люди, как правило, смотрят, но не всматриваются. им абсолютно плевать на то, что ты скрыть за фасадом безупречной улыбки пытаешься... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 25°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » завтра мел исчезнет в лужах


завтра мел исчезнет в лужах

Сообщений 1 страница 20 из 23

1

Сакраменто, квартира Сони, квартира Кшиштофа | начало апреля | день

Соня и Кшиштоф
https://i.imgur.com/I9Xz5qx.png

- Вот тебе ребенок, что хочешь с ним, то и делай.
- Соооонь, когда мне ждать копов?

Отредактировано Krzysztof Kopernik (2021-05-07 14:47:55)

+5

2

Правило выживания номер 2135: прощаясь со старой жизнью, не оставляй новый номер давно слетевшей с катушек матери. Хотя, наверное, её разлука со здравым смыслом далеко не самая страшная из проблем, если вспомнить её безответственность, отвратный характер, пагубную зависимость от всех перепробованных ею веществ и вереницу мудаков, каждого из которых она обязательно называла любовью всей своей жизни. Правда, несмотря на все её изъяны, я продолжала считать её своей обязаннностю, скорее ставшей обузой. Их раза в раз мне попросту не хватало безжалостности, чтобы сказать ей нет, когда она так равнодушно скидывала на меня свои проблемы. Её бесчисленное долги, которые надо выплачивать, её агрессивные мужчины, от которых её надо было спасать, её загулы, из-за которых её нужно было забирать то из каких-то притонов, то вообще искать в другом городе. Кажется, должно быть наоборот, и родители должны поднимать детей, а не дети - родителей, верно?

- Ну, чего хотела? - небрежно спрашиваю, садясь напротив неё в какой-то забегаловке, адрес которой она мне скинула пару часов назад, когда просила встретиться. Взгляд считывает жирный слой яркой помады, накрашенной явно не для меня, естественный румянец и живой блеск глаз. Хочется сказать, что она похорошела, но, возможно, я просто слишком давно не видела её такой - счастливой, расслабленной, без вечной тревоги в глазах. Я в принципе давно её не видела. Да и не горела желанием.

- А как же поздороваться? А как же сказать, как ты рада меня видеть?
- Так я не рада, - она по-кукольному надувает губы и поджимает руки, начиная мять в пальцах салфетку. Мне хочется верить, что это искренне и что её действительно задели мои резкие слова, но, скорее всего, она просто строит ту степень обиженности, которая обычно позволяет ей добиться желаемого. В конце концов, она видимо вспоминает, что со мной этот фокус не срабатывает и, выпуская из рук превратившуюся непонятно во что салфетку, мило улыбается и начинает беспечно рассказывать о чем-то. Я не слушаю её совсем, лишь раздражённо закатываю глаза, думая, что лучше: дать ей высказаться или, всё-таки, прервать. В конце концов, моего терпения надолго не хватает. - Ты позвала меня сюда, чтобы поделиться последними новостями? - она резко замолкает, бросая на меня растерянный взгляд. Но вновь рассказывать о моей невоспитанности почему-то не решается, видимо знала, что все будет именно так. Вместо новых притворных обид она лишь говорит, что сейчас вернётся и поспешно выходит из заведения. Я недоверительно наблюдаю за ней через большое окно. Как она подходит к знакомой машине, как открывает заднюю дверь, как помогает кому-то выйти, как направляется обратно, держа за руку девчушку лет 5.

- Это что? - туповато спрашиваю, кивая  на девочку, совершенно не обращающую на меня внимания и продолжающую играть со своей розовой лошадкой, когда Кирсти сажает её напротив меня и сама садится рядом. - Она там все это время просидела? - Память откидывает в собственное детство, когда Кирсти в очередной раз решила, что пора браться за голову и что-то менять. Ей хотелось начать всё сначала, хотелось вырваться из порочного круга собственной жизни, бросившись в другой штат. Но хватило её лишь на пару часов. И уже на первой заправке она флиртовала с очередным Джеффом. К вечеру старенький жук, на котором мы уехали, стоял у ближайшего мотеля. Пока Кирсти выбивала у администратора комнату подешевле, мы с мужчиной сидели в машине. Я пялилась в окно, пытаясь не чувствовать на себе его липкий взгляд. В конце концов, цокнув языком, он пробубнил, что я слишком мелкая и что лучше он пойдёт к моей матери. За мной же так никто и не вернулся до утра следующего дня.

- Это Лила, - наконец отвечает, да ещё таким тоном, как будто я должна была знать ответ. Какое-то время она так и сидит, наблюдая за девочкой, пока не начинает с запалом рассказывать про очередного своего мужика, который и был отцом девочки. Я в который раз слышу одни и те же сказки, о том, что он идеальный, что у них любовь до гроба, но, едва Кирсти ловит мой возмущенный взгляд, тут же меняет пластинку, начиная рассказывать в очередной раз о том, что я ничего не понимаю, никогда никого не любила и у меня мужика нормального просто не было. Отвечать на это что-то о собственных отношениях не хотелось. Как и говорить в очередной раз, что она падка исключительно на конченых мудаков. К тому моменту, как она успевает выложить мне все подробности своей личной жизни, я окончательно перестаю понимать, чего ей от меня надо. Это, в принципе, в её духе - максимально отдалиться от темы, чтобы потом сказать в лоб, что ей нужны деньги или негде жить или ещё что-то в таком духе. Так происходит и сейчас. И рассказав мне всё, что можно было рассказать, она, наконец, переходит к делу. Оказывается они с этим очередным мужчиной всей её жизни решили отправиться в небольшое путешествие, а вездесущий ребёнок крайне мешает. В Сакраменто они вообще проездом и идея спихнуть ребёнка мне показалась им максимально удобной и привлекательной. Для них, конечно же. Спрашивать о том, удобно ли это мне, меня, конечно, никто не собирался.

Я не успеваю ей даже ответить, не успеваю измениться в лице или сделать хоть что-то, как она беспечным тоном кидает, что она в туалет и сейчас вернётся. Мы с Лилой остаёмся вдвоём и смотрим друг на друга, хлопая глазами. У меня в руке вибрирует телефон. Крис. Точно. Мы же договоривались встретиться, я же обещала заехать к нему вечером, но что-то резко стало не до этого.
- Извини, попозже отвечу. У меня тут пиздец. - отвечаю быстро, ловя на себе неодобряющий взгляд официантки за то, что ругаюсь при ребенке, и тут же скидываю звонок. Потому что не хочу вновь втягивать его в свои проблемы. Ему и своих хватает, из-за незапланированного переезда, что случился благодаря мне.

Проходит 10 минут, проходит 15. Мы с Лилой успеваем за это время даже подружиться. Кирсти так и нет. Как и нет её припаркованного на углу улицы авто. Я замечаю это далеко не сразу, когда уже становится поздно, когда сознание прошибает мысль о том, что моя непутевая мамаша бросила меня с чужим ребёнком. Блять. Хочется то ли заорать от злости, то ли расплакаться, но я лишь обречённо смотрю на девочку напротив и, больно ударившись лбом о столешницу, разваливаюсь на столе.

У меня нет особых вариантов, не тащить же её к Кшиштофу со словами "ты хотел, чтобы у нас всё было серьёзно, на тебе ребёнка, делай с ним что хочешь". Пришлось вести девочку домой, где офигевший от умиления Скотт готов был прыгать вокруг Лилы и даже не стал спрашивать, что вообще случилось. Несмотря на это не отпускало ощущение, что вот-вот обязательно должно случиться что-то ещё. Оно и случилось в виде звонка в дверь и стоящего за ней Кшиштофа. Я открываю неохотно, не зная, как объяснять ему всё, что успело сегодня случиться. Когда я открываю дверь, он видит замученную меня и Скотта с ребёнком на руках у меня за спиной.

- Это не я ей сделал! -
поспешно кричит друг Кшиштофу, опуская девочку и начиная быстро собираться - ему пора уже выходить на работу. С опаской посматривая на Коперника, он останавливается в дверях, но тут же проходит дальше. - Пока, малыш, - несмотря на то, что обращался он явно ко мне, Скотт тут же нагибается и, потрепав стоящую рядом со мной Лилу по волосам, делает вид, что говорил это ей, и сразу уходит, чтобы не получить вновь по лицу.

- Даже не спрашивай, - пытаюсь выдавить из себя усмешку, но меня выдаёт измученный тон голоса. И, осознавая это, я тут же утыкаюсь лицом Крису в грудь. Хочется просто быть его маленькой девочкой, а не пытаться вновь решать чужие проблемы.

+6

3

Больше всего в мире тебя бесило бессмысленное ожидание и нарушение договоренностей. Сегодня ты заказал столик в одном из дорогущих ресторанов Сакраменто, чтобы пообедать с Соней и наконец-то решить все моменты, которые почему-то отказывались решаться сами собой. Например, ее нежелание переезжать из клоповника к тебе в отличные и комфортные апартаменты. Или уход от разговора о вас и будущем. Как будто все, что происходило сейчас между вами - какая-то шутка для нее. А потому никакой конкретики. А потому только легкость в общении и секс через день. Как будто это то - что тебе было нужно. Допустим, далеко не это. Допустим, "только секс" можно получить куда проще и не привязываться эмоционально ни к кому. Ты решился если не сделать ей предложение, от которого невозможно отказаться, то как минимум достаточно серьезный шаг. А она не пришла. Ну не сука ли?
Наверное, все было бы проще, если бы Соне просто от тебя нужны были деньги. Тогда уж точно все шло ровнее. Она бы давала тебе то, что хочешь ты, а взамен получала эти дорогие шмотки, украшения и поездки на Бали, но тебя угораздило найти ту девушку, которой вообще, кажется, ничего не нужно. Ни от тебя, ни от жизни. Потому в очередной раз она забивает на разговор и пропадает.
Выпив чашечку кофе с сигаретой, заказываешь обед на одного и звонишь Соне. Она отвечает даже не с первого раза, говорит, что у нее какие-то проблемы и сбрасывает. Соня и проблемы - пара года. Тебе остается только закатить глаза, ловя приступ очередного негодования по поводу того, что: она в очередной блядский раз не посвящает тебя в своих охуительно-важные дела. Злишь ли ты? О нет, это не злость, ты нахуй в ярости. Хотя бы потому, что все ее архиважные проблемы очень быстро решить твоими деньгами и вместо того, чтобы рассказать о них, девушка в очередной раз закрывается. Тебя порядком уже заебало бегать вокруг нее с предложениями помощи. Тебя порядком заебало, что она даже не задумывается рассказать тебе хоть о чем-то. На самом деле это все - лишь в очередной раз показывает, что она не воспринимает тебя кем-то близким. Кем-то с кем живешь и решаешь проблемы вместе.
Тебя это порядком заебало, потому вместо того, чтобы срываться с места в ее поисках, ты докуриваешь и возвращаешься в зал. Спокойно обедаешь, просматривая новости; созваниваешься с родителями, узнаешь как бизнес, как собаки и когда они собираются в гости, рассказываешь о Сакраменто. После обеда расплачиваешься по счету и оправляешься по своим делам. Жизнь не стоит на месте и когда в твоем поле зрения нет Сони - мир не замирает в ожидании нее. Тебе нужно перевестись сюда, чтобы закончить образование кинологом. Нужно встретиться с издательством, чтобы выпустить свою книгу стихов, ведь больше ты не собирался дарить стихи Мили. Нужно встретиться со знакомыми, которые проездом в Сакраменто.
Жизнь не стоит на месте и ты активно ее живешь, но при этом мысли все равно витают где-то рядом с Соней. Этот человек-33-несчастья иногда поражал тебя способностью нажить неприятностей на ровном месте. Потому, как только все намеченные планы были пройдены, а на часах все еще не наступила глубокая ночь, принял решение, что уже дал ей достаточно времени разобраться самой и можно вмешаться. Стоит ли говорить, что отсутствие звонка от нее с самого обеда тоже несколько злило?
Надеюсь, ты спасала сотню детишек из горячего автобуса, иначе, я даже не знаю оправданий всей этой хуйне. Думал, подъезжая к знакомой парковке. Твою машину уже узнавали охранники, ведь такую красотку забыть сложно, учитывая, с какой периодичностью ты здесь ее оставлял. Такими темпами, скоро тебе предложат выкупить место. Свое собственное... но, ты надеялся, что в скором времени отпадет необходимость в принципе приезжать сюда. Тебе здесь не нравилось. Не комфортно как-то. Как будто в гетто. Хотя, сложно назвать это место таковым. Здесь жил и средний класс, хоть и все старались переехать в более спокойное место. Все, но не Соня.

Палец опять вдавливает звонок - и почему у тебя до сих пор нет ключей? - и опять. Терпение и самообладание тает очень быстро, как будто продавленный стоп-кран днем, больше не выдерживает напора и двигатель злости вот-вот вырвет любой предохранитель. Когда Соня все же открывает, смотришь на нее вопросительно, потому что, как видно, она жива-здорова, руки ей не оторвало, а потому вопрос почему она не набрала тебя - остается открытым.
Кроме привычного Скотта, который оказался тем еще живучим тараканом, на пороге встречает и ребенок. Мелкий, лет четырех или пяти, ты не разбираешься в этом. Допустим, ты удивлен и совсем не этого ожидал. Допустим, момент с перевернувшимся автобусом приобретает новые сюжеты. Допустим, ты готов послушать оправдания и решить достаточно ли они весомые, чтобы злость оказалась неоправданной.
Объяснять тебе никто ничего не собирается. Скотт поспешно убирается из квартиры куда подальше, ну, а Соня... это Соня. Прячется в твоих объятиях, так ничего и не говоря. Как будто не она весь день морозилась, играя во взрослую сильную и независимую, а теперь - бери Кшиштоф и разбирайся. С ней, с ребенком и с ситуацией, в которой не понимаешь ровным счетом нихуя и даже чуточку больше. Обнимаешь девушку больше по-инерции, чем потому что действительно понимаешь головой, что ей нужна поддержка. Гладишь по спине, но взгляд неотрывно следит за маленькой девочкой, которая также неотрывно смотрит на тебя. - Привет, малышка. Я Крис, а тебя как зовут? - Спрашиваешь, пока Соня изображает фикус. Девочка молчит, а потом выдает: - мне папа не разрешает говорить с незнакомыми дядями. Соня, я хочу кушать... - Хмыкаешь, даже малая тебя сегодня отшила с порога. Ну, класс.
Целуешь Соню в скулу, чуть ниже виска. - А ты разговариваешь с незнакомыми дядями? - Спрашиваешь тихо, а громче добавляешь, - может поехали поужинаем и поедим заодно мороженное? - Не то что бы ты в шоке, но немножечко да. Хотелось бы узнать, у кого Соня умудрилась стащить ребенка, но ждать, что вот прям здесь и сейчас откроют все карты - явно не приходится. Потому решаешь подвести хоть к чему-то конкретному. Возможно, все не так страшно, как кажется? Хотя, собственно, ты пока даже не понимаешь к чему готовиться: вызывать копов или адвокатов.

+6

4

Даже несмотря на то, что мы с Кшиштофом договаривались сегодня встретиться, он последний, кого я ожидала увидеть за дверью.  А потому на меня обрушивается коктейль самых противоречивых эмоций, которые сменяются на моём лице одна за другой. Тут и дёргающее недовольство, больше напоминающее раздражение, словно от мысли только тебя тут не хватало. Тут и стыд за то, что, ничего не объяснив, просто не пришла встретиться с ним. Тут и несвойственное облегчение от того, что он рядом. И это бесит, если честно. Это чувство привязанности врастает в кожу случайной занозой, вечно напоминающей о себе тупой болью, едва её задеваешь. Мне это не нужно. И я этого боюсь. Но по большей части это просто раздражает: осознание собственной слабости, скрывающейся в острой необходимости другого человека рядом. Пытаюсь не думать об этом, но эта мысль подобна кислоте, которая, пузырясь и обжигая, разъедает всё на своем пути.

Чувствую его поцелуй на коже и непроизвольно отстраняюсь, как будто мне неприятно. Хотя причина совсем не в этом. Не знаю, успевает ли он обратить на это внимание. Не знаю, успевает ли это задеть его. Но в мыслях почему-то звучат  его слова о том, что однажды ему и правда надоест всё это. Тогда я не придала этому никакого значения. Но придаю сейчас. Потому что, несмотря на искреннее желание быть с ним, я всё ещё не могу подпустить его ближе.

Ну ладно, – произношу, наконец отлипая от парня и поворачиваясь к девочке. – Крис, это Лила. Лила, это Крис. Видишь, вы уже знакомы, – но она уже, кажется, совсем забыла про свои принципы хорошей девочки, не разговаривающей с незнакомыми дядями, и смотрит на Кшиштофа, как на принца на белом коне. – Понятно, продастся за мороженое…, – поизношу уже тише, скосив взгляд на Коперника и усмехнувшись. – Я тебе в машине всё объясню, – вот только объяснять ничего не хочется. Словно я и вовсе не хочу, чтобы он был частью всего этого. Но самое паршивое в этом то, что он всё понимает, считывает это по моему поведению, тону моего голоса, моим словам. А мне не хватает самообладания, чтобы скрыть это.

Моя долбанутая мамаша опять объявилась, – произношу многим позже, когда мы уже спустились к машине, когда отъехали от дома, когда прошло то неловкое молчание, через которое я никак не могла прорваться, когда Лила уже успела оценить цвет кадиллака, конечно же, сказав, что розовый, на что я ехидно ответила, что он персиковый, ровно таким тоном, каким это сделал бы Коперник. – Это дочь её нового мужика, – киваю на заднее сиденье, говоря как можно тише и пытаясь не вылить на Криса волну негодования, что сидит внутри. – Она просто спихнула мне её и сбежала, – произношу сквозь усмешку, хотя мне совсем не смешно и, скорее, хочется проораться, чем делать вид, что всё нормально. – Извини, что ничего не сказала, – говорю наконец виноватым тоном, протягивая ладонь и сжимая руку Кшиштофа чуть выше запястья. – Я просто…, – в воздухе повисают так и невысказанные слова «не хотела тебя втягивать в это». Мне необязательно говорить это, чтобы он и так понял, что именно я хотела сказать. Потому что он слышал это уже множество раз. И столько же раз настаивал на том, чтобы хотя бы делилась с ним происходящим в моей жизни. Я так и замолкаю до конца пути, потупив виноватый взгляд и отвернувшись куда-то в сторону, потому что не хочу видеть в его лице уже знакомое мне разочарование.

– Давай помогу, – произношу участливо, открывая девочке дверь, когда мы останавливаемся. Если честно, хотелось просто найти предлог скорее выйти из машины, не чувствовать этой тихой злости, занять мысли хоть чем-то, кроме этого напряжения между нами с Коперником. Что угодно, лишь бы не это.
Я сама.
Ну, сама, так сама. Кого-то она мне напоминает, – пытаюсь отшутиться, сделать вид, что всё нормально, но почему-то так и не выходит. И, переводя взгляд на Криса, я лишь обреченно выдыхаю, чтобы спросить, – Ты всё ещё злишься? – знаю, что да. Но пусть лучше он об этом скажет, чем будет держать в себе, пока это его не доведет и не выльется во внезапный приступ агрессии.

+5

5

Если бы все было просто - это были бы не ваши отношения. Если бы ты мог просто улыбнуться и сказать: забили, - это был бы не ты. Все эти бы-да-кабы не вписываются в то, какими выросли вы. Потому что тебе всегда необходимо знать: где Соня, что делает и почему в очередной раз нарушает слово, данное тебе. Можно ли считать, что вот это все - оправдывает ее? Нет. Не в твоих глазах. - Марфа нашла очередную подработку? - Отвечаешь со смешком в голосе, когда девушка обещает объяснить все в машине. Вспоминаешь давно забытую шутку, делаешь вид, что и происходящее для тебя - шутка. Делаешь вид, что не сидишь на грани самообладания, свесив ноги в пучину неконтролируемой агрессии. Делаешь вид, больше для ребенка, ведь Соня слишком хорошо тебя знает, чтобы поверить в этот нелепый цирк. Или?..
Поверить в то, что она уже забыла, каким ты бываешь, когда что-то идет в разрез твоим планам. Вспыхиваешь спичкой, но и прогораешь достаточно быстро. Пока горишь - нужно избегать бензина и сегодня девушка действительно старается не подливать в кострище новых взрывоопасных веществ. Что это - взрослый адекватный поступок? Даже смешно. Не после того, как она специально провоцировала тебя около недели назад. Чуть больше? Время совершенно утратило хоть какую-то значимость, когда она опять вошла в твою жизнь.

Аллен остался дома, потому в машине не ожидалось сюрпризов, как часто бывало. Впрочем, теперь ты всегда брал пса с собой, если шел к Соне. Скотт всегда так забавно пугался собаки и твоей команды "чужой", что поиздеваться над парнем лишний раз ты возможности не упускал. Конечно, девушка очень злилась - каждый раз - но сделать ничего не могла. Аллен не подчинялся никому, кроме Коперника, а оказаться между хищником и жертвой то еще удовольствие. Конечно, пес не срывался в попытке откусить Скотту голову, но вполне недружелюбно рычал, реагируя на любое движение "чужого". И даже после "фу", продолжал следить за парнем взглядом.
То, что цвет машины придется малышке по душе, даже не удивился. Да и скрывать улыбку не стал от поведения Сони. Она как будто не видела, но уже несколько мимикрировала в тебя. Как будто предугадывала твои реакции и слова. Можно было уже не напрягаться на эмоциональные реакции в сторону других людей - у тебя был отличный клон. Потому градус злости спал еще на пару единиц. Сейчас - в данную минуту времени - все становилось понятнее и проще. Другое дело, что тебе совершенно не нравилось, что Соня не просто живет своей жизнью, но как будто выталкивает тебя, когда ей не до тебя. Это и только это все еще подпитывает кострище злости. И парой шуток от этого чувства не избавиться. Сам и не знаешь, чем можно загасить и перевести все совершенно в иное русло. Возможно, обезоруживающей откровенностью? Именно тем оружием, которое Сонечке не завезли.

На заднем сиденье находятся несколько собачьих игрушек, которым заинтересовывается Лила. Ты говоришь ей: - только не тяни в рот, их жевали собаки. - Она смотрит на тебя как на сумасшедшего, и говорит, что уже взрослая для того, чтобы тащить в рот все подряд. Хмыкаешь, но сдерживаешься, чтобы не прокомментировать, что девочки любых возрастов любят тащить в рот что попало. Просто напоминаешь себе, что она ребенок. Просто напоминаешь себе, что детские травмы и взрослые шутки не очень то совместимые вещи.
Пока малышка увлечена, Соня приступает к своим объяснениям. Ты едешь не в ближайшее кафе, а в ресторан поближе к центру. Очень хочется курить, но из-за ребенка - сдерживаешься. Пусть, малышка к тебе не относится ни каким боком, придерживаешься политики "не навреди". Лила же не Соня. Она тебе еще не успела ничего сделать.
- Зачем ты ей сказала, куда переехала? - Конечно, ты успел навести справки о семье Сони, и потому был хорошо осведомлен, хоть и делал вид, что знаешь лишь то, что поведала сама девушка. Родственников ее ты не одобрял чуть больше, чем полностью, потому сейчас был искренне удивлен, что сбежав от тебя, она не додумалась порвать контакт и с матерью. - Супер... Соня, и что ты собираешься с этим делать? - Говоришь тихо и будто бы не испытывая при этом никаких эмоций, но на самом деле - ты опять начинал злиться. Тебя действительно поражала способность Сони влипать в истории на ровном месте. - Что ты будешь делать, если они не объявятся ни через неделю, ни через две? - Вопросы вполне насущные. Одно дело пронянчится с ребенком недельку и совсем другое взять на воспитание. Не то, чтобы ты понимал что-то в детях, скорее ты понимал только одно: это слишком большая ответственность.
- Просто она... - Повторяешь сквозь зубы, но мысль не развиваешь. Понимаешь, что просто и от этого понимания - вновь накручиваешь себя. Худшее, что могло случиться - вот эта накрутка нервов раз за разом вокруг одного и того же. Неужели жизнь - это бег вокруг одной проблемы, а не решение ее уже наконец-то? Руки сжимают руль до белых костяшек. Все эти объяснения только больше выводят из себя, чем успокаивают. Потому что все сказанное лишь подтверждает то, что так сильно обижает и задевает. Впрочем, ты же не телка, чтоб обижаться. Потому, ты просто злишься. На ситуацию, на Соню и совсем немного на ребенка, который тут вообще ни при делах.
До ресторана вы доезжаете в молчании, потому что сказано куда больше, чем нужно было. Соня как будто не понимает, а ты - как будто понимаешь даже слишком много. На самом же деле вы оба танцуете незнакомый танец с лицом, как будто все вокруг ничего не понимают и вы все делаете правильно. Вот только все вокруг все прекрасно понимают. Кроме вас, конечно же.

Остановившись на парковке ресторана, поворачиваешься к малышке: - приехали, принцесса. - Соня хочет побыстрее отвлечься хоть на что-то, но Лила слишком самостоятельная. Сама выходит из машины и закрывает дверь. - Сонь, давай об этом позже? - В голосе все также раздражение, но ты пытаешься держать себя в руках. Не дожидаешься ответа, выходишь из машины. Спустя несколько секунд - Соня. Ставишь машину на сигнализацию, - ну, что, дамы? Летняя площадка или внутри здания? - У входа вас встречает администратор, заприметив твою машину, расплывается в улыбке: - добрый вечер, вас трое или ожидается еще компания? - Ресторан наполовину заполнен, места есть, потому ты спокоен, выбор будет. - Нас трое, - поднимаешь голову и видишь балкон, с вместительной террасой, на которой тоже установлены столики. - На верху будет место? Думаю, там шикарный вид. - Девушка смотрит на минуту в список, потом улыбается и кивает: - да, конечно, пройдемте. - Вы идете за ней. Через пять минут уже обустроившись на удобном диванчике, ждете ужин. Девочке принесли лего на магнитах, она сидит напротив и играет, рядом с ней Соня.
- Иди ко мне, пока не принесли еду. - Тянешь руку. Когда она пересаживается, за подбородок поворачиваешь на себя ее лицо и говоришь: - ты подумала над моими вопросами? Это не шутки, Соня. - Разговор тихий, потому Лила не обращает на вас внимания. Держишь лицо девушки крепко, настойчиво. Твой вопрос - не шутка, как и ответ. И сейчас он был достаточно важным. Чужой ребенок - это вообще не шутка, как и то, как сильно изменится жизнь, если он останется. Ваша жизнь - на двоих.

+6

6

Он обрубает любую попытку к диалогу – резко и равнодушно, делая вид, что сейчас ему попросту не до этого, ссылаясь на что угодно, лишь бы избежать разговора со мной, и словно не замечая, что я действительно пытаюсь исправить положение, в которое загнала нас обоих своим нежеланием делить с ним собственную жизнь. Конечно, так ведь проще. Так привычнее. По крайней мере, Кшиштофу, в чьей системе координат за проступком следует наказание, а попытка понять, почему этот проступок вообще случился. Ему плевать на причины, ему важны лишь следствия. Ему неважно разобраться, ему хочется лишь наказать, показать, как делать не надо, а после свято верить, что это поможет. Да, Коперник, в поведении людей ты разбираешься куда меньше, чем в поведении собак. Но я топлю в себе всё это, скрывая собственные мысли за вежливой улыбкой. Он знает, что за ней кроется ничего хорошего. Только проблема в том, что он даже не обращает на неё внимания.

Старательно избегаю его взгляд, когда мы поднимаемся в ресторан. Не потому, что боюсь увидеть в нём что-то лишнее, что-то больно царапающее, проникающее грубой клешней куда-то внутрь, а потому что не хочу. Не хочу пересекаться взглядом или сидеть с ним рядом. Эта мнимая близость всё равно ничего не изменит, пока каждый из нас топит любое чувство во вполне оправданном раздражении. Оно с нами всегда. С самого начала. С того первого дня в больнице, когда Коперник понял, что какая-то мелкая сука разрушила его планы на счастливую и долгую смерть. Но оно обоюдно. Потому что каждый его раздраженный взгляд в мою сторону встречает лишь взаимное раздражение.

Он протягивает руку, прося пересесть к нему. Покорно делаю это, пряча засевшее в глазах очевидное нежелание подчиняться, лишь потому, что не хочу усугублять. По крайней мере, не здесь, ведь он в любом случае выскажет всё, что рвётся демонами наружу, когда мы окажемся наедине. Хочется вырваться, когда он так собственнически вынуждает посмотреть на себя, но я лишь непроизвольно дергаюсь, словно в мелкой дрожи. Его хватка – сильная, крепкая, как тиски, словно напоминает мне о том, где моё место. И это то чувство, которое я так сильно ненавижу. То проявление Коперника, из-за которого он иногда упирается в жгучую ненависть в моем взгляде. Это уже даже не собственничество, а отношение, как к вещи, как к очередной игрушке, которая не должна сопротивляться, не должна иметь собственную волю, которая должна действовать лишь по его указке и быть всецело его. Этого никогда не будет. Он знает это. А оттого и прикосновения такие грубые.  Но боль не заставит бояться, не заставит исправиться. Она лишь вынудит огрызнуться в ответ. Сделать больнее.

Что-нибудь придумаю, – говорю как-то равнодушно, словно не понимаю серьезность ситуации, словно не на меня повесели чужого ребенка, которого я знаю всего пару часов. Кшиштофа же явно не устраивает этот ответ. Я вижу это в его взгляде – снисходительном, извечно раздраженным. Видимо такой он меня и видит: маленькой, глупой девочкой, не способной решить свои проблемы, но при этом никогда не просящей чужой помощи из-за собственной гордости. Задевает ли это? Более чем. И сейчас я как никогда раньше вижу эту разницу в нас. Мы из разных миров. Мы разные. И, если он привык решать все проблемы деньгами, по сути, перекладывая на других свои заботы, то я привыкла всё делать сама. Так и подмывает сказать, мол, знаешь, пока справляюсь. Правда знаю, что не получу в ответ ничего, кроме усмешки и слов о том, мол, посмотри, как ты живешь, тебя что, это правда устраивает. Но, черт возьми, да! Да, устраивает. И это то, что он не хочет и не может понять. Даже не пытается. Всё чаще утыкаясь в своё раздражение, он даже не хочет понимать, что мне и не нужно что-то иное. – Слушай, Кирсти ебанутая, но не настолько, чтобы оставить её, – я киваю на девочку напротив, которой и дела нет до наших забот, – здесь. А, даже если и настолько ебанутая, то, надеюсь, мужик её будет поумнее. В конце концов, обращусь в службу опеки. Я не обязана и не собираюсь делать её совей обузой, но пока пусть будет так. – Смотрю на него, пытаясь выдавить из себя какое-то подобие улыбки, но выходит лишь раздраженная гримаса. – Будем решать проблемы по мере их поступления, – произношу наконец, не понимая, что он вообще хочет от меня услышать. Что я распланировала всю нашу жизнь на случай, если девочка останется? Нет. Я и его-то вписать в свою жизнь до сих пор не могу. И потому меня бесят эти попытки влезть и докопаться, надавить на больную мозоль, как он постоянно это делает и убедить в том, что я как-то не так живу. Вдруг останавливаю на нем остекленевший пустой взгляд. Какого черта я перед ним отчитываюсь. Хотя нет, бесит совсем не это. А то, что он думает, что я должна перед ним отчитываться. – Вообще знаешь что, – растерянный тон голоса вдруг сменяется на более жёсткий, когда, перехватывая его руку, убираю её со своего лица, – сама разберусь, – хочется психануть и пересесть обратно. А лучше – вообще уйти. Но я заставляю себя остаться, потому что понимаю, к чему это может привести.

+5

7

Однажды вы станете нормальными людьми. Соня будет приходить сама со своими проблемами, а ты - перестанешь задумываться где сейчас она шляется, потому что будешь точно знать. Пока же, есть что есть: она смотрит волком, пока пальцем стискивается капкан твоих пальцев. Все эти разговоры - переливание из пустого в порожнее. Что бы ты не сказал и не предложил, воспринимается Соней всегда лишь в одном ключе, как будто ты решаешь за нее и, если уж совсем откровенно, что в этом плохого, если и решаешь? Что, блять, в этом такого хуевого?! Хорошо, что Соня еще не настолько влезла к тебе в голову, что без проблем способна прочитать там все мысли.
- Ты всегда - что-нибудь придумываешь. - Как-то устало. День был длинным и выматывающим. День получится совсем не таким, каким ты представлял и планировал. Этот чертов день костью встал в горле, но до взрыва - еще далеко. Давишься, пытаясь протолкнуть в себя все вот это отношение. Соня бесит, что в общем-то не ново. Но при этом, в тебе это чувство не взрывается, как раньше, а всего лишь тлеет угольками.
Соня как обычно сопротивляется, к этому ты тоже привык. Ну, давай, удиви меня, бээйб. Не говоришь вслух это только потому, что морально не готов к сценам в ресторане. Не сегодня.

Выслушиваешь Соню внимательно, не перебиваешь. Как будто совсем уже взрослый мальчик и пытаешься строить взрослые отношения. Как будто - это правильное понятие, потому что на самом деле нет. В конце ее монолога улыбаешься, так как ты всегда улыбался, перед тем, как сказать "Сонечка, какая же ты глупенькая девочка". Что бы потом объяснить как надо. Что бы в очередной раз не договориться, но надавить. Наступить на горло и заставить сделать так, как удобнее тебе. Как будто ты действительно знаешь, как лучше.
Знаешь, а не думаешь, что знаешь.
Знаешь, а не тешишь собственное самолюбие.
Она против. Она ограждается: от твоего мнения, от твоих прикосновений и от твоей помощи. Да что это такой заколдованный круг, который вам так нравится проходить раз за разом? Что ты, что она исходили его уже и по часовой, и против часовой стрелки, а смелости или ума разорвать и выбрать новый вариант не хватало. Находили, наверное, в постоянном неприятии новые оттенки. Смаковали их. Радовались, что еще есть куда падать.
- Ладно, уговорила. - Поднимаешь руки вверх, ты же у нас такая взрослая и самостоятельная, сама разберешься. Соглашаешься, кажется, только лишь для того, что бы потом все равно сделать как сам знаешь. Соглашаешься, как будто только для того, чтобы позлить ее. Получается просто великолепно. Вспыхивает, отстраняется - чуть не обжигает. В такие моменты ловишь истинный кайф, наблюдая как она горит, это пламя отзывается и в твоей душе.
- Разберешься, - повторяешь без улыбки, ловишь ее ладонь и целуешь. - Только не испепели меня взглядом. Горячо. - Все еще насмешливо, но как будто предостерегая, что обороты нужно все-таки сбросить. Пусть думает, что дальше события будут развивать так, как ей бы того хотелось. Ты не жадный - пусть помечтает.
Приносят еду, отпускаешь Соню. - Интересно, как прошел мой день? - Откуда в тебе сегодня столько мнимого терпения остается загадкой. Возможно, все дело в ребенке, или в общественном месте, или в тебе самом, изменившемся за последние месяцы одиночества. В пору писать книгу, как примириться с действительностью и словить дзен. - Перевелся по учебе, последние полгода и экзамен. Книгу вот думаю издать со стихами. Хотел, чтобы ты знала.- Не хотел. На самом деле, тебе абсолютно плевать, будет ли Соня гордиться твоими успехами или интересоваться делами. Но действительно важно было показать ей, что ты здесь не для удовлетворения ее наполеоновских планов, а и со своей жизнью тоже. Напомнить, что гребанная вселенная не крутится исключительно вокруг нее.
Эти все дела - наставление психолога, который все также вел твое душевное состояние, пусть теперь и по сети. Его пугала та апатия, которая навалилась на тебя с отъездом Сони. Конечно, ты чувствовал себя брошенным и ненужным. Более одиноким, чем был на самом деле. Закрылся в себе и своих проблемах. Это никогда не хорошо. Скорее, это всегда плохо. Теперь же, когда выходить из дома каждый день стало нормой, а не неосуществимой мечтой, доктор настаивал на хоть какой-то социальной активности. Вот ты и имитировал. Социальную активность, счастье и радость.

Ужин проходит в напряженном молчании, каждый как будто занят своими проблемами и только малышка не хочет есть то мясо, то требует майонеза и мы отправляем официанта искать майонез. Как здорово быть ребенком, когда главная проблема в жизни: заставляют все съесть, чтоб принесли мороженное. Конечно, в итоге на мороженное она себе наныла, не доев одну треть так точно. Найденный майонез ситуацию не улучшил. Зато мороженное явно улучшило настроение всем. - Лила, а тебе нравятся собаки? - Интересуешься, как бы невзначай намекая, что планируешь познакомить малышку с Алленом. Наблюдаешь, за реакцией Сони, но пока молчишь, не собираешься раскрывать сразу все карты. Пусть думает, что ты собираешься привезти пса, например, завтра. На самом же деле, после ужина вы поедете к тебе и это вот прям даже не обсуждалось.

+6

8

Лучше не становится, даже, когда он делает вид, что принимает эти ненавистные ему правила. Лучше и не станет, потому что это из раза будет вставать между нами, пока один из нас не сдастся, просто не найдя больше сил продолжать эту бессмысленную клоунаду. И, боюсь, если первым сдастся он, то я его потеряю. Но пока я слишком далека от осознания столь простой, казалось бы, вещи. Пока я лишь медленно закипаю, чувствуя внутри разъедающий коктейль раздражения и обиды от его едких слов и этого насмешливого тона голоса, который он вплетает в каждую фразу, словно намеренно. Плевать, что именно он говорит, если все понимают, что имеет ввиду он совсем другое. И это его мнимое спокойствие тоже бесит. Наверное потому, что знаю, какой он настоящий. А потому совсем не понимаю, к чему всё это показушное смирение. Хочется всерьез сказать, мол, лучше наори, попробуй в очередной показать, где моё место. В его мире оно, видимо, где-то за его спиной. Но он тушит всю мою злость о маску собственного терпения, оставляя внутри тлеющее непонимание. Это как кинуть окурок в лужу.

Вопрос о том, не интересно ли мне, как прошел его день, выбивает почву из-под ног. И, пока он говорит с несвойственной ему размеренностью и умиротворением о своих делах, я слышу лишь немой укор, мол, смотри, я переживаю за тебя, мне не всё равно, я хочу тебе помочь, а ты даже не можешь поинтересоваться, как у меня день прошел. Не могу отвертеться от этого мерзкого ощущения, даже, если он не вкладывал ничего подобного в свои слова.

Рада за тебя, – мямлю едва разборчиво, понимая, что так обычно говорят из-за скупой на другие эмоции вежливости, когда на самом деле за собеседника совсем не рады, но сказать, кажется, что-то надо, хотя бы ради того, чтобы забить неловкую паузу, вскрывающую все прорехи отношений. 

В мыслях же совсем другое. Там рой неугомонных ос, напряженно гудящих и жаждущих впиться в мягкую плоть. В мыслях собственная дотошность, назойливо вглядывающаяся куда-то внутрь, разгребающая грязными лапами ошметки чувств, поступков и намерений, пытающаяся докопаться до сути. Всё серьезно, Сонь. Он приехал не для того, чтобы забрать тебя. Он приехал, чтобы остаться. Здесь. С тобой. И, кажется, все это понимают, кроме тебя. Для тебя же по-прежнему игра в догонялки, верно?
Да. Нет. Не знаю.

Да, как бы отвратительно это не звучало, я всё ещё не разобралась в своих чувствах к нему. Или, что ещё хуже, и не хочу разбираться. Мне проще оставить всё как есть, чем двигаться дальше. Мне легче сделать вид, что ничего не было вовсе, если его не устроит то, что есть сейчас, если он захочет большего. Наверно поэтому и избегаю любые его попытки поговорить о нас и о нашем совместном будущем. Проще перевести тему, невпопад отшутиться, залезть в ширинку, чем попытаться сделать действительно взрослый и правильный шаг. И, пока он уже давно готов его сделать, я всё ещё топчусь на месте. Потому что уверена почти наверняка, что не смогу дать ему того, чего он хочет.

Все эти мысли сидят внутри не давая покоя и во время ужина, пока я настойчиво избегаю взгляда Криса, словно боясь, что заглянув мне в глаза, он сможет понять, о чем я думаю. Все эти недомолвки, невысказанные вопросы и претензии висят над нами в воздухе тяжестью и напряжением. Кажется, это чувствует все. Мы с Коперником, старательно делающие вид, что всё нормально, из-за чего вся эта ситуация превращается ещё в больший цирк и фарс; официант, старающийся не донимать нас лишними разговорами. На это всё равно одной лишь Лиле, которая витает где-то в своих мыслях, ещё не зная, какие сложности могут занимать людей. Остается лишь позавидовать этой искренней беспечности.

Вскидываю бровь, когда Коперник спрашивает малышку про собак. Хочется спросить, мол, что ты делаешь, но вместо этого лишь корчу сконфуженную физиономию непонимания, наблюдая, как Лила поднимает на парня слишком серьезный взгляд, словно говоря, дядь, ну ты чего, ну кому они могут не нравиться. И я едва сдерживаю смех, исподлобья переглядываясь с Крисом. Она же начинает с таким же серьезным видом рассказывать, что собаки ей, конечно, нравятся, но не все. Вот у их с папой соседа есть пёс Чед, старый и страшный, и вот он ей не очень нравится. А у девочки в конце улицы, где они живут, есть милая пушистая собачка, вот она ей больше по душе. В конце концов, когда она успевает рассказать нам про всех знакомых ей собак, девочка переводит на Криса всё тот же серьезный взгляд, сменяя его на более оценивающий, наконец, спрашивая, есть ли собака у него. И пока эти двое с упоением обсуждают питомцев Коперника, я начинаю чувствовать себя лишней в этом собачьем раю, о чем и говорю сквозь смех, едва они замолкают.

Ты что задумал? – сквозь улыбку, но с неприкрытой настороженностью, потому что у Коперника, в принципе, на лице всё написано.  Спрашиваю многим позже уже у машины, когда по неугомонно гудящим неприятным мыслям медом разливается мнимое успокоение, пытающиеся убедить в том, что всё в порядке. Правда ни один из нас в это не верит, но упрямо продолжает играть в это. Только ради чего?

+5

9

Собаки - это твоя поддержка, любовь и страсть. Только работа с собаками хоть как-то примиряет с этим миром, потому ты не можешь спокойно пройти мимо бездомного пса. Тащишь его если не к себе домой, то как минимум в приют. Вообще, отучившись, ты думал открыть сеть приютов для животных с ветеринарными клиниками. Это все, конечно, масса денег и работы, но у тебя действительно хорошее экономическое образование, да еще и команда профессионалов у родителей. Пока, конечно, эта задумка только в голове не сформировавшимся планом на будущее, но тем не менее он есть. Потому что когда у тебя вообще ничего нет, ты начинаешь подбирать людей и делать из них то, кем они хотят быть. Проблема лишь в том, что люди редко осознают, кем на самом деле хотят быть и на выходе получается совсем не то, что они, а порой даже ты, готовы принять.
Соне от тебя ничего не нужно, кроме тебя самого - это единственное условие, почему она все еще та, прежняя Соня, которая вытащила тебя из ямы. Кровавой, пахнущей алкоголем и проблемами. Пахнущей бывшей женой. Ты отлично осознаешь запах отчаянья. Он врезался в мозг так глубоко, что это даже не смешно.
- Все хорошо, - открываешь дверь перед малышкой, ждешь пока она запрыгнет в салон. Тоже самое и для Сони, ведь девушка все еще стоит и ждет объяснения: - садись, я отвезу вас домой. - Ты не уточняешь, что к себе домой. Иначе мисс Эллингтон учинила бы скандал. Не то, что бы ты против, но не сейчас. Время еще будет. Сдается, садится. Захлопываешь клетку, а после и дверь машины. - Вот и хорошо, - говоришь тихо сам себе, обходя кабриолет.
В салоне сразу же включаешь музыку. Что-то легкое, даже убаюкивающее. Выезжаешь с парковки и безошибочно выбираешь направление в сторону дома. Это совсем не туда, где живет Соня. В какой-то момент девушка поймет, куда вы едете?.. это не важно, на ходу из машины она все равно не выйдет, не оставит ребенка на тебя. Везет, что Соня из вас двоих более взрослая и обычно несет ответственность за себя. Только если дело не касается тебя, конечно же. Тебя и ваших отношений.

Останавливая машину у многоэтажного жилого комплекса, пресекаешь ссоры: - посмотри, кто уснул. - Рот девушки как открылся в желании начать протестовать, так и закрылся. Она тоже не хотела будить Лилу разборками. Потому до пентхауса вы поднимались молча. Только словили очередной внимательный взгляд консьержа. В нем читалась какая-то боль: собаки, пьяные вечеринки, затопленная ванна, а теперь еще и ребенок. Он определенно осуждал жизнь Кшиштофа, но как отменный работник молчал и улыбался.
Уложив ребенка в соседней со своей спальней, прикрыл дверь. - Наглая морда, даже не смотри туда, познакомишься с малой утром. - Пес что-то на своем откомментировал, со стороны то ли вздох, то ли короткий "гав", но ты расцениваешь это как согласие. Впрочем, Аллен ложится у выхода и отказывается двигаться с места. Даже команда "место" заставляет его лишь посмотреть в сторону места, но не пойти туда. - Ладно морда, но не напугай ее. - Сдаешься. День был долгим, и он еще далеко не закончился.

Только оказавшись на кухне понимаешь, что дальше разговор уже оттягивать некуда. - Давай только без криков, ок? Выпьешь что-то? - Голос серьезен и достаточно тих для того, чтобы оценить всю серьезность ситуации. Смотришь на бутылку с алкоголем, но решаешь, что не сейчас. В общем-то готов сказать все, что в голове без лишних допингов. - Меня уже заебали твои тайные дела в отрыве от меня. Заебало, что ты не можешь открыть рот и сказать, что у тебя происходит в жизни и почему ты не можешь приехать на встречу. Меня заебало, что я стараюсь как-то наладить отношения и привести их в спокойное русло, а ты даже не пытаешься. Скажи, я что мальчик, чтоб менять свои планы под тебя и бегать вечно за тобой? Может, уже хватит? Сколько можно догонять, хватать за руки, а, Сонь? - Голос и тон не меняются. Все так же тихо и серьезно. Все так же, как и три минуты назад с собакой. Без тени раздражения или злости. Как будто все эмоции из тебя выжали и вот это все - сухой остаток. - Соня, я не влюбленный подросток, который будет ждать чуда. Если тебе не интересно, если тебе не надо - просто скажи это. Да, я не могу тебя отпустить просто так, но и постоянно играть роль преследователя... ну, зачем? - Все эти игры могут очень плохо закончиться. Например, в очередном приступе ревности, забьешь кого-то случайного и невиновного. И ведь ты даже не сядешь. Деньги родителей помогут или сбежать, или скрыть все следы преступления. Но зачем, если можно обойтись без этого?

+6

10

Всё хорошо, – слова врезаются в черепную коробку, протыкая её тонкой иглой насквозь, оставляя два кровоточащих болезненных отверстия. Я бездумно подыгрываю, улыбаясь Копернику, но выходит натянуто и фальшиво, потому что не верю ни единому слову. По коже неприятной волной ползет дрожь оцепенения. У нас уже давно не было всё хорошо. Да и было ли когда-то? А могло ли быть?

Внутри непрошенным гостем ползает чувство дискомфорта, заползая в каждый угол, проникая под каждую закрытую дверь, обволакивая собой всё естество и так естественно вплетаясь в него, как будто так и надо, как будто так было всегда. Искоса смотрю на Кшиштофа, ловя боковым зрением напряженное выражение его лица и пытаясь понять, что за ним скрывается: какие глубины, какие попасти, какие пустыни… Мы рядом. Мы вместе. Но каждый замыкается в себе, с каждым мгновеньем уходя всё глубже в собственной, отдельный от другого, мир. Порой мне кажется, что я его совсем не знаю. И это заставляет отдалиться, вырвать из тела зачем-то связавшую нас капроновую нить судьбы: вместе с мясом, с мышцами, с нашим общим обезображенным настоящим. Я закрываюсь от него, забиваю на ржавые гвозди ту девчонку, которая начала бы беспечно болтать, пытаясь выудить из него хоть какие-то эмоции и заставить улыбнуться. Я отдаляюсь не только морально, но и физически, неосознанно отодвигаясь ближе к двери и вперев взгляд в окно. И мне так действительно спокойнее – вычеркнуть его из своей зоны комфорта, обнести всё красной лентой, поставив табличку «карантинная зона», как напоминание о том, что здесь мрёт всё живое, наверно поэтому Кшиштоф так самозабвенно бросается внутрь.

Смотрю на него как-то пусто, пытаясь выдавить из себя раздражение, когда понимаю, куда мы едем. Но очень быстро сдаюсь. Нам в любом случае нужно поговорить и плевать, чья квартира станет декорациями этого спектакля. Поэтому я так и не произношу ни слова, отворачиваясь обратно к окну и чувствуя странное умиротворение. Затишье перед бурей.

А она неизбежно накрывает нас плотными грозовыми облаками,  обгладывает ледяным ветром, омывает острыми каплями дождя. Мы по привычке не пытаемся укрыться, давая ей захватить нас или даже уничтожить. Это буря – в голосе Кшиштофа, когда он обращается ко мне уже на кухне, не выдавая шквал эмоций, пряча их за рассудительным, серьезным тоном голоса. Но я вижу вспышки молний в его глазах, слышу раскаты грома в этом спокойствие голоса, чувствую отрезвляющий холод в том, как он стоит напротив.

Садясь на столешницу, молча смотрю на Криса, давая, наконец, выговориться и отдавая себе отчет в том, что в нем это всё сидит не первый день, прожигая мысли серной кислотой. Он говорит, а я словно не понимаю. По крайней мере, на лице не отражается ни единой эмоции, лишь какая-то странная, похожая на оскал улыбка, застывает на нем, словно защитная реакция. Мне легче не слышать, легче не воспринимать его слова, легче не понимать, что он прав, чем пропускать их через себя и выдавливать реакцию на них, показывая, что на самом деле мне вовсе не всё равно.

– А тебя не смущает, что я не просила об этом? – заставляю себя притихнуть, потому что, как Крис верно догадался, начиная весь этот разговор, хочется сойти на крик. – Тебя не смущает, что я и не хотела, чтобы ты меня догонял? – вспарываю так и не зажившую рану, вновь обнажая искалеченную действительность, в которой я сбежала от него в надежде, что он не найдет. Меня бесит, что сама же возвращаюсь к той нашей ссоре, хотя зареклась больше не делать этого, пытаясь идти дальше. – Ты не думал, что я боюсь? – если тон его голоса – это мягкий шум прибоя, вечный и спокойный, то мой же это звуки разбивающихся о скалы волн – резкий и раздражающий. – Потому что уже однажды нарвалась, – да, я так и не смогла простить его за то, что смог так просто вычеркнуть меня из совей жизни. И он об этом знает. – Нет конечно, тебя ведь заебало… – голос почти сходит на нет, вторя тону и эмоциональности парня. – Знаешь, меня тоже многое заебало. Заебало, что ты считаешь меня своей собственностью. Заебало, что ты думаешь, что всё будет по-твоему. Заебало, что пытаешь решать за меня, – мы вскрываем наши пороки. Его желание контроля и моё рвение к самостоятельности. Минус на минус, получаемся мы.

– Я люблю тебя, – слова сходят с языка как-то естественно просто, пока я даже не даю себе отчет в том, что никогда прежде не говорила ему этого. Не говорила о своих чувствах в принципе. – Но мне сложно, – тон голоса вдруг становится мягче, сменяя непробиваемый холод железа на неловкую растерянность. – Ты привык, что тебе всё подносят на блюдечке с голубой каемочкой. А я не могу принять даже чужую заботу о себе, потому что привыкла быть одна и надеяться только на себя. Мне сложно поверить в то, что тебе действительно важно знать, что со мной всё в порядке. Мне сложно поверить, что тебе важна я, – всё то, что висело между нами уже долгое время, наконец, обнажается. И я чувствую даже физически, как мне становится легче просто от того, что наконец сказала ему это. – Мне жаль, что тебя это задевает, но… Блять, – признавать собственную слабость слишком тяжело. Проще быть бесчувственной и равнодушной, непробиваемой глыбой льда, которая не подпустит никого к собственному сердцу. – Я боюсь, – поднимаю голову к потолку, в жалких попытках унять накатывающие слезы, – я боюсь доверять, понимаешь?

+5

11

Ебучий круг из которого нет выхода. Ты, Коперник, не волкодав, который гонится за зверем, ты белка в колесе. Скалишься, рычишь, прыгаешь вперед, будто пытаясь укусить, но зубы всегда мимо, в пустоту, стучат друг о друга. Соня - тоже не лиса, и даже не еще одна белка. Она ребенок за клеткой. Сидит, смотрит на твои жалкие попытки и смеется: поднажми, бельчонок, плохо стараешься. Беги быстрее.
Попытка контролировать. Попытка понять. Попытка принять... скажи, а кому это нахуй все нужно? В себе бы разобраться, а уже потом - преследовать бредовую мысль понять кого-то другого. Сам идешь, падаешь, срываешься с тонкого лезвия, но все же держишься.
И потому запястья уже все изрезаны.
И потому все залито кровью.
И потому сил совсем не остается.
Если сорваться на одни ощущение, забыв про логику, то сейчас бы перегрызть кому-то глотку и выть на Луну, потому что миг высшего наслаждения закончился в тот самый момент, когда последний вздох прогремел - не на всю вселенную - но в твоих ушах набатом. После наступило не спокойствие, но вселенская тоска... пристрелил бы кто. Хоть словом, хоть стволом - иногда это не только синонимы, но и взаимозаменяемые вещи.

Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.

Ебучий стыд - это то, что застряло в горле рыком. Смотришь на нее не зверем, но почти врагом. Как будто все несказанное ранее, сейчас рекой лилось из ее рта в твои уши. Тебе совершенно не нравились эти слова. Не нравилось то, каким жалким представал в ее глазах. И за свои комплексы готов был наказать. Готов был перекинуться в зверя, чтобы вырвать из ключицы кусок мяса, кость из ребра, перемолоть и пережевать. Оставить отметины глубокие, изуродовать... чтобы только больше никто не смотрел с обожанием. Чтобы никто больше не видел той красоты, которая навечно останется в твоих глазах и памяти.
Ты хочешь сделать из нее того, кем являлся сам - уродом. И пусть внешне это не проступало, внутри все штопано, латано и рвано. Внутрь никто не смотрел. Внутрь ты никому не позволял смотреть. А она - посмотрела, и вытащила на всеобщее обозрение. Пусть, вас в комнате только двое. В ее глазах - твое уродство. Навсегда. - Заткнись. - Говоришь тихо, наиграно спокойно. - Достаточно. - Но только не ей. Ее рот не затыкается. Из него лезут слова-адские-гончие, и рвут тебя те псы пуще прежнего. Не жалея. Все, что ты можешь ответить - это умолять ее замолчать, зная, что она не замолчит. Зная, что она делает это все намерено.
Потому что ей не все равно.
Потому что не все равно тебе.
Могло быть страшно, но все заканчивалось на "мерзко". Потому что себя мало кто боится, а вот ненавидят многие. Только скрывают это за масками, которые приемлемы современным обществом. Никому не стоит знать, как сильно ты внутри убит своими же мыслями. Как ты себя презираешь. И как сильно - часто - мечтаешь о смерти.

Всё равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.

Ебучий случай. Соня не хочет молчать. Она продолжает изливать душу, говоря то, к чему ты был ни готов. Обыденные слова, которые... говорил ей уже когда-то? Ты не помнишь. Наверное, если бы сказал, то запомнил... или забыл именно потому, что не услышал ничего в ответ? Ты не помнишь. Не хочешь вспоминать. Только запинаешься о ее слова. Падаешь лицом прямиком на асфальт. Переворачиваешься на спину, смотришь в небо и как рыба смешно открываешь рот, пытаясь дышать.
Задыхаешься.
Она вставляет тебе пистолет в рот, нажимает курок: - я люблю тебя. - Твои мозги разлетаются по всей кухне. Ты, сука, мертв. Но ты же и жив. Сука.
Соня, конечно же, знает, что это все не вовремя. Она знает, что ты к этому не готов. Не сейчас. Не после того, как в очередной раз размотал себя по автостраде злости, отчаянья и отсутствия веры. Знает, но говорит. Впервые.
Лежишь ты такой счастливый убитый, и совершенно не осознаешь, что дальше. Она продолжает говорить, но все бессмысленно, ведь на самом деле ты остался там, в том моменте. Он прокручивается опять и опять. Пленку зажевало спустя - сколько раз? Сто, двести, пятьсот? - Соня... - она не слушает, даже не запнется на собственном имени, как будто ты - мертв, а потому лишен способности говорить. Собственно, а почему как будто?
Призма восприятия смещается от "люблю" к тому, какой ты урод, но уже не по собственному мнению, а по ее. Сколько раз она еще не сможет тебе простить деньги, машины, квартиры и жизнь, которую ты - все равно, блять - не любишь? Сколько раз еще напомнит, что всего этого ты в общем-то ничем не заслужил? Наверное, столько же, сколько напомнит, что не доверяет никому, но особенно тебе. Очередной упрек: сам виноват, забыл уже свою ебнутую женушку? Забыл, как побежал спасать ее в очередной раз, когда должен был сидеть у ног Сони и доказывать ей свои чувства?
Кшиштоф, ну ты и мудак, однако.
Потому что не сидел у ног.
Потому что поставил новые отношения ниже старых.
Потому хуй пойми, что тебе нужно.
Разберись в себе, а? Чтобы знал свое место и мог доказать, что ничто человеческое тебе не чуждо, а бывшая жена с ее проблемами - это больше не твоя забота и похуй, пусть хоть сторчится, да? Похуй же, сколько ты сил потратил на то, чтобы вытянуть ее их того дерьма, в которое она скатилась бы без тебя. Опять. Да и на тебя, собственно - похуй. Радуйся, что не гонят в шею в очередной раз. Ра-дуй-ся.
И вот ты опять сдулся, маменькин сынок. Не смешной, не яркий, не интересный.

Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссеча́сь.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.

Ебучая боль полосует сердце. Где-то там новые/старые раны кровоточат, рубцуются, рвутся вновь. Вдыхается боль, выдыхается тоже она. Как будто кроме этого чувства не существует больше ничего. Меркнет, тускнеет, выцветает. Все вокруг теряется, а находить уже и не кому. Каков смысл? Какова цель? Существуют в этом мире слова, которые еще не утратили своего смысла для вас обоих?
Все по кругу.
Ты все еще белка.
Она все еще девочка.
Игра продолжается.
- Понимаю. - Понимать и принимать - это все-таки разные вещи. Ты пытался когда-то и понять, и принять, и простить. Ты пытался измениться. Ты пытался изменить. Итог оставался один - его не было, как и вас. Страшно, сссссука. Страшно, но делать нечего. Выбор есть всегда и его уже давно пора принять. - Соня, так дальше продолжаться не может. Это все хорошо, - или плохо, - но тебе пора выбрать - идешь навстречу своим чувства. Навстречу мне и общей - понимаешь, нашей - жизни или продолжаешь бояться. - Ты не сводишь с нее взгляда. - Лично я бояться уже устал. Да, ты права, ты меня не просила приезжать. Даже больше того, ты уехала от меня, потому что я не отрапортовал где был и с кем. Но тогда я об этом не думал. Ты не знаешь, что было в прошлом и я не хочу погружать тебя во все то дерьмо. Понимаешь? Но, да, я был не прав. Сколько ты еще будешь меня за это распинать? Вечность? - Тогда без меня. - Пора идти дальше. Так или иначе, но давай решим что важнее страх или чувства. Реши для себя. - Ищешь сигареты. Выходишь из беличьего круга. Находишь и тут же подкуриваешь. Девочка взрослеет на глазах.
Больше никому не смешно.
Больше никому не жалко.
Больше никому...
не страшно?

+6

12

Выкорчевываю из себя эту искренность, врываясь острой звериной хваткой в грудную клетку, раздирая плоть, раскапывая под обезображенным месивом мышц, вен и сухожилий что-то большее, что-то, что делает меня не только каркасом из костей и кожи. Здесь все страхи, комплексы и сомнения. Здесь всё то, что он не должен был видеть, но на что натыкается снова и снова. Здесь вся боль и обида от пережитых предательств и потерь. Здесь все данные, но так и не выполненные обещания. Здесь всё. Но в то же время здесь только я.

Крохотное тельце – уже совсем не сильное, не пытающееся устоять под натиском всех ветров, но прогибаемое хрупкой надломленной веткой. Уже совсем не смелое, а пробиваемое мелкой дрожью от каждого косого взгляда. Уже совсем не красивое, а изуродованное пороками, ошибками и слабостями. Смотри, любуйся, пожирай взглядом, тычь пальцем в мягкую разлагающуюся плоть. Изучай километрами собственного любопытства внутренние пробоины, которые так пытаешься залатать новыми смыслами, чувствами, ощущениями. Неужели тебе всё ещё нравится то, что ты видишь?

Нравится. Потому что всё это он уже видел раньше. В мимолетных движениях, в случайно сказанных фразах, в неосознанном поведении. Он видел это, но по-прежнему оставался рядом. И хотел быть ещё ближе. Выходит, что мы не более, чем два изувеченных жизнью человека, уже давно не пытающиеся излечить друг друга, но вгрызающиеся в так и не зажившие, оставленные другими раны, словно желая вырвать их с корнем. Нам было бы куда проще друг друга ненавидеть. Но, идя наперекор всему, мы пытаемся любить.

Неловкими, резкими движениями вытираю бегущие по щекам дорожки слез. Словно их здесь не было вовсе. Словно я не позволяла себе этой унизительной оплошности. Словно я робот, который не умеет чувствовать что-то отличное от радости и злости, словно мне не может быть больно – в заводских настройках просто нет такой опции. Он наверняка замечает, как я меняюсь в лице, черты которого вдруг снова становятся жестче, как принимаю совсем другую позу, выпрямляя спину и больше не пытаясь сжаться в беззащитный клубок нервов. Но это уже не попытка вновь закрыться – то ли от него, то ли от себя же, – не попытка сделать вид, что той поломанной, напуганной девочки не существует, а, скорее, желание выслушать его на равных.

Не выношу его взгляда на себе и дольше пары секунд, поэтому тут же опускаю глаза, понимая, что почти готова сдаться. Почти готова промямлить что-то невнятное, коротко извиниться и уйти. Почти готова дать сжирающему изнутри страху выиграть. Но понимаю, что не сделаю этого. Не только потому, что не в моем характере сдаваться. Но и потому что нуждаюсь в Кшиштофе больше, чем могу себе представить. Потому что это потребность не просто в человеке рядом, а именно в нём. И она душит, сжимаясь всё сильнее удавкой на шее, не давая продохнуть. Она погубит однажды. Или погубила уже.

Страх или чувства…, – повторяю за ним как-то бездумно, из раза в раз проводя ногтем по голой коленке, пока на коже не остается болезненный красный след. – Мне кажется в нашем случае они идут рука об руку, – поджав губы, заставляю себя всё-таки поднять взгляд на Криса. – Я боялась за тебя, когда нашла тебя в луже крови. Я боялась тебя, когда ты сорвался. Я боялась за других, когда ты срывался на них. Теперь я боюсь себя… – тяжело выдыхаю, не уверенная, понимает ли он меня. – И неважно, что я выберу. Потому что этот страх будет с нами и дальше. Я по-прежнему боюсь за тебя, потому что не понимаю, что с тобой происходит. Я боюсь тебя, потому что иногда мне кажется, что тебе ничего не стоит просто взять и размозжить мне череп о стену. Я боюсь за других, потому что каждый день смотрю на избитое тобой лицо Скотта. И я по-прежнему боюсь себя. Потому что… Меня пугает, как всё это не имеет для меня никакого значения и я всё равно остаюсь с тобой. Несмотря ни на что, – это неоправданная глупость, которая не приведет ни к чему хорошему, потому что «долго и счастливо» это не про нас. – Значит ли это, что я уже решила? Я всё ещё здесь. Понимаешь? – и мне не хочется вновь бежать, не хочется вновь прятаться и бояться. Наверное впервые мне хочется довериться и доверить себя же кому-то. – Я не могу обещать, что всё изменится, словно по щелчку пальцев, но… я постараюсь, – такое наивное обещание, словно я малолетний ребенок, обещающий больше так не делать.

Неловко сползаю со стола, подхожу ближе – бесшумно, на цыпочках, словно боюсь, что он оттолкнет. Неестественно кротко и мягко прижимаюсь к нему, вдыхая запах, который и так уже въелся в собственную кожу, прислушиваюсь к до боли знакомому дыханию, словно пытаясь подстроиться под него, слиться, стать одним целым. – Обними меня, пожалуйста, – бубню едва разборчиво по-детски высоким тоном голоса. Это ребячество от неумения показывать, что он мне нужен, что я нуждаюсь в его тепле и такой знакомой нежности.  – Крис, зачем я тебе? – спрашиваю зачем-то после неестественно долгой паузы. Вопрос, который не надо задавать. Но который сидит в голове уже долгое время. – Ты же меня ненавидишь. С первого дня… – поверить в это куда проще, чем искать что-то большее.

+4

13

Усталость навалилась на тебя тяжелой шкурой (не)убитого медведя. Соня все целилась в него, но попадала с неизменной точностью в тебя. Кого она пыталась убить? Зверя, что грозился разорвать вас в клочья, или тебя самого? Ты не понимал, что самый страшный для нее зверь - ты сам. Вот и вся история. Ты - возведенная в абсолют проблема, с которой ей не совладать, но больно она тебе сделает непременно. - Постарайся. - Выдыхаешь тихо дым сигареты, вместе с ним вылетает слово, оно тонет в белом и мягком, возможно, даже не долетает до слуха Сони, так она далека в данный момент. Ты устал, но все еще продолжаешь делать вид, что в тебе сил на десять таких ссор. И еще чуть-чуть на прочих людей, которые рискнут влезть между.
Так не нужно.
Ты не допустишь.

Соня и сама понимает, что между вами целый космос, а потому так холодно. А потому вы будто не слышите друг друга, как будто не понимаете. Преодолевает это расстояние - меньше, чем за вечность. Прижимается. Слушаешь ее дыхание. Она такая... трепетная. Как листок на ветру. Дрожит. Она - твоя. Чувствуешь это в тихом дыхании, в запахе ее тела, в ровности мысли. Просит - обнимаешь, прижимаешь к себе. Не попросила бы - все равно бы обнял, но позже. Много позже.
Опускаешь голову, чтобы легонько коснуться ее макушки своими губами. - Соня. - Шепчешь, как будто в этом имени все ответы даже на те вопросы, о которых молчишь.
Ее вопросы заставляют улыбнуться - искренне и неподдельно. Почему это все звучит настолько трогательно? Почему кажется, будто она задает их потому что и сама не понимает, что все ответы спрятаны в ней. В ее имени, в маленьком росте, в белокурых волосах, в ясных глазах, в голосе, в улыбке и том характере, который жалит. Кусает. Но после - пытается зализать все раны. - Затем, что ты моя. Что за глупые вопросы?.. - Отвечаешь тихо, как будто боясь разбить что-то очень хрупкое. - Дело в том, Соня, что от любви до ненависти - один шаг. А мы не просто делаем его, мы танцуем на этой грани. - Все, что ты можешь ей сказать по этому поводу - ведь "люблю" так сложно. А ненавидеть - ты уже давно не мог ненавидеть то, что любишь. Соня стала не просто твоей любимой игрушкой, она стала твоей религией.

Подхватываешь ее на руки, целуешь. - Идем спать? Ты знала, что дети сумасшедшие люди - просыпаются в такую раннюю срань. - Пытаешься сгладить углы, выровнять кривую в прямую. День был неподъемным, и ты в нем как будто бился головой об лед. Все вокруг красное, глаза заливает кровь из рассеченного лба. Слышишь треск - надеешься, что это лед, а не твой череп.
Несешь в спальню. Аккуратно опускаешь на кровать, раздеваешь, не разрешая ей помогать тебе. Любуешься каждым сантиметром. Она - идеальна во всем. После раздеваешься сам. Не до конца, потому что сегодня хочешь просто спать: обнять, прижать к себе и уснуть. Потому что для счастья не всегда нужен секс, куда чаще нужен просто человек рядом. Теплый и такой живой. Твой человек.

Утро наступает рано и с криков малышки. Просыпаешься резко, вылетаешь из комнаты и видишь картину: Лила стоит, смотрит на Аллена и рыдает. Пес прячет лапой морду. - Эй, малышка, ты чего? Это Аллен, я вчера тебе рассказывал, помнишь? Не бойся, он не кусается. - Еще как кусается, но он довольно умный пес, и ребенка не тронет. - Не реви, он всю ночь тебя сторожил, чтоб познакомиться. Не бойся... смотри, он хочет с тобой дружить. - Вот сейчас тебе очень нужна была помощь Сони, сам с девчачьими слезами бы не справился уж точно.

Отредактировано Krzysztof Kopernik (2021-07-07 22:30:49)

+5

14

Ты моя. То, что так бесило раньше, сейчас кажется убийственной необходимостью. И я жмусь ближе, словно пытаясь урвать последние крупицы тепла, боясь, что все это угаснет, исчезнет, испарится, окажется сном, вне которого он все ещё смотрит на меня демоном, желающим запереть в клетку, а я все ещё скалюсь зверем, не пытающиеся примириться с собственной участью и наивной глупостью, в эту клетку его и загнавшей.

Меня трясет. Так собственное тело презирает меня за эту слабость, за это желание почувствовать чужое тепло рядом, прижаться ещё ближе, а лучше - и вовсе въесться под кожу и, разлившись чем-то бурлящим по венам, устроиться где-то под сердцем, откуда уже не изведешь никакой химией, не вырвешь даже самыми острыми лезвиями, не задушишь самыми глубокими смыслами. Хочется остаться внутри, кажется, навсегда.

Глупая, что же ты наделала? Так звучит в мыслях собственный голос, тон которого как никогда жесток и высокомерен. Это голос той почти безжалостной девчонки, которой куда проще оттолкнуть чужое тело, чем вжиматься в него всем своим естеством. Это голос той, которая никогда не простит, что позволила себя приручить. Но вряд ли её кто-то услышит. По крайней мере,  сегодня.
Внутри что-то приглушенно рычит, когда, уже в постели, объятья Коперника превращаются в единственное укрытие от всего мира, его проблем, жестокости и эгоизма. Это странное воцарившиеся между нами единение пугает больше любых наших ссор и скандалов, больше всех грубых слов и осуждающих взглядов. Я вслушиваюсь, как затихает его дыхание, чувствую как бешеное сердцебиение становится ровнее. И только тогда срываюсь, уже не пытаясь сдерживать скатывающиеся по щекам соленые капли. С ними уходит всё напряжение этого невыносимо долгого дня, весь страх перед противоречивыми, разрывающими изнутри эмоциями. С ними уходят и последние силы, позволяя, наконец, уснуть, и не гнобить себя же самыми подлыми мыслями.

Если Крис просыпается от громкого звука, я же не обращаю на него никакого внимания. Ибо это уже вошло в привычку засыпать и просыпаться то под чьи-то крики, то под лай собак, то под звук какой-то отвратной музыки. Наверно поэтому, когда парень подрывается с места и уже выходит из комнаты, я лишь запоздало спрашиваю, куда он, зачем-то проводя рукой по его половине кровати, словно пытаясь что-то нашарить.  Хочется провалиться обратно в сон, но реальность безжалостными клещами вырывает меня из его объятий, вбрасывая в действительность, где кто-то плачет, а почему-то знакомый голос напряженно что-то объясняет. Когда же до меня доходит, что это вовсе не отголоски сна, я подрываюсь вслед за Крисом, по пути пытаясь натянуть на себя его футболку, всё-таки, запутавшись и одев её задом наперед. 

Вылетаю в коридор, словно обезумевшая, образу способствуют всё: от гнезда на голове до опухшего от слез лица, которое поспешно пытаюсь прикрыть, когда Крис переводит на меня явно растерянный взгляд. Далеко не сразу понимаю, что именно произошло, но, действуя машинально, подхожу к Лиле и, опустившись на корточки, прижимаю девочку к себе. Та откликается почти сразу, прижимаясь ко мне ближе, словно пытаясь спрятаться. А я в этом невинном жесте узнаю вчерашнюю себя, когда точно также пряталась на груди Коперника.

Ну ты чего? Испугалась? – она лишь кивает, отвечая что-то невнятное, но слова превращаются в неразборчивое бульканье, которое постепенно сходит на нет, пока я глажу её по спине, поднимая взгляд на Коперника, говорящий, мол, да, тебе только ревущие бабы попадаются, смирись. – Ну не такой уж он и страшный, – произношу тихо, когда малышка, хоть и не успокаивается, но начинает с интересом разглядывать Аллена. Тот лишь недовольно фырчит, словно сейчас мне пол-лица откусит за такие комментарии. Ну не признавать же, что я сама его порой побаиваюсь! – А в холодильнике у тебя, как обычно, шаром покати? – спрашиваю, обращаясь уже к Копернику, с доброжелательной, давно изученной им улыбкой, словно не было вчерашнего дня, нашего разговора, оставившего горький осадок внутри, словно всё совершенно нормально. И играть в подобие семьи – тоже.

+4

15

Аллен в принципе не согласен, что он страшный. Пес себя оценивал на десять из десяти - хоть сейчас на любую выставку занимать призовые места. Но что этим женщинам объяснишь? Потому пока малышка рыдает, он поднимает лапу, подносит ее к морде и гладит ею нос, будто тоже плачет и вытирает слезы, при этом тихонько поскуливая. Он чувствует себя виноватым, напугал ребенка. Подойти и ткнуться носом не решается, ждет, пока разрешат. Виновато поглядывает то на малышку, то на Кшиштофа. Пес любил детей, да и в принципе был довольно добрым малым, потому сейчас совсем не понимал, почему на него такая реакция. Он же действительного ничего плохого не сделал.

- Покормим псину, а Лила? Тут же станете лучшими друзьями, обещаю. Гляди какой он большой, даже разрешит покататься на себе, как на пони. - Ты подходишь ближе, опускаешь руку на морду пса и легонько похлопываешь по ней. Малышка успокаивается в момент. Интерес берет верх над страхом, такие уж дети. Но и нельзя не заметить влияние Сони, которая обняла девочку и показала, что та далеко не одна и мы рядом. Ты невольно задумался о детях. Соня выглядела как та, которая будет лучшей мамашей в мире. Каким отцом станешь ты? Большой вопрос. С этими депрессиями и вспышками агрессии, кто выдержит долго? Кто сможет так жить - семьей. Не отвернуться, какую страшную вещь бы не сделал сегодня. Соня - сможет?
Хотел бы знать, но спрашивать не хочешь. Слишком серьезно для вас теперешних. Может, позже. Может, когда будет уже поздно. Может, никогда.
- Обижаешь... ты не знакома с моей кухаркой! - Паула была чудесной женщиной, она не только убиралась быстро и качественно, но и готовила всякие вкусные штуки. Ты далеко не всегда ел дома, потому разрешал ей забрать еду раз в два дня и готовить новую. Никто не был в обиде: она не перебарщивала, а ты не следил. Следить - это конечно твое, но не когда дело касалось каких-то бытовых вещей. Деньги упрощали все это. Ты привык, что нет нужны убирать, готовить, тратить время на какие-то мелочи. - Правда, я не знаю, что есть в холодильнике и подходит ли это что-то для детей. Разберешься с этим сама? - Подхватываешь Лилу на руки и сажаешь себе на шею, благо высокие потолки позволяли. - Ну, что девчонки, время завтрака? Мы чистить зубы, а потом на кухню! - В гостевых ваннах были новые запечатанные зубные щетки для неожиданных гостей, что конечно играло сейчас на руку. Конечно, ребенок не хотела заниматься этими делами, но ты показывал на своем примере и она тоже подхватывала. Вам было весело, как будто так начинается каждое утро. Закончив водные процедуры, вы направились кормить пса, который следовал по пятам, как будто не понимал, почему вы еще не насыпали ему полную миску корма, и значит ли это, что он наказан.
Все его тревоги улетели, когда в миску упало куча корма, а потом благодарно ткнувшись носом в руку малышки, поспешил к своему завтраку. А вы не стали ему мешать, ведь на кухне уже ждала Соня. Усадив Лилу на высокий стул, попросил: - не вертись, ладно? Падать будет больно. - Она кивнула, но с таким видом, будто сомневалась в твоих умственных способностях. Она ведь уже большая девочка, или это не заметно? - Сонь, нужна помощь? - Подходишь к девушке и целуешь в щеку, заглядываешь через плече, пытаясь увидеть, что она там приготовила.

+5

16

Ощущение, что это луч света в беспросветном пиздеце, тихий островок спокойствия в бурлящем вареве жизни, превратившем нас в бесформенное месиво злобы, обид и по-прежнему безукоризненной привязанности друг к другу. Заслужили ли мы эту передышку? Я пытаюсь не задумываться об этом, но на задворках сознания угнетающей тенью все равно маячит понимание того, что нет. Хватит ли нас надолго, хватит ли в нас этой тихой радости с искренностью улыбок и живостью эмоций. Увы, но тоже нет. Проступающая после ревности и собственничества ненависть сильнее. Но, кажется, никто из нас пока об этом не думает или попросту отталкивает от себя эти мысли.

Бросаю на парня снисходительный насмешливый взгляд, словно говоря, мол, ну да, кухарка, могла бы догадаться. - Познакомишь? - произношу, словно между делом, словно это ничего не значит, словно это очередная шутка или игра, а не сказанный прямыми словами намёк на то, что хочу остаться здесь, с ним. - Смотрите не утопитесь! - Сквозь смех наблюдаю за тем, как Кшиштоф сажает девочку себе на плечи, пока сама быстро забегаю в ванную комнату, чтобы за пару минут привести себя в порядок, а после скрыться на кухне.

Крис не обманул, кухарка, видимо, у него и правда замечательная. Ибо на кухне были все необходимые мелочи для внезапных кулинарных экспериментов. Сам бы он вряд ли стал утруждать себя подобным, поэтому оставалось мысленно благодарить эту святую женщину за стоявшие в холодильники яйца и молоко. Вскоре нашлась и мука, правда ее расположение едва ли было удобным для коротышек типа меня, ибо лежала она на полке почти под потолком. Попрыгав перед открытой полкой и так и не дотянувшись, стул я, в конце концов, решила не подставлять, быстрее было забраться на столешницу, в итоге усевшись на неё коленками, как ребёнок, пытающиеся достать запрещённые ему сладости, пока никто не видит. Кажется, мои потуги в попытках достать муку заняли больше времени, чем приготовление теста для блинов, которое уже было готово к тому времени, как Крис с Лилой пришли на кухню.

- Да, - рефлекторно тянусь к Кшиштофу ближе, подставляя щеку и чувствуя, как его поцелуй мягко щекочет кожу. - Нужна, - макая палец в миску с тестом и протягивая ладонь Копернику, сосредоточенно спрашиваю: - Достаточно сладко? - пока вторая рука приподнимает сковороду, распределяя тесто на её поверхности. Чёртова идиллия семейной жизни, от которой меня воротит, потому что у нас никогда не будет также. Но я не подаю вида, продолжая добродушно улыбаться и мурлыкать себе что-то под нос.

- А когда папа и Кирсти поженятся, мы будем сёстрами? - слышится за спиной тоненький голосок. У меня от одной мысли об очередном замужестве моей ебанутой мамаши пробежал холод по пояснице. Так и не ответив девочке ничего вразумительного, я лишь стушевано улыбаюсь, взглянув в её сторону и увидев, что в попытках дотянуться до лежащего на столе блокнота Коперника, она вот-вот упадёт со стула.

- Ты же сейчас свалишься, - взволнованно вскрикиваю, подбегая к малышке и едва успевая удержать её. Та, кажется, даже не поняла, что произошло. Пока я отвлеклась на Лилу, все радости поварской жизни упали на плечи Криса. - Переверни, когда появятся пузырьки на тесте, ладно? - прошу, особо не рассчитывая на успех, пока усаживаю девочку обратно на стул. - Тебя же попросили не...
- Не вертеться, - заканчивает она за меня, вновь начиная тянуться через весь стол за блокнотом, видимо, в желании оставить в нем свои каракули. Но произносит она это таким тоном, словно не отступится от своего, даже зная, чем может закончится эта затея.
- Неужели я такая же упрямая, - произношу как-то вяло, словно разочаровавшись в самой себе, потому что в явно деструктивном поведении девочку узнаю себя. Ловлю взгляд Кшиштофа, чтобы добавить, что понятия не имею, как он меня терпит, но с языка слетает совсем другое. - У тебя там горит.

+5

17

Хмыкаешь, когда Соня спрашивает о кухарке. Потом, будто между делом: - ее номер на холодильнике. - Даже не задумываешься о том, что девушка могла подумать, что ты пошутил или завел какую-то телку. Это настолько абсурдно, что даже смешно. Но, наверное, Соня права и познакомить надо хотя бы потому, что после этой встречи любые вопросы, а главное ревности - отпадут сами собой. Совсем не помнишь, должна ли она сегодня прийти на работу. Ты за этим не следишь, она сама каждый свой приход отмечает, а твой бухгалтер оплачивает работу по факту. Всем удобно, а тебя эти бытовые мелочи не напрягают. Такая привычка, а она, как известно, вторая натура.

Почему у вас двоих никогда не было такого утра? Даже то время, когда вы жили вместе в Сан Диего вдвоем? Тогда все было еще более неопределенно, чем сейчас? Или тогда вы сами еще не были уверены, что имеет смысл быть друг с другом нежными и смешными? Удовлетворять не только сиюминутные "хочу", но и вообще - планы на будущее. Как будто вы можете стать семьей. Даже самом страшно от осознания, что такая мысль к тебе неожиданно пришла. Странно? Еще как.
Облизываешь палец Сони, думая при этом совсем не о вкусе теста, а о том, как бы сейчас отжарил ее прям вот на этой столешнице, если бы не малая, сидящая за столом. Это останавливало и обламывало. Блять. - Все супер, не знал, что ты так хорошо готовишь. - Для тебя кухня - это место магическое. Ты без посторонней помощи мог приготовить разве что куба либре. А остальное - уже как-то все мимо.
Соня замечает, что Лила начинает крутится на стуле и потому срывается с места и бросается к ребенку. Ты все еще стоишь и глупо смотришь на происходящее. Ох уж эти девочки. Конечно, детской мебели в доме не было никакой. А зачем? Ведь ты не планировал, что у тебя неожиданно появится малыш. До сих пор ты немного в шоке от событий вчерашнего дня. Ночь не особо помогла расставить все по своим местам. Как будто только запутала еще сильнее.
- Ты хуже, - хохочешь, когда Соня удивляется тому, как девочки себя постоянно ведут. Ведут своевольно и упрямо. А тебе и ничего не поделать, кроме как подчиниться и идти у них на поводу. Потому что когда любишь кого-то, подстраиваешься - хочешь того или нет. Само получается. И подстраиваться, и прощать, и идти на уступки. - Горит что? - Поворачиваешь голову по указке, и видишь сковородку, что с этим делать понимаешь интуитивно, но если честно, ты никогда не готовил. Всегда есть повар, мама или очередная баба. - Сооооонь, давай меняться, я не кулинар. - Пока Соня разбирается с малой, пытаешься перевернуть и, конечно, все получается комом. Ну... зато сам.
Твои великие страдания не остаются без внимания, потому постояв у плиты еще секунд двадцать, все-таки выдыхаешь с облегчением, когда девушка приходит тебе помочь. - Не смотри так на меня, мне не нужно уметь готовить... проще заказать. - И пока Соня не рассказала тебе откуда растут руки, и куда их нужно засунуть, спешишь отойти к холодильнику. Достаешь сгущенку и клубничный джем. А еще апельсиновый сок - твой любимый, кстати. Приносишь по очереди это все на обеденный стол, потом стаканы для сока, и только тогда замечаешь, чем увлечена Лила - она вовсю что-то черкает в твоем блокноте.
Блять.
Думаешь, и хорошо, что не говоришь вслух. - Эй, что ты там делаешь? - Голос спокойный, но внутри все кипит от волнения. Подходишь и видишь, как последние стихи почерканы, а в некоторых заштрихованы отдельные слова или даже предложения. Сука. Опять таки, хорошо, что только думаешь, а не говоришь вслух. Вырываешь из детских рук тетрадку и листаешь - еще испорчено несколько стихов, но ничего критичного. Это ты себя так успокаиваешь. Проблема в том, что восстановить стихи не факт, что получится, потому что чаще всего пишешь ты в такое говнино, что на утро не помнишь не только стихов, но и собственного имени.
Как ты сдерживаешься, чтобы не разораться - остается большим вопросом. - Я щас вернусь. - Цедишь сквозь зубы, уговаривая себя, что не случилось ничего страшного. Убеждаешь, но как-то ничего не получается. Совсем. И от этого злишься еще сильнее.

+4

18

Первая рефлекторная реакция – кинуться помогать. Но в последний же момент останавливаюсь, кладя ладонь на плечо Лилы, чтобы та не рыпалась, и, встав в расслабленную позу, скрестив ноги, начинаю пилить Коперника серьезным взглядом, с трудом пытаясь сдержать смех. И, если раньше это, скорее всего, вызвало бы пренебрежение и жалость, с неуместным желанием высказать, что он совсем ничего сам не может, то сейчас вызывает странное умиление, отзывающееся внутри уютным теплом. Мне действительно непривычно чувствовать нечто подобное по отношению к Копернику. Наверное, потому, что он почти не позволяет себе быть таким – непутевым, смешным неряхой –  рядом со мной. Будто ему куда важнее быть серьезным защитником, способным разобраться с любой проблемой, чем показать, что он тоже живой человек, способный на такие простые, бытовые мелочи. С нежной улыбкой я, все-таки, кидаюсь на помощь, смотря на его «творение» с видом гордящейся мамочки. Смотрите, что сделал мой малыш. Но вслух этого, конечно же, не произношу, предвидя его реакцию.
– Ну да, ну да, – сквозь смех на его слова о том, что проще заказать.

Когда же я возвращаюсь к плите, то ухожу в это с головой, начиная пританцовывать под звучащую в голове мелодию. В какой-то момент хочется попросить Кшиштофа включить музыку, но, увлекшись, я тут же забываю об этом. В какой-то момент я наивно ловлю себя на мысли о том, что, возможно, у нас действительно может быть всё так – идеально. По-семейному. Может, когда-нибудь, у меня даже получилось бы научить его готовить. Может, когда-нибудь нас бы связывало нечто гораздо большее, чем случайная ига в кошки-мышки, а за столом так же сидела смешная малышка с копной кудрявых волос. Даже не верится, что я действительно думаю об этом…

И, возможно, всё действительно может быть идеально. Но только не у нас. Разворачиваюсь, едва слышу обращенный к Лиле голос Кшиштофа. Внутри всё сжимает в плотный узел, словно в преддверии чего-то страшного, пока до мозга ещё не доходит, что именно могло произойти, а на лице всё ещё сияет беспечная улыбка. Все меняется в миг – с брошенной Крисом фразой, когда он вырывает из рук Лилы блокнот и удаляется из кухни. Блятьблятьблять. Я ещё не понимаю, что именно произошло, но явно ничего хорошего. Шумно выдыхаю, словно боюсь идти вслед за Коперником. Но, понимая, что других вариантов у меня нет, наскоро выключаю плиту и иду за парнем, по пути подходя к девочке. – Прошу, посиди спокойно, ладно? – и уже выходя из кухни, бубню себе под нос, – а то он нас обеих прибьет.

Чертовы американские горки – эти отношения и жизнь с ним в принципе. Никогда не знаешь, что будет дальше и  провал какой глубины тебя ждет за поворотом. Пора бы привыкнуть. Вот только не выходит. Потому что из раза в раз это выбивает воздух из легких, заставляя сердце колотиться в бешеном ритме от неописуемого страха неизвестности. Именно его я испытываю сейчас.

– Эй, всё в порядке? –нет, не в порядке. И мне давно необязательно спрашивать об этом, чтобы это  чувствовать. Я так и жмусь где-то позади него, переминаясь с ноги на ногу и боясь подойти ближе. Но осторожно и почти бесшумно, всё-таки, подхожу ближе. – Что это? – киваю на блокнот в его руках. Если для меня он был всего лишь лежащей на столе тетрадкой, то для него же явно являлся чем-то большим, судя по его реакции, запоздало считывая которую, я вдруг понимаю, что никогда не лезла в его вещи, никогда не интересовалась какими-то памятными безделушками или чем-то подобным. Не потому, что мне неинтересно, а потому, что это его и только его. Но у нас, конечно, разные взгляды на личное.

+4

19

Сохраняй спокойствие, Кшиштоф, даже когда внутри взрываются вулканы и хочется разразиться тирадой о том, что чужие вещи трогать нельзя. Просто возьми себя в руки и молчи, ты же взрослый, а она - нет. Не начинай кричать на малую, лучше просто - уйди. Поори в подушку, а лучше, когда скрываешься за поворотом - ударь в стену кулаком, будто разбивая о нее всю свою злобу. На самом деле, с ней не так легко справиться. Боль, которую чувствуешь при ударе, не перекрывает раздражение и негодование. Ты все еще зол. Ты все еще внутри себя кипишь, как чайник, который забыли убрать с плиты, но носик не закрыли. Чайник кипит, а жильцы спокойно спят.
Когда случится пожар?
В голове буквально взрываются злые мысли, рискующие разлететься не менее опасными и болезненными осколками, задевая всех в этой прекрасное утро. Тебе бы сейчас вылить это все куда подальше, но не на окружающих. Соне бы остаться с Лилой и не подходить. Ведь чем ближе к взрыву, тем опаснее последствия. А она - наоборот бежит в самый эпицентр. Все ближе и ближе к тебе. Ты не выдерживаешь: - Нет, блять, ничего не в порядке. - Первые осколки прямо в цель. Соне не стоило останавливаться так близко. - Конечно, ты не знаешь что это. Ты хоть что-то обо мне знаешь? - Разворачиваешься резко, идущая следом девушка врезается в тебя, а ты хватаешь за руку, не позволяя отстраниться. Наклоняешься ниже, нависаешь над Соней: - а ты возьми и почитай. - Вручаешь ей белую с красными полосами тетрадь, - давай, открой и посмотри. - В твоем доме масса блокнотов, тетрадок и книг. Валяются везде, только домработница их расставит по местам, как ты умудряешься их опять разнести и забыть где угодно. Если просматривать каждую, то можно заметить, что ты ведешь их - каждую - как личный дневник или черновик и только эта конкретная тетрадь для стихов. Электронного варианта этой - пока нет. Стоило бы уже давно завести себе документ на ноуте и писать все там, делая резервные копии. Но вместо этого, пишешь в тетради, а потом удивляешься, почему работа нескольких месяцев под угрозой.
Ты головой понимаешь - Лиля просто ребенок, но вот чувства живут в отрыве от разума. Чувствам нужно выпустить пар.
Заходишь в открытые двери ванной и включив холодную воду, опускаешь голову под струю. Хочется почувствовать хоть что-то кроме ярости. Хочется что-то разбить, уничтожить или сжечь. Хо-чет-ся. И в данный конкретный миг делаешь все, чтобы перебороть себя - вызов принят. Присутствие Сони не помогает нихуя.

- Я тебе говорил - я собрался издаваться. Вот это, блять, все, что было. - Рычишь, выключая воду. Берешь синее полотенце и тщательно вытираешь голову. Ощущение, словно ты словил приступ окр - не можешь остановиться. Неужели, ты намерен вытереть всю воду с волос? А, может, вместе с волосами и кожей стереть? Останавливаешься только когда ощущаешь девушку рядом.
Внутри буквально мечется маленький зверек - сомнение. А сможешь ли ты восстановить все стихи так, как они были? Вспомнить нужные слова. Найти их заново. Страх и сомнение сковывают цепью, заставляют чувствовать неуверенность и отчаянье. Ты ненавидишь при ком-то показывать это. Быть уязвимым и таким... жалким, что ли. Таким - не собой. Интересно, Соня видит, какой ты сейчас? Видит ли она, что стихи - это лучшее в тебе, но и самое ранимое. Самое личное. - Мне надо побыть одному. Я, алкоголь и стихи. - Тяжело высказаться так, чтобы не обидеть и не оттолкнуть. Вы об этом даже не думаешь, но когда видишь в зеркальном отражении лицо Сони, добавляешь: - я не гоню вас, понимаешь? Просто... мне надо попытаться все восстановить. И дело даже не в издательстве. - Ты мог подарить эти стихи Камили, мог отдать их молодой перспективной группе, мог сжечь в приступе гнева, но ты решил напечатать. Ты решил открыть свою душу. Может, не продастся ни один экземпляр. Может, люди будут разбирать их и требовать еще. Никто не знает, все-таки поэзия - это не проза. Никто не может предугадать, но все это - не ради денег или известности. Все это ради себя.
Только ради себя.
И плевать, насколько это все - эгоистично.
- Мне нужно побыть одному. Извини. - В голове не было ничего, только пульсирующий страх, злость и отчаянье. Вот только чего больше - не понятно.

+3

20

Не стоило этого делать: идти за ним, распыляясь на банальность клишированных фраз. Но вряд ли бы я смогла поступить иначе, даже зная наверняка, к чему это приведет. Упираюсь в его тяжело вздымающуюся от злости грудь, когда он резко разворачивается, обращая в меня всю свою злость. Я прогибаюсь под её натиском, чувствуя, как понимание в моих глазах меркнет с каждым его новым словом. Хочется отойти, вновь выстроить границы и столь необходимую сейчас дистанцию, в попытках защититься от незаслуженной, летящей в меня стрелами, злости. Но он держит крепко, не ослабевая хватку и не давая двинуться, заставляя смотреть на него с непониманием и настороженностью. Неохотно принимаю из его рук тетрадь, как что-то чуждое, что-то, что не хочу и не должна видеть. Руки дрожат в отторжении, когда он, все-таки, впихивает тетрадь мне в руки. Я начинаю пролистывать. Страница за страницей. Взгляд хаотично скачет от строчки к строчке, не складывая слова в предложения, не находя смыслов, потому что в голове всё это время звучит напряжённый голос Кшиштофа, мешающей зародившейся на подкорке мысли о стихах, которые он пишет, о перечеркнутых, возможно утерянных строчках. Я понимаю всё это, но…

Но вот только под рёбрами зреет что-то горькое, остро напоминающее привкус обиды на то, что он даже не пытается унять приступ гнева, словно приплетая и меня в его причине и неизбежно срываясь. Срываясьсрываясьсрываясь. На меня. Так будет всегда, ты же понимаешь это?

Ладно, – коротко и резко. Без понимания в голосе, без доброй улыбки, без принятия в глазах. Пока он ловит меня в отражении в зеркале. – Ладно, – повторяю зачем-то, заставляя быть мягче, тише, сговорчивее. Но не выходит – голос по-прежнему холодный и острый. Сталь ножа, вонзенная ему в спину, пока он просит понимания. Но я не могу. Не сейчас. Бросаю на него короткий взгляд, отталкиваясь от дверного косяка, на который опиралась всё это время, и ухожу, равнодушно бросая тетрадь на кровать.

Внутри всё застыло. Словно кто-то облил нутро жидким азотом, обратив всё безжизненную глыбу льда. Но это лишь попытка сдерживать всю ту обиду, что кипит внутри и шевелится, пытаясь прорваться из-под корки льда, беспощадно ломая её. Я застываю на пороге кухни, вперив взгляд в одну точку и пытаясь не думать, пока все мысли заняты отчаянным желанием разнести всё к чертовой матери. Но вот взгляд цепляется за по-прежнему беспечно сидящую за столом Лилу и я шумно выдыхаю, заставляя себя успокоиться. Хотя бы на время. – Знаешь, может в парке позавтракаем, что скажешь? – она долго смотрит на меня, словно взвешивая все за и против, как совсем взрослая, что заставляет улыбнуться, и, наконец, соглашается, самостоятельно спускаясь со стула и бодро топая в комнату, чтобы собраться.  Оставаясь одна, я шумно выдыхаю и закрываю глаза.
А Крис пойдет с нами? – слышно из комнаты со странной надеждой, будто ей очень хочется, чтобы он тоже пошел. Блятьблятьблять. Сжимаю кулаки от злости, едва сдерживаясь, и заставляю себя налепить на лицо фальшивую улыбку.
Нет, ему надо поработать, – бросаю ей в ответ, пытаясь не задумываться ни о смысле сказанного, ни о Кшиштофе. Помогая малышке собраться, прошу подождать в прихожей, чтобы наскоро собраться самой и уйти. Подальше и поскорее. Потому что трясет изнутри от нежелания находиться с ним даже в одной квартире.

Вдыхаю полной грудью, когда мы оказываемся в парке. Слух ласкает шум фонтана, чей-то смех, детские крики. Волосы треплет слабый ветер, отзывающийся прохладой в тени деревьев. И меня постепенно отпускает. Мы сидим на лавке, пока Лила с аппетитом уплетает вафли, а мне кусок в горло не лезет. Лишь безумно хочется курить. Искоса смотрю на неё, понимая, что одна просто не вывезу. Потому что хочется орать, биться в истерике и плакать, а надо быть понимающей, доброй и милой. От чего становится тошно.

«Можешь приехать?»
«Где ты?»

Набираю наскоро адрес и откладываю телефон, смотря на Лилу, которая уже успела всё умять. Идти куда-то не хочется, сидеть и пялиться на неё – тоже. Поэтому с улыбкой спрашиваю про её отца, где они живут, чем он занимается и всё такое. Мне не особо интересно, но хочется заняться мысли хоть чем-то, помимо человека, который и так там безвылазно сидит.

Проходит около получаса. За нашим незатейливым разговором я успеваю узнать, что новый мужик Кирсти, видимо, не так уж и плох. Девочка просит поиграть с другими ребятами, что с криками носятся вокруг фонтана, я не нахожу причин отказать, лишь прошу не лезть в воду и не убегать далеко, и, наконец, расслабляюсь, чувствуя, как лицо становится каменным, когда перестает скрываться за маской дружелюбия. Прикрываю глаза. Лишь на секунду. Словно пытаясь урвать у реальности момент покоя, как носа касается что-то холодное и влажное. Резко дергаясь, открываю глаза, снизу вверх смотря на протягивающего мне мороженое Скотта.
– С шоколадной крошкой, как ты любишь.

Какое-то время мы сидим в полной тишине. Он боится лезть. А я боюсь начинать, потому что знаю, что сорвусь. Поэтому мы молча наблюдаем за людьми вокруг, периодически кивая в чью-то сторону, будто говоря, глянь, какой смешной пес, какая милая пара, какой невоспитанный ребенок… Постепенно мы переходим с языка жестов на живую речь, пока он не спрашивает в лоб, что, всё-таки, случилось.

Коперник случился, – по выражению лица Скотта понятно, что ничего другого он и не ожидал. – Наорал на меня, что я ничего о нем не знаю, и попросил оставить его одного, – сумбурно вываливаю на него какую-то едва ли схожую с правдой выжимку утреннего разговора. – Ладно, на самом деле просто мелкая влезла в его тетрадь со стихами, накалякала там своих каляк, и он поэтому психанул. Не думай, что я услышала только то, что касалось непосредственно меня. Нет. Просто… , – прерываюсь, замечая, как тон голоса становится выше, а речь быстрее, – просто он сам выбрал сюда приехать. Сам добивается непонятно чего. А теперь, когда ничего не получается, такое ощущение, что он винит во всем меня, – затыкаюсь, в принципе, не ожидая никакого ответа, но удовлетворённая возможностью вывалить весь этот мусор из мыслей.

И что мы чувствуем?
Мы…. Чувствуем чувства, – замолкаю, словно пытаясь подобрать нужные слова, но в итоге лишь натыкаюсь на осознание, что даже не понимаю, толком, что именно чувствую. – И они нам не нравятся, – вот и весь вывод, который можно сделать из всей этой ситуации. – Ты когда-нибудь был в нормальных отношениях? – спрашиваю зачем-то, поднимая на него почему-то удивлённый взгляд, как  будто до меня дошла какая-то поразительная мысль.
– Нет. Я же говорил, что вся лабуда не для меня, – он улыбается, но я знаю почти наверняка, что его интересует вопрос, как я-то во всё это умудрилась влезть.
Ну, вот я, кажется, начала тебя понимать, – неловко пожимаю плечами.
Останетесь дома сегодня? – спрашивает после долгой паузы, кивая на Лилу.

Поднимаю на него взгляд – сконфуженный, непонимающий, потерянный. Все эти чувства, вызванные одним простым словом «дом», перемалывают меня в труху. Ведь у меня и дома-то нормального нет. Никогда не было. И, наверное, уже не будет, потому что любые попытки наладить собственную жизнь и исправить хоть что-то оборачиваются крахом. Словно всё идет против меня и не по моей вине. Пытаюсь отгородиться от этих мыслей, но они сильнее. Они переламывают, как хилую, сухую ветку. Кажется, внутри слышен этот хруст. От него глаза наполняются слезами и в попытках спрятать это, я утыкаюсь в плечо Скотту, жалобно всхлипывая. Тот от неожиданности не знает, что делать, и неловко треплет меня по макушке. – Извини. Просто заебалась.

Слух улавливает громкий смех Лилы, которая смотрит в нашу сторону и машет рукой. Эта беспечность маленькой девочки заражает. Ни проблем, ни забот. И улыбка до ушей. Я бездумно вскакиваю, переминаясь пару секунд с ноги на ноги, и срываюсь с места, разгоняя голубей вместе с девочкой. Те разлетаются в разные стороны от такой наглости, но тут же, кучкуясь, садятся обратно. Я смеюсь над этой глупостью – гонять голубей, когда твоя жизнь трещит по швам. И плюю на мысли об этом, вновь срываясь с места. Лишь бы ни о чем не думать. И ни о ком.

+3


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » завтра мел исчезнет в лужах


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно