внешности
вакансии
хочу к вам
faq
правила
кого спросить?
вктелеграм
лучший пост:
джеймс рихтер
Боль в ноге делилась на сотни импульсов, а вместе с ней закипала запоздалая злость... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 33°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » you are my revenge


you are my revenge

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://i.imgur.com/g9UiXTx.gif

https://i.imgur.com/7a8bcFF.gif

&

иногда ради торжества правосудия нужно преступить закон.

[NIC]Jacob Smith[/NIC][STA]i am full of empty[/STA][AVA]https://i.imgur.com/xGpB0b0.png[/AVA][LZ1]ДЖЕЙКОБ СМИТ, 34 y.o.
profession: детектив отдела уголовных расследований[/LZ1][SGN]one, two. three, four, five
i will find you
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2021-04-17 08:06:38)

0

2

Этот сонный пригород раздражал меня неимоверно – я будто бы попал в какое-то сахарное королевство, с медовыми реками и кисельными берегами. Все такое выхоленное и вылизанное, что становилось тошно, по-настоящему тошно от того, как скучно живут люди. Возможно, это говорил кокс, который растекался по венам, смешиваясь с метом, который я принял часом раньше. Плюсы моей жизни в том, что я могу покупать чистейшую наркоту, без примесей и получать такой кайф, от которого сносило крышу. А мне и сносило!

Вижу знак, сбавить скорость, так как въезжаю на живую улицу, но мне все равно – я вдавливаю ногой педаль до упора, потом немного скидываю и снова давлю. Мне нравится чувство, которое я испытываю в этот момент – будто весь мир где-то под моими ногами ползает и извивается, а я становлюсь на него сверху, чтобы смотреть и наслаждаться процессом. Нужно было добраться до очередной вписки на краю мира – обещали, что будут какие-то экзотические шлюхи и море наркоты. Мне было и так достаточно – кровь в ушах отбивала ритм с каждым ударом сердца, но я понимал, что эта ночь может стать куда интереснее.
Вибрировал телефон – я достаю, открываю мессенджер, чтобы проверить сообщения. Так и есть – меня уже ищут, спрашивая, где я там застрял, они уже начали без меня. Пролистываю фото, вижу голую девчонку на столе, по которой разложены дорожки с кокаином и раскиданы деньги. Она смеется, у нее широкие зрачки, а в руке зажаты собственные трусики. Ухмыляюсь, когда набираю ответное сообщение, не забывая приложить голосовое – пусть знают, что я уже почти подъехал, осталось меньше десятка миль. Возможно, не стоило так накачиваться перед дорогой, но эту эйфорию я не променяю ни на что и никогда – я почти летел, не обращая внимания на одинаковые заборчики и домики, на ровные постриженные газоны, на высаженные клумбы. Ненавижу клумбы – они выглядят, как маленькие могилки. Даже дома у отца я не могу смотреть на эти разноцветные пятна, которые портят вид всего участка. Я вытаптывал их, когда был маленький, а сейчас приходится сдерживать себя, чтобы не навлечь на себя недовольство. Хотя, кого я обманываю – я надежда отца и его гордость, хорошо, что он слабо себе представляет, куда я трачу его деньги и как провожу свое время. Снова улыбаюсь, читая сообщение и начинаю набирать ответ. Рука придерживает руль, чтобы не съехать с дороги, а мое лицо освещает лишь экран телефона. Все оборвалось с резким ударом, от которого я вжал педаль тормоза в пол. Я тяжело дышал, смотрел на треснувшее лобовое стекло с подтеками крови.  Смотрю в зеркало – на дороге лежит зеленый маленький велосипед и его педаль все еще беспомощно крутится в воздухе. Я не дожидаюсь того момента, как она остановится – резко вжимаю газ и уезжаю в сторону дома. К черту сегодняшнюю вечеринку – мне главное, что меня никто здесь не видел. Замечаю на обочине маленькое тельце, но лишь сильнее давлю на педаль, чтобы оставить все за спиной, этого не было, этого не было, ничего этого не было. Вытираю ладонью лоб и прикрываю на секунду глаза – кажется, вот об этом отцу сказать придется.

+1

3

Осознание нависает невнятной тучей, но пока не обрушивается со всей своей мощью. Всего лишь грозится уничтожить его, поглотить, забрать последние яркие краски из ставшего серым мира. Он застревает в стадии отрицания, не готовый двигаться дальше — не когда продолжает спотыкаться об игрушки, валяющиеся по всему дому, будто маленький Джонни всего лишь вышел поиграть на заднем дворе, как всегда, оставляя после себя беспорядок. Но что ещё взять с маленького ребенка? Не когда руки ещё помнят тяжесть бездыханного изломанного тельца. Неужели ему было мало дерьма в этой жизни, что вселенная решила забрать у него последнее, что стоило хоть чего-то? Что стоило всего?
Он бы с радостью отказался от глупых мелких радостей, вроде свежесваренного кофе по утрам или бутылочки холодного пива в жаркий летний день. Он бы даже отдал свою руку, ногу или почку — без них можно прожить, но как жить, если не покидает ощущение, будто в груди зияет дыра, которую никак не получается заполнить — она лишь становится больше? Горечь утраты выжигает его изнутри, и психика не успевает подстроиться и сделать восприятие проще: тупо выжимает все тормоза до визга и запаха плавящегося металла, но все равно это ничерта не помогает.
В конце всегда хочется вспоминать о начале, будто в каком-то немом стремлении закольцевать несколько лет короткой детской жизни, превращая их в бесконечность уробороса, пожирающего свой собственный хвост, предотвращая саму суть смерти: где есть вечность, нет конца по умолчанию. Он помнит, каким Джонни был маленьким даже по меркам новорожденных, пусть и родился ровно в срок, вот только даже толком не открывая глаз, представляя из себя маленький комочек синевато-красного цвета, весь склизкий и обиженно кричащий во всю силу раскрывающийся легких, выглядел так, будто чем-то недоволен. Будто предчувствовал, как через считанные минуты его мать умрет от эмболии и с этим ничего нельзя будет поделать. Просто в жизни так бывает. Просто и он сам умрет, едва исполнится четыре, и то, что осталось от его лица, проехавшегося по асфальту после удара о машину, тоже будет выглядеть недовольно и немного обиженно. Он всегда говорил, по-детски коверкая слова, что станет пилотом, когда вырастет, и даже спал с чуть кривой деревянной моделью самолета, который собрал при помощи отца. Джейкоб положил этот самолет к нему в гроб, уложив на крылья маленькие бледные ручки, чтобы ему было на чем летать в том месте, где окажется. Только сейчас удается понять, почему люди верят в существование загробной жизни: по крайней мере остается надежда, что хоть где-то его существует и даже счастлив. Дети ведь всегда попадают в рай, не так ли? Слишком чистые и невинные по своей сути, они попадают в объятия Господа, и объятия эти нежны и ласковы. По крайней мере что-то такое ему рассказывал священник после отпевания. По крайней мере во что-то такое ему хочется верить, потому что если Джонни не заслужил долгой и счастливой жизни, то может заслужил хотя бы счастливого посмертия, где нет боли и ублюдков, превышающих всевозможные скоростные пределы передвижения на автомобиле.
На работе его буквально выгоняют в отпуск, и капитан чертовски — неестественно — мил и любезен, когда забирает табельное оружие, значок и хлопает по плечу, точно изображает из себя заботливого отца, вот только Джейкоб отлично видит, как на дне его зрачков плещется страх: вдруг теперь черту все-таки переступят, а ему так не хочется иметь к этому отношение. Лучше уж подчиненный будет действовать самовольно, чем к этому подвяжут хоть кого-то из их департамента. Предсказуемая реакция, учитывая, насколько часто сам пренебрегал протоколами и общепринятыми порядками. Наверное, на месте начальника он бы тоже избавился от себя — ходячий комок проблем. В конце концов в нем еще есть хоть немного здравомыслия и критического мышления, чтобы признаться самому себе в том, что он большой источник проблем, и это практически чудо, что его не уволили раньше. Но он вырос на улице, будучи самым настоящим сорванцом из числа тех, которым путь либо в банду, либо в полицию, и был счастливчиком, что в итоге удалось выбрать второе, даже если периодически приходилось ловить кого-то из своих старых друзей, с кем курил травку под трибунами спортивного поля во время футбольных матчей. Они торговали травкой и девочками, барыжили оружием со спиленными серийными номерами и всегда улыбались гнилыми зубами людей, плотно сидящий на героине. Ничто не заставляло его верить в то, что выбрал правильный путь, как запах заживо гниющей плоти, исходящих от тех, кто когда-то считался его стаей, а теперь ставшей очередными строчками в списке задержанных во время облавы или вызова по 911. У него была семья, была жена, был сын, и эти вещи стоили попыток и дальше не поддаваться своему ужасному воспитанию, но к чему, кроме как к корням, остается возвращаться, когда будущее исчезает под визжащими покрышками резко тормозящего авто.
В нем все еще теплится безумная, дурная надежда, что можно изменить хоть что-то, вот только перемещаться во времени человечество ещё не научилось, а осуждение ублюдка, виновного в смерти сына, едва ли поможет вытащить малыша из его маленького гробика, покоящегося рядом с гробом матери, умершей при родах, пусть возможно подобное кособокое правосудие и поможет хоть немного успокоить мечущиеся внутренности, беззвучно воющие в развергнувшемся вакууме под ребрами. Но это всего лишь попытка объять безразмерность утраты рациональностью и логикой, тогда как эмоции зашкаливают настолько, что мозг перестает их воспринимать не иначе как зудящий на заднем плане белый шум, отдающийся тревожной вибрацией под самой кожей. Ему хочется сделать хоть что-то, даже если чертовски абсурдное или бесполезное, чтобы уже утихомирить жажду действия и перестать чувствовать металлический привкус крови на кончике языка. Чтобы не слышать звонкий смех сына, сводящий с ума невозможностью повторения, отчего хочется воткнуть спицы в уши, пробивая барабанные перепонки — только бы обрести хоть немного покоя, словно этого дерьма у него не в избытке. Словно не он начинает жить подобно живому мертвецу, теряющему смысл существования.
  У Джейкоба действительно не остается ничего, и пустой дом встречает могильной тишиной и темнотой: в чем смысл включать везде свет? В чем смысл в принципе продолжать существовать? Разве не будет проще оставить все это в прошлом?
Когда подозреваемого все же находят и предъявляют обвинение, а капитан звонит ему лично, чтобы опередить шумящие газеты, Смит едва ли может разлепить глаза, да и вместо слов мычит что-то невнятное: во рту сухо, как в пустыне, после запоя, а спина болит из-за того, что спал, скорчившись, в кроватке Джонни. Капитан пытается максимально аккуратно подготовить его к тому, что у проклятого детоубийцы очень влиятельный папочка, который тоже очень сильно любит своего сына. К такому нельзя подготовить. Нельзя подготовиться. Джейкоб видит много дерьма на улицах города каждый день, но это дерьмо затопляет его дом, уничтожает остатки его семьи, и с этим сложно бороться. Он знает, что это все значит: жизнь одного маленького мальчика, чей отец всего лишь один из множества копов в этом проклятом городе, не стоит и мизинца разбалованного ублюдка на дорогой тачке — видел подобные сценарии не раз и не два, но отчего-то иррационально сильно хочется, чтобы в этот раз привычная система дала сбой. Чтобы именно с его мальчиком справедливость восторжествовала. Крайне эгоистичное желание, но ему наплевать на то, каким образом это отразится на его моральном облике. Признаться, ему сейчас наплевать на все, кроме разве что имени молодого парня, сбившего Джонни и свалившего с места преступления подобно жалкому трусу.
Конечно, его и на пушечный выстрел не подпускают к участку да и вообще не дают и малейшей возможности встретиться с малолетним ублюдком, который выглядит так, словно молоко на губах не обсохло, но ведет себя так, словно весь чертов мир принадлежит только ему. Может быть так и есть, если прогнившая система в очередной раз дает сбой. Капитан просит его не делать глупостей, подумать о будущем, но Джейкоб знает: для него больше нет будущего — нет ничего, к чему бы он мог стремиться или чего страшиться. Вот только все равно видит виновника своих бед лишь в зале суда, отделенный рядом его вылизанных дорогих адвокатов и социальной пропастью, благодаря которой он считает себя выше жизни маленького мальчика. Выше жизней всех маленьких мальчиков, которых еще однажды собьет, если справедливость не размелет его в своих жерновах. Утопическая надежда, но Джейкоб продолжает цепляться за нее, точно больше нет ничего значимого в этом мире. Впрочем, значимого действительно больше нет.
Вот только последние остатки надежды на хоть какое-то правосудие разбиваются в зале суда, и на ладонях будто сами собой проступают алеющие полукружия от впивающихся в ладони ногтей. Виновника выпускают под щелчки вспыхивающих фотокамер и наперебой звучащие вопросы журналистов. Конечно все происходит именно так, как происходило множество раз до этого: он и сам столько раз ловил тех, кто с таким же успехом уходил от любых обвинений, с видом победителя осматривая потерпевших и прокуроров, точно они были глупыми детьми, не понимающими, на кого смеют поднимать руку. Так почему же именно его ребенок должен быть среди тех неотомщенных жертв зажравшихся богачей, не стесняющихся открыто оказывать давление на следствие и судей? Почему именно его ребенок должен быть мертвым, а ребенок состоятельных людей, приносящий смерть, возвращаться на свободу с самодовольной улыбкой человека, не испытавшего и капли раскаяния? Чего стоит его значок, пусть и сданный на время вынужденного отдыха, если он не способен заставить убийцу отвечать по закону? Если он не способен защитить сына хотя бы после его смерти? Чего стоит он сам, как отец и как полицейский?
Джейкоб уходит из зала суда через черный ход, игнорируя любые вопросы и попытки знакомых коллег выразить сочувствие. Жалость не сможет вернуть ему сына. Жалость не сможет принудить судью изменить решение. Жалость не сможет закрыть сосущую черную дыру в груди. Он сможет сделать это только сам.
[NIC]Jacob Smith[/NIC][STA]i am full of empty[/STA][AVA]https://i.imgur.com/xGpB0b0.png[/AVA][LZ1]ДЖЕЙКОБ СМИТ, 34 y.o.
profession: детектив отдела уголовных расследований[/LZ1][SGN]one, two. three, four, five
i will find you
[/SGN]

0

4

Пиздец. Я не могу подобрать никакого другого слова, кроме как пиздец. В тут ночь я приехал к отцу и рассказал ему все за закрытыми дверьми его кабинета. Бежевые шторы подрагивали от каждого движения: отец мерил шагами комнату выслушивая мой сбивчивый рассказ. Тот мальчик сам бросился мне под колеса – я не видел его, двигался с нужной скоростью в жилой зоне. Понятия не имею, почему родители не следили за тем, чтобы их ребенок не выезжал на дорогу – с ним могло случиться в итоге что угодно. Оно и случилось! Я знал, что моя речь звучит слишком быстро, но он поймет, что это от волнения, а не от того, что во мне наркоты больше, чем кислорода. Она бьется по венам, и я стараюсь взять себя в руки. Скрыться с места преступления было не самой хорошей идеей, но я не мог дать полиции провести освидетельствование. Отец придумает что-нибудь, он всегда что-то придумывал, чтобы у меня не было проблем. Я смотрел на него из-под нахмуренных бровей, ожидая вердикта, но тот лишь молчал, доставая из ящика стола сигару. С ней он выглядел в точности как Уинстон Черчилль, но обычно забавное сходство теперь меня пугало. Пугало его молчание, которое висело в воздухе тяжким грузом. Я боялся, что он ничего не сможет для мен сделать, я боялся, что он откажет в помощи и оставит разбираться самого со своими проблемами.
Но он так никогда не скажет, не мой отец, о нет.
- разберемся. – он сказал, будто взмахнул в воздухе хлыстом. Он не поверил ни единому моему слову, он видел, насколько расширены мои зрачки – они похожи на блюдца. Это не спишешь на стресс, на нервозность, на панику. О нет, это так просто не сработает. Но его слова, вернее слово вселило в меня надежду на то, что все может закончиться хорошо и остаться в далеком прошлом. Вряд ли я буду мучиться совестью, вряд ли буду переживать о том, каково его родителям – мне нужно, чтобы спаслась моя задница и больше ничего. Я готов заплатить любые деньги, готов на все что угодно, лишь бы избежать тюрьмы. Отец – тоже. Я его связями это не должно стать проблемой, вся судебная верхушка, вся полиция будет оповещена о том, как именно следует проводить это дело. Его рука тянулась к телефону, пока он кивком головы показал мне на дверь. Мое дело сидеть в своей комнате пока все не решится и не отсвечивать. Он решит все, абсолютно все.
Как я и думал, суд превратился в настоящее представление с подкупленными адвокатами. Никаких присяжных – только судья, который довольно быстро постановил, что виновником смертельного ДТП оказался ребенок и его родители, которые не справились с его воспитанием. По словам адвоката, я был настолько прилежным человеком с таким букетом проблем со здоровьем, что я едва мог присутствовать на слушанье. В итоге я не просидел в камере ни единого дня, выйдя под вспышки фотокамер свободным человеком. Моя жизнь скоро станет прежней, я даже не вспомню об этом досадном эпизоде, который стоил моей семье больших денег. Но зато репутация осталась кристально чистой. Даже общественность была скорее на моей стороне, считая все несчастным случаем.

+1

5

Жизнь всегда была чертовски несправедливой штукой: как полицейскому, ему было известно это, как никому другому. Можно сколько угодно рассказывать о законах, правах и обязанностях, прибегать к конституции и уповать на мораль, но суть всегда оставалась одной: всегда есть те, кто возвышается над системой, а реальность — не один из глупых подростковых фильмов с антиутопией, где главные герои в конце концов свергают ненавистного диктатора, чтобы заново строить идеальное общество. На место одного диктатора всегда придет другой, а на месте одного обезумевшего от власти богача образуются двое. Это проклятая Лирнейская Гидра, драться с которой бессмысленно и попросту опасно — только полный идиот пойдет на такое, потому что система всегда перемалывает между шестеренок неугодных, превращая их в горстку пепла, который с легкостью будет развеян первым же порывом ветра. Джейкоб пусть идиотом и не был, но едва ли в последнее время мог рассуждать здраво, словно мозг заблокировал доступ к одной из своих зон, отвечающих за рациональность и критический анализ производимых действий. Едва ли видел смысл в подобной здравости: миру плевать на абсурдность и адекватность, на справедливость и правосудие — в нем царят совершенно другие законы, и согласно этим законам какой-то избалованный ублюдок может убить невинного ребенка, случайно попавшегося ему на пути, а после, прикрывшись состоянием здоровья и состоянием папочки, выйти сухим из воды, позволяя своим адвокатам спустить всех собак на воспитание и недосмотр родителей. Также винят жертву изнасилования в том, что она сама спровоцировала насильника, отчего у него не оставалось другого выбора, кроме как принять этот вызов, совершенно забывая о том, что в насилии всегда виноват агрессор. Даже если агрессор способен купить себе каждого, а если не купить, то банально запугать.
Они жили на тихой улице в спокойном жилом районе, где никто не гоняет по дороге, оставляя жуткие тормозные следы плавящихся покрышек на асфальте — они до сих пор виднеются напротив его дома. Иногда Джейкобу кажется, что там по-прежнему можно разглядеть темноту высохшей и впитавшейся крови. Крови его сына. Соседи ездили по улицам медленно и аккуратно, чтобы никто не выскочил случайно на дорогу, понимая, что дети — создания отчасти хаоса, которые сложно контролировать каждую секунду их существования. В спальных районах все ездили аккуратно, кроме разве что охреневшего золотого мальчика, считающего, будто он выше закона. Получившего доказательство, что он выше закона, а ведь ничто так не развращает, как вера в собственную безнаказанность. Как скоро он перейдет последнюю черту, начав совершать зло намеренно? Ведь зачем бояться того, что не способно причинить тебе какой-либо вред? Даже чертовых исполнительных работ не назначили, словно Джонни сам был виноват. Словно намеренно бросился под колеса, чтобы свести счеты с жизнью.
Тогда ему просто хотелось кричать. Каждый день, каждый час, каждую секунду. Внутренности разрывало от копившегося внутри крика, который уничтожал его, расплавлял изнутри, и кости становились похожими на желе, в точь как у больных острой лучевой болезнью где-то на исходе останка их жизней. Радиация убивала их изнутри, а его убивала скорбь, и черт знает, какая из этих смертей хуже. Какое существование хуже. Джейкоб достаточно эгоистичен в своей трагедии, чтобы ставить собственную боль на вершину иерархической системы, а после поклоняться ей подобно древнему языческому божеству, перманентно требующему подтверждения любви к себе в виде жертвоприношений. Это чудище не будет удовлетворено, даже если он вырвет из своей груди сердце и возложит на алтарь дрожащими руками на последнем издыхании. Эта боль не утихнет и после его смерти — он уверен в этом так же, как в том, что Луна контролирует приливы и отливы.
В один момент он все же не выдержал. Втопил педаль газа в пол, наверняка где-то на трассе словив на камерах парочку штрафов за превышение скорости, но все равно не влетев в ограждение, что бы весьма удачно могло закончить его кажущиеся бесконечными страдания. Видимо, у Бога были на него свои планы — или быть может это был Дьявол? В итоге он выезжает куда-то далеко за город, где есть только бесконечная пустота степи, чем-то напоминающая пустыню отсутствием толковой растительности и перспектив выжить, если окажешься там без еды, воды и желания идти в никуда бесконечное количество времени. Джейкоб съезжает с трассы, какое-то время едет просто вперед, и под колесами хрустят мелкие камушки, вторя бормочащему радио на фоне, где ведущий обещает скорый дождь, хотя на небе нет ни облачка. Но погода, как и жизнь, часто бывает обманчиво хорошей и спокойной, внезапно сменяясь не понятно откуда взявшейся бурей. Останавливается, когда трасса становится всего лишь неявной темной полосой, сливающейся линией горизонта, выходит из машины и просто кричит, кричит, кричит… Мир вокруг будто останавливается, и он замирает в этом моменте кристально чистой, сконцентрированной боли, освобождающейся из самых глубин всего его существа, но все равно не приносящий того ощущения катарсиса, на которое надеялся где-то в глубине души. Голос в итоге срывается, голосовые связки натужно стонут и скрипят, и вместо крика изо рта выходит лишь полузадушенный хрип, отчего падает на колени с высоты своего роста, но совсем не чувствует боли. Голова разрывается, глотку дерет, однако все равно продолжает хрипеть, точно ничего больше не остается и не имеет значения на всем белом свете, и в конце концов хрип сменяется всхлипами. Если об этом дожде говорили на радио, то они оказался блядски правы, да вот только от этого осознания не было ни проще, ни свободнее. Тяжесть наваливается на плечи, потому что проще и свободнее не будет уже никогда. Когда умерла жена, ему пришлось держаться ради сына. Когда умер сын, ему приходится держаться за месть, потому что это последнее, на что оказывается способен.
Когда-то варвары не разменивались на бессмысленные христианские ценности, держась за смирение и терпение так, словно они хоть что-то значит. Когда-то правила были простые, и даже золотое правило морали могло бы нервно покурить в сторонке, потому что в нем не было никакой необходимости. Вместо него действовало нечто более простое и значимое: кровь за кровь, око за око, зуб за зуб. Справедливость давно прогнила: от нее смердит хуже, чем из канализации, и все делают вид, что не чувствуют вони. Он тоже раньше притворяться, что есть хоть какой-то смысл в попытках бороться с хулиганами, убийцами, дилерами. Вот только по итогу лишь избавлялся от мелких сошек, на место которых всегда приходили другие, тогда как рыба покрупнее регулярно соскакивала с крючка. Но уж в этот раз не соскочит. Он постарается.
Минусы быть объектом интереса журналистов — вся твоя жизнь становится достоянием общественности, в том числе и местожительство: для этого даже не нужно идти в участок и, притворившись, что принял и отпустил ситуацию, выяснять адрес этого малолетнего ублюдка. СМИ трещат о произошедшем без умолку: кто-то осуждает убийцу, кто-то поддерживает решение суда — для Джейкоба они все одинаково лживые лицемеры, готовые ради сенсации на любую подлость, потому что такое поведение в крови у стервятников. Потому что стервятники питаются падалью, и в этом сама суть профессии журналиста. Джейкоб же всегда был охотником по своей сути.
У него есть лицензия на охотничье гладкоствольное ружье, Беретту 45 калибра и вдобавок имеется старый револьвер со стертым серийным номером, все еще способный вынести кому-нибудь мозги. Этого достаточно, чтобы сделать то, что должно, потому что избавиться от засранца все равно собирается голыми руками. Он ведь не трус, чтобы прятаться за куском металла, как тот мелкий ублюдок спрятался за спиной своего папаши и его прикормленных адвокатов. Ему нечего терять — больше нечего, а вот пареньку явно есть что: продолжает жить, ни в чем себе не отказывая и вряд ли чувствуя хоть каплю вины за то, что совершил. Подобные поганцы никогда не чувствуют вины за свои поступки, вот только они всегда чувствуют боль, и если придется достучаться до чужих болевых рецепторов таким образом, черта с два Джейкоб струсит и пойдет на попятную. Когда самое страшное уже произошло, все остальное кажется несущественным, точно происходит эмоциональная перегрузка, отчего отключается способность чувствовать.
Джейкоб знает: на охоте главное правильно изучить добычу и расставить ловушку, так что просто приезжает к дому убийцы своего ребенка, паркуется поодаль и изучает местность. Нужно изучить среду обитания, повадки и систему взаимодействия с миром, чтобы понять, каким образом поймать этого маленького ублюдка. Дедушка учил его еще в детстве основам охоты: понимание следов, правильный уход за оружием, умение тихо перемещаться в лесу, где вся земля завалена маленькими веточками, так любящими звонко и пронзительно хрустеть, если на них случайно наступить. Кто бы мог подумать, что эти уроки пригодятся в подобной ситуации. Наверное, он бы хотел передать свои охотничьи навыки Джонни, когда тот подрастет, чтобы не было слишком страшно ходить по лесу и думать об убийстве маленьких милых зверят, ведь есть что-то в процессе передачи знаний об охоте своему сыну нечто сакральное, взывающее к предкам, к тому времени, когда существовал лишь такой способ передачи знаний. Из уст в уста. Из рук в руки. Умение выживать, как часть эволюционного отбора. Джейкоб смог его пройти, а вот Джонни этого сделать не дали, так почему виновник должен жить и распространять знания, привитые уже ему? Да и какие эти знания? Что всех можно купить? Что за деньги можно откупиться от обвинения в убийстве? Что жизнь маленьких мальчиков ничего не стоит, если вдруг колеса твоего автомобиля размазывают их внутренности по дорожному покрытию? Нет, такие знания должны быть преданы забвению, как и их носитель.
Ружье пока что покоится в багажнике, будто он всего лишь обычный охотник, а в бардачке лежит Беретта, и только верный револьвер спрятан в наплечной кобуре под курткой, чтобы выхватить в любой подходящий момент. Главное добраться до сосунка и заставить его страдать, а после будь, что будет.
[NIC]Jacob Smith[/NIC][STA]i am full of empty[/STA][AVA]https://i.imgur.com/xGpB0b0.png[/AVA][LZ1]ДЖЕЙКОБ СМИТ, 34 y.o.
profession: детектив отдела уголовных расследований[/LZ1][SGN]one, two. three, four, five
i will find you
[/SGN]

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » you are my revenge


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно