя собственная судьба. Хорошо, что всегда есть человек, который сумеет решить все мои проблемы по щелчку пальцев: прикормленные места у отца были повсюду и мне не было необходимости задумываться о чем-то в своей жизни. Я знаю, что пойду по его стопам и его связи со временем станут моими, а те люди с которыми я провожу свое время тоже со временем станут сенаторами и бизнесменами, составляя золотое ядро общества. Я привык к такому положению дел и не считал, что что-то не так. Остальные люди не годились мне даже в подметки – они всего лишь букашки, которые ничего не достигли в этой жизни. Мне даже иногда их жаль, но только иногда, когда мучает отходняк после очередной попойки. Мои экзамены все равно будут сданы на «отлично», пусть и другими людьми. Но в итоге сливки соберу я, и никто другой. Шумиха, кстати, стала потихоньку замолкать: сначала трубили все газеты, а после никому уже не стало интересно. Через год никто уже и не вспомнит об этой истории, в том числе и я. Единственное, что меня действительно огорчало, так это то, что пришлось расстаться с любимым Ягуаром. Отец сказал, что его могут отправить на дополнительные экспертизы, где станет сразу понятно, с какой я скоростью ехал. Так что от машины пришлось избавиться, и я имею ввиду избавиться полностью. Сомневаюсь, что где-то остался хоть винтик от нее – ее стерли в порошок, как будто бы ее и не было. Пришлось довольствоваться годовалой отцовской Бугатти и новенькими правами. Предыдущие у меня забрали, ведь по состоянию своего здоровья я за рулем находится не мог. Это все было так легко и так смешно! Мне нравилось то, с какой легкостью все завершилось и как легко я отделался. Теперь сложно избавиться от этого странного ощущения безнаказанности. Ведь теперь я могу делать все, абсолютно все, и мне никто ничего не сможет сделать. Даже если я буду обдолбанный в ноль, в протоколе будет стоять – «трезв», «наркотиков в крови нет», а судья еще и пожалеет меня за то, что я так мужественно преодолеваю все трудности своей жизни. Это действительно смешно – я паркую машину у дома приятеля, чтобы завалиться на вечеринку. Все ждут только меня, чтобы присосаться к моему успеху, как пиявкам.
Кто бы что ни говорил, но деньги решают все. Пусть кто-то ещё верит в справедливость и в то, что хороших людей куда больше, чем плохих, но истину это не изменит. Деньги дают не только ощущение полной свободы, но и развязывают руки, давая уверенность в том, что тебе ничего не будет. Мой отец вытаскивал меня из любых переделок с моего раннего детства, и я быстро понял, что я могу все. Толкнуть кого-то, отобрать то, что мне хочется. Получить в подарок все, на что укажу пальцем. Перспектива хотя бы раз ответить за свои слова нисколько меня не пугала - я знал, что мой отец откупится от любых моих проблем, от любых беременных любовниц или приводов в полицию. Последняя моя девушка была не из нашего круга, она была красивой и доступной. Знаете, из тех, что прекрасно понимают свою манкую красоту и ее недолговечность. Мы просто развлекались, иногда я делил ее с друзьями, и она была не против. Всего лишь красивая и глупая девчонка, которая со мной до тех пор, пока я этого буду хотеть. Она приезжала по звонку, вешаясь не шею, готовая всегда и в любом месте. Мне не нужно прилагать никаких усилий для того, чтобы удержать ее рядом, для нее нет ничего сакрального в мыслях что она лишь мое временное развлечение. Пока она не наскучит мне, а это точно должно случиться скоро. Ее матовая смуглая кожа была прекрасна, как и чуть вьющиеся волосы, так красиво рассыпавшиеся по плечам. Ее имя не имело никакого значения, ее прошлое и ее мнение - тоже. Я привык брать все, что только пожелаю, и в тот момент я желал ее. Мне нравилось наблюдать за тем, как она занимается сексом на моих глазах с другими парнями. С двумя. Тремя. Она была готова на все, лишь бы я был доволен. Глупая девочка из бедной семьи, унижающаяся перед каждым, у кого есть деньги. Мне нравилось в ней то, что с ней можно было делать все, что угодно. Она позволяла мне все, полностью забывая о самоуважении, о своих желаниях. Вряд ли ей приходило в голову то, что я лишь издеваюсь над ней, наблюдая за тем, как она готовая лизать мне ноги, лишь бы я позволял ей это. Может, я бы еще несколько месяцев поиграл с ней, а после отдал друзьям или еще куда-то, но мне было не особенно важно. Ее ошибка заключалась в том, что она была неосторожна. Настолько, что заявила мне, что беременна. Учитывая, что только при мне ее пользовали все, кому я разрешал, это было глупое и смелое заявление. Мне кажется, я никогда так не смеялся, когда она рассказывала мне о том, что носит моего ребенка. Мне 20, а она всего лишь шлюха, неужели она всерьез решила, что меня может растрогать ее положение? Даже если она беременна. Даже если беременна от меня. Это не имело никакого значения - ей стоило молча сделать аборт, а не приходить с этим ко мне. Алименты? Или свадьба? Ее куриный мозг явно был пресыщен любовными романами, где бедную деву замечал принц. Проблема в том, что она не дева, а я не принц. Мне не нужны никакие проблемы, я хочу лишь получать все то, что смогу от жизни. Смешно, но эта глупая девица не ожидала того, что я рассмеюсь и отсчитаю перед ней 500 баксов полтинниками. Медленно выложу на столе хрустящие банкноты, протяну ей, со словами "реши эту проблему и побыстрее". Серьезно, она рассчитывала на что-то другое. Может на содержание от меня, и это было ее ошибкой. Не стоит так слепо верить детским сказкам, в них слишком много лжи, а правда куда кровавее, чем любые произведения братьев Гримм. Отец сказал, что разберется с этим без особенных проблем, и я больше никогда не видел эту девчонку. Мне не особенно интересно что стало с ней, но единственное, что я точно знаю, так это то, что она никого не родила. Бастарды мне не нужны ни сейчас, ни потом, тем более от какой-то потаскухи, чье имя я сейчас и вспомнить не могу. Ладно, могу. Лаура. Вряд ли я забуду его теперь, просто потому что эта девица умудрилась принести мне столько проблем своей тупостью. Только поэтому я ее помню.
Видимо, я с детства привык к тому, что деньги решают все мои проблемы, купить можно все. И молчание, и тело. Купить можно всех, главное знать, какова цена. Не бывает неподкупных людей, бывают те, кому нужно платить не деньгами. Все это с младенчества вдалбливал мне отец, раз за разом напоминая мне, что в пищевой цепочке мы стоим почти на самой вершине. Эдакие тираннозавры нашей эпохи, которые мало кого боятся, но их боятся все. Никаких естественных врагов, а мир вокруг — это бескрайние охотничьи угодья. И в них такие как я никогда не станут жертвой.

Золотая жизнь, с привкусом кокаина и случайных связей, отцовских денег и положения в общества – это то, к чему я привык, от чего никак не мог отказаться, даже если бы я захотел. Но мне все нравилось, нравилась та неоспоримая легкость, с какой у меня получалось двигаться по жизни, не замечая никаких препятствий. Может быть, другим требуется масса усилий, чтобы суметь перебраться через обрывы или плотины, но передо мной была совершенно ровная дорога, без сколов и изъянов. Я уже не вспоминал того мальчонку, которого сбил – он остался в прошлом, вместе с судом, который был похож на фарс. Никто не видел, никто ничего не знает, кровь принадлежит оленю, а сам я почти жертва всего произошедшего. Мой отец сумел намекнуть прессе о том, что обвинение меня в непредумышленном убийстве – это прямой удар по его карьере. Какие-то люди решили таким образом навредить ему, выбрав мишенью сына. Это бесчеловечно, подвергать молодого человека такому стрессу, хотя он не был виновен. 

Моя жизнь не изменилась после суда - она осталась ровно такой же, какой и была раньше. Я смотрю сейчас в окно, и вижу всю ту же изумрудную зелень газона, все тот же безупречный забор. Моя личная вотчина, где я царь и бог, где я хозяин всего. Солнце било в глаза, непрозрачно намекая на то, что сейчас уже далеко не раннее утро. Вернее, уже совсем не утро, и мне надлежало сегодня явиться на занятия. Да, я не особенно хорош в учебе, и не слишком-то щепетилен в плане пунктуальности, но сегодня важный семинар, где мне необходимо быть. Потягиваюсь, наслаждаясь теплом широкой постели, где сегодня не ночует никто, кроме меня. Пожалуй, я бы раздражался, если бы со мной постоянно находился другой человек. Все должны были исчезнуть из поле видимости ровно в тот момент, когда мне это было необходимо. Я ненавидел навязчивость, я привык сам решать, кто будет крутиться подле меня. Мой распорядок дня при всей его хаотичности, был довольно прост: я выходил из дома ближе к часу дня, брал одну из своих блестящих и красивых машин, после чего ехал в город: на учебу ли, к друзьями ли - не имело никакого значения. Возвращался обратно я далеко за полночь, не всегда трезвым. Но кто решится остановить на дороге машину с настолько блатным номером? Вряд ли из патрульных есть суицидники, решившие расстаться со своей карьерой просто потому, что хотели покрасоваться перед богатеньким мальчиком. Я слишком богат для того, чтобы меня могли останавливать, слишком уж много связей отца оплетало этот город, чтобы на меня могли тявкать местные шавки со значками. Мне нечего было опасаться, особенно теперь, когда я уже знал, что даже убийство (пусть и непредумышленное) мне сойдет с рук.

+1

7

Он следит за ним несколько дней: аккуратно, стараясь не светиться, меняя машины, прибегая к помощи сервисов по сдачи автомобилей на прокат. Ему больше нет нужды копить деньги на колледж для сына, как приличный отец, пытающийся добиться для ребенка лучшего будущего, а в том месте, куда собирается, когда дело будет сделано, деньги вряд ли ему пригодятся, так что может себе позволить побыть транжирой. Тем более что ему нужно понять, есть ли какой-то определенный порядок у этого ублюдка, любимые места, близкие знакомые — словом все, что поможет определить, в какой момент будет подобраться к нему проще всего. Конечно, проявлять должное терпение оказывается не так уж и просто, особенно учитывая, насколько буйным бывает его характер. Особенно когда этот проклятый пацан, которого не называет по имени даже про себя, потому что имена есть у людей, а эта мразь едва ли заслуживает чести считаться человеком, садится прямо на его глазах в очередную дорогую и быструю тачку. Вот бы сейчас судья посмотрел на то, как бедный несчастный больной мальчик, каким того выставляли адвокаты, спокойно разъезжает по улицам, хотя даже не должен близко подходить к рулю по состоянию здоровья. Где их хваленая справедливость сейчас? Где их закон в тот момент, когда этот мудак в очередной раз проезжает на красный свет на перекрестке, а ему злобно гудят вслед подрезанные водители? Сколько человек он должен задавить, чтобы судьи и общественность задумались о том, что они что-то сделали не так? Что все эти смерти исключительно на их совести, и им жить с осознанием того, что после смерти одного мальчика можно было не допустить смерти других мальчиков, но вместо этого они предпочли предательский шелест денежных банкнот.
Наверное, это какое-то свойство человеческой психики: не воспринимать того, что не относится к тебе лично, потому что какой-то незнакомый маленький мальчик так отлично воспринимается в виде бездушного субъекта, как если бы переехали обыкновенную куклу, от чего проблем — слезы ребенка, который будет по ней скучать. Это страшно: переносить чужое горе на собственную шкуру, представлять, что могут чувствовать родители погибшего мальчика, что подобное может случиться и с их ребенком, потому что какой-то другой судья отпустил какого-то другого убийцу, потому что у него был богатый отец и возможность скупить чертову армию из юристов. Вот только зачем человечеству была дана эмпатия, если даже ради справедливости, ради выполнения профессионального долга, от нее отмахиваются, словно от назойливой мухи, позволяя купленным журналистам устраивать охоту на ведьм, настраивая общественность против жертв, обеляя убийц. Однажды такое отношение уничтожит общество окончательно, и тогда Джейкобу остается надеяться только на то, что первыми под его обломками будут погребены все эти продажные судьи, аморальные юристы и беспринципные журналисты. Что все они станут грудой костей и праха. Наверное, он бы с радостью уничтожил и их всех, но пока безумие не поглотило его настолько целиком, чтобы начинать полномасштабную вендетту. Да и после убийства ублюдка он станет главным подозреваемым, а с легкостью скрываются от полицейского преследования только в новомодных фильмах — не когда ты выкинутый на обочину мира, подобно сбитый на дороге бродячий пес, чьи глаза сразу же выклевали вороны. Нет, в этот раз придется ограничиться убийством только виновника, но может однажды на его место придет кто-то другой, кто сможет достать кого-то еще. Кто покарает остальных виновников, снявших сливки, закрыв глаза на маленькое изломанное тельце, захороненное в небольшом закрытом гробике, потому что даже профессионалы не смогли придать трупу приемлемый вид. Потому что то, во что превратился его ребенок, мало походило на того Джонни, которого он знал. Нет, за такое нужно платить исключительно кровью, и черт бы его побрал, если Джейкоб не станет самым ретивым и жестоким коллектором.
Наверное, многие бы осудили его за такой выбор, за желание наблюдать за чужими страданиями, точно те могли бы хоть немного искупить боль, причиненную его ребенку, пусть тот вряд ли успел ее почувствовать. Впрочем, это ни разу не оправдание — не для него. Больше не оправдание. Христианство не поощряет месть, Господь не поощряет месть, завещая всем терпеть и верить в какое-то чудо или, на крайний случай, в счастливую загробную жизнь, потому что иначе окажешься в проклятом аду, где станешь мучиться до самого Страшного суда. Словно сейчас он не мучается. Словно угроза попадания в ад страшна тому, кто находится в аду здесь и сейчас, в то время как убийца продолжает наслаждаться жизнью, не испытывая ни капли угрызения совести. Если в принципе имеет совесть, потому что для личностей, подобных этому ублюдку, слово совесть всего лишь бессмысленный набор букв, едва ли имеющих значение в конкретно этой последовательности. Нет, он однозначно не боится ада, потому что каждая секунда мучений будет стоить того, что он собирается сделать.
Конечно, ничерта бы у него не получилось догнать на скромных неприметных арендованных машинах понтовую тачку, разгоняющуюся до сотни за несколько секунд, вот только он не был при исполнении и даже свой значок отдал капитану, так что имел полное моральное право прибегнуть к помощи тех нелегальных контор, помогающих со слежкой и взломом, которые раньше сам стремился закрыть. Теперь не было правил, не было устава, не было никаких ограничений. Джейкоб чувствует себя скакуном, закусившим удила и не собирающимся останавливаться, даже если дорога приведет прямиком к обрыву. Уже поздно что-либо менять, поздно отступаться от принятого решения, потому что оно отзывается где-то глубоко в груди протяжным, низким гудением, как что-то правильное и сакральное, имеющее истинную ценность, которую никогда не смогут понять ни продажные судьи, ни бессмысленный закон, как они не способны понять боли потери. Как они не способны понять отчаяния, столь остро напоминающего предсмертную агонию. Его мальчик совсем не мучился, как ему сказали. Смерть наступила моментально, и едва ли он что-то смог осознать, но подобные утешения кажутся жалкими и какими-то вымученными. Так калеке, оставшемуся без конечностей, говорят, что у него все еще есть язык, а после везут в коляске гулять в парк среди радостных целых людей. Джейкоб чувствует себя таким калекой, вот только в его случае нет никакого шанса, что кто-то придумает протез, потому что невозможно создать второго Джонни, как и воскресить умершего.
В этот раз ублюдок находится возле дома одного из своих друзей: машина стоит припаркованная, и отчего-то так и хочется узнать, а сколько человек собьют на ней, если не остановить этого избалованного сосунка? Тот автомобиль, на котором сбили его сына, куда-то пропал. Видимо, от него избавились, чтобы нельзя было найти в нем неугодные улики. Еще одно доказательство, но только не для продажных прокуроров и судей, ослепленных деньгами, поступившими, наверняка, на какой-нибудь закрытый офшорный счет. Интересно, в какую сумму оценили жизнь его сына? В сотню тысяч? В две сотни? Сколько стоит жизнь убитого ребенка по нынешнему курсу по отношению к доллару? Если бы он им заплатил в сотню, в тысячу раз больше, согласились бы они за эти деньги чистосердечно признаться во всех случаях взяточничества, во всех попытках уничтожить саму суть справедливость? За какую сумму бы согласились? Ведь единожды предав принципы, станешь предавать их снова и снова, точно предательство крайне извращенный наркотик, от которого нет лечения.
Иногда, сидя в тишине и темноте опустевшего дома, он представляет, что сделает, когда доберется до этого ублюдка. Как тот будет рыдать, пока ему ломают пальцы. Как он будет плакать и грозиться рассказать отцу о том, насколько сильно его обидел плохой человек, пришедший отомстить за своего ребенка. Получить кровь, которой смог бы смыть кровь, до сих пор оттеняющую асфальт напротив подъездной дорожки. Будет ли он предлагать деньги? Много, безгранично много, только бы закончить мучения, потому что так уж работает его жизненное восприятие: совершенно неверно считает, будто деньги способны решить любую проблему, ведь на его пути никогда не встречалось принципиальных фанатиков, готовых отказаться от чего угодно, только бы следовать и дальше намеченному пути, каким трудным тот ни был. Как сильно бы изменился его взгляд осознанием, что нет ни единого способа избежать расплаты за содеянное? Появилось бы так раскаяние? Стал бы он лгать и притворяться, словно ему действительно жаль и торговаться, как самый вшивый продавец на арабском рынке, окончательно теряя последние крупицы самоуважения? Такие, как он, всегда на проверку оказываются лишь жалкими сопливыми слабаками, способными разве что жаловаться папочке и плакать. У родителей, выживших в тяжелых условиях и заработавших состояние кропотливым трудом, слишком часто вырастают избалованные дети, потому что в попытках оградить их от боли, испытанной самими, делают только хуже. Нельзя вырасти сильным, когда с тебя сдувают пылинки и позволяют верить, что Земля крутится вокруг оси исключительно ради твоего блага.
Джейкоб натягивает кепку сильнее на глаза, чувствуя себя каким-то грабителем из дешевой криминальной драмы, когда выскальзывает из салона автомобиля. Осматривается, убеждаясь, что рядом никого нет, и подходит к Бугатти, приседая на корточки рядом с ней. Когда-то в детстве он с другими мальчишками развлекался, протыкая автомобильные шины на парковке, но кто бы мог подумать, что подобные умения пригодятся сейчас. Он наклоняется, будто бы поправить шнурок, держась к дорожным камерам спиной, и протыкает покрышку с помощью армейского ножа, который обычно не носит с собой, но сейчас явно особенный случай. Делает несколько шагов вперед и таким же образом расправляется со вторым колесом. Вряд ли этот избалованный ублюдок возит с собой запаски или умеет менять колеса. Возвращается к своей машине и отъезжает, делая круг вокруг квартала и паркуясь поодаль, но так, чтобы видеть Бугатти. Выходка действительно мальчишеская, но есть надежда на то, что она выбесит этого ублюдка хотя бы немного. Никто ведь не говорил, что с ним собираются расправиться быстро.
[NIC]Jacob Smith[/NIC][STA]i am full of empty[/STA][AVA]https://i.imgur.com/xGpB0b0.png[/AVA][LZ1]ДЖЕЙКОБ СМИТ, 34 y.o.
profession: детектив отдела уголовных расследований[/LZ1][SGN]one, two. three, four, five
i will find you
[/SGN]

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » you are my revenge


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно