внешности
вакансии
хочу к вам
faq
правила
кого спросить?
вктелеграм
лучший пост:
тео джей марино
То что сейчас происходило было похоже больше на страшный сон, чем на реальность... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 33°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » car crash;


car crash;

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

https://i.imgur.com/X4X8GHR.jpg// miya brothers

[NIC]Atsumu Miya[/NIC][STA]моё очко чует подвох[/STA][AVA]https://i.imgur.com/CwyoQQT.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]АТСУМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка Старшей школы Инаризаки, связующий.[/LZ1]

Отредактировано Raphael Suarez (2021-05-24 09:39:13)

+2

2

«Где ты?» - до начала тренировки десять минут, ребята уже в зале, Тсуму - на скамье в раздевалке тупо пялится в экран смартфона и ждет, когда брат прочитает сообщение.

«Не желаешь почтить нас своим царским вниманием?» - до начала тренировки четыре минуты и тридцать, двадцать девять, двадцать восемь... Сообщение все еще не прочитано.

«Придурок» - свисток тренера ознаменовывает начало тренировки, и Тсуму нервно щелкает по кнопке блокировки. Смартфон остается поверх скомканной одежды на следующие полтора часа. Атсуму на полтора часа остается с тоскливым чувством одиночества и абсолютной рассеянностью, что заметно отражается на подачах и приемах. Кита смотрит не предосудительно, но время от времени хмурит тонкие брови; Суна недовольство выражает открыто, но без агрессии: третий мяч мимо пролетает, кретин, сколько можно?

У Атсуму без близнеца не получается ровным счетом ничего. Атсуму без брата не может собраться с мыслями, взять себя в руки и играть нормально. С Атсуму это происходит вот уже несколько месяцев. Каждый раз, каждый гребаный раз, когда Осаму не приходит на тренировки и игнорирует сообщения [Тсуму страшно не любит, когда его игнорируют], от превосходного связующего остается одно только название.

Кита пытается выяснить причины.

Ките не нравится, что в ответ младший Мия отмахивается и бормочет, что все нормально. «Все нормально» - это когда ты соответствуешь статусу лучшего школьного связующего Японии; «все нормально» - это когда ты думаешь о волейболе, а не о том, что долбаный Осаму невесть где пропадает и непонятно чем занимается; «все нормально» - это когда ты не влюблен в родного брата. Любовь, выходящая за рамки родственной - это далеко, мать вашу, не нормально. Это абсурдно. Это неправильно. Это недопустимо.

Атсуму думает об этом, когда ударяет ладонью по мячу и отправляет его в аут. Мысли с действительностью не вяжутся, уровень игры демонстрируется заметно ниже среднего, эмоции захлестывают с интервалом в семь-десять минут. Кита сильнее хмурит брови и взмахивает рукой, беззвучно прося Ринтаро повременить с подачей. У Киты на лице все написано, и Атсуму закатывает глаза: я знаю, что ты собираешься сказать, капитан.

- Иди домой, - спокойно и ровно - как, впрочем, всегда. Тон, не терпящий возражений, проезжается вдоль позвоночника неприятным холодом. Тсуму коробит; взгляд провинившегося ребенка врезается в едва заметные щели между паркетной доской волейбольной площадки. - поешь нормально, выспись. Приведи себя в порядок.

Усмешка кривит губы непроизвольно.

Мия не знает, в какой именно порядок должен себя привести. Как этот порядок отыскать, когда все вращается вокруг Осаму. Точнее, вокруг его отсутствия.

- Со мной все нормально, - не слишком уверенная попытка возразить. Шинске скрещивает на груди руки - и это не то, чтобы хороший знак. Шинске слышал это фразу примерно... сколько? Десять раз? Двадцать? Педантичный во всем капитан успевает сбиться со счету примерно на пятый.

- Иди, - повторяет терпеливо и обстоятельно. Тихо посмеивающийся в стороне Ринтаро готов поспорить, что еще немного - и Кита выведет Тсуму из зала за руку.

***

В большом доме тихо. Мия бросает спортивную сумку у порога, раздраженно отпихивает ногой в сторону и первым делом идет в комнату. Школьная форма аккуратно сложена, учебники стопкой лежат на письменном столе, на полях раскрытой тетради по математике Атсуму пишет неровными иероглифами «кретин».

Осаму возвращается только спустя сорок минут.

- Почему ты снова пропустил тренировку? - без лирических отступлений. Парень скрещивает руки на груди и прижимается плечом к косяку межкомнатной арки, пока брат возится со шнурками у порога. - И не ответил ни на одно сообщение? - я волновался, придурок, - но об этом Саму знать необязательно.
[NIC]Atsumu Miya[/NIC][STA]моё очко чует подвох[/STA][AVA]https://i.imgur.com/CwyoQQT.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]АТСУМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка Старшей школы Инаризаки, связующий.[/LZ1]

+2

3

Латте с имбирным сиропом настолько горячий, что обжигает; Саму шипит от мелкой неприятной боли, концентрирующееся на кончике языка, и морщится, ловит озадаченный взгляд баристы – невкусно? – и быстро спохватывается, поясняет, что очень вкусно, просто неожиданно горячо. Бариста – миловидная девушка с россыпью веселых веснушек на щеках – извиняюще улыбается и растерянно жмет плечами: простите. Саму улыбается в ответ и, расплатившись, выходит из головного корпуса университета Кобе. Он ходит сюда дважды в неделю на протяжении месяца и в просторной светлой аудитории слушает сухопарого мужичка лет пятидесяти в больших круглых очках. Он с видом президента всея вселенной рассказывает о бизнесе. Именно бизнесом хочет в будущем заниматься Осаму. Не волейболом.

В просторной светлой аудитории просторно и светло, но чертовски холодно, поэтому каждый раз после лекции Осаму заходит в кафе, безмятежно посапывающее  на первом этаже университета в ожидании клиентов, и берет кофе. Сегодня – это двойной латте с имбирным сиропом, потому что Осаму замерз совсем, под конец лекции он даже пальцев не чувствовал и все ждал, когда изо рта пойдет густой серый пар.

Не заболеть бы.

В просторной светлой аудитории чертовски холодно, потому что сломались три обогревателя из четырех. На прошлой неделе их обещали починить в ближайшее время: «когда кто-то умрет от переохлаждения – вот тогда и приходите, что вы, в самом деле, как дети малые».

На улице тепло, почти что жарко; пялящее солнце и горячий кофе согревают быстро, и вот Саму уже хочется обратно в аудиторию, где просторно, светло и чертовски холодно.

До дома он добирается на метро, потом надо сесть на автобус, идущий до частного спального сектора, но Саму его игнорирует и идет пешком. Полчаса спокойным прогулочным шагом – то, что доктор прописал, для того, чтобы проветрить голову, осмыслить лекцию и разложить все по полочкам. Мозг ведь, он, как желудок, ему тоже необходимо время, чтобы переварить полученное.

Возле дома он заворачивает в местный небольшой магазинчик и покупает сладостей к чаю для себя любимого. О брате он не заботится – пусть сам о себе заботится, в конце концов, родители выделяют им одинаковое количество карманных денег, и Саму не собирается тратить их на брата. Благодарно кивнув кассирше, Саму ступает теперь точно домой. Он отворяет дверь, заходит в коридор, ставит пакет со сладостями на трюмо и ловко приседает, чтобы разуться. Со стороны гостиной комнаты слышится копошение; Саму, когда поднимает голову на звук, встречается взглядом с братом. Он стоит, опершись плечом на косяк, и выжидательно смотрит сверху вниз. Че пришел? Че надо?

— А? — не сразу отражает Саму и еще какое-то время смотрит на брата, как баран на новые ворота. — Я же тебе говорил, что теперь хожу на курсы, — хмурится он и стаскивает, наконец, кроссовки с ног, метко бросает их на положенное место, — или не говорил? — он, если честно, не помнит, кого удостоил подробностями из собственной личной жизни, а про кого забыл.

Недоразумение на физиономии брата быстро сменяется негодованием, и Осаму понимает, что про слона-то он и забыл. Весьма непредусмотрительно с его стороны; сейчас учинится скандал.

— Ну, теперь ты знаешь, — спокойно говорит Саму и ровно жмет плечами. Он поднимается с корточек и равняется с братом, непринужденно смотрит в глаза. — Два раза в неделю я езжу в университет, слушаю лекции по бизнесу, поэтому и не могу присутствовать на тренировках. В понедельник и в четверг, — он подхватывает с трюмо пакет со сладостями и топает на кухню. Чувствует, что Тсуму плетется следом, и возмущенно дышит в затылок; все равно, что с раздразненным чихуахуа жить.

— Я ведь не собираюсь всю жизнь играть в волейбол, — все тем же спокойным голосом поясняет Саму и отворачивается к холодильнику, открывает дверцу и взглядом пытается нашарить что-нибудь съедобное и, желательно, не облизанное Тсуму. Есть у него дурная привычка – открыть, понюхать, попробовать, возмутиться – фу, какая гадость! – и положить обратно.

[NIC]Osamu Miya[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/sBdWAxM.jpg[/AVA] [LZ1]ОСАМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка академии Инаризаки, член волейбольной команды, доигровщик; [/LZ1][STA]хочу сыр косичку[/STA][SGN] https://i.ibb.co/wJQ6WPj/1.gif [/SGN]

Отредактировано Lis Suarez (2021-05-24 16:25:44)

+1

4

Осаму чувствует себя вполне вольготно. Атсуму, словно внося в размеренность брата коррективы - напряженно и нервно. Не уравновешивает, а дестабилизирует, тем не менее находя и здравую долю абсурда. Из складывающейся картинки ему нравится то, что с братом все в порядке - и это единственное, что во всем происходящем имеется хорошего.

- Ты делаешь что? - тупо переспрашивает, поглядев на парня исподлобья. - Лекции по бизнесу? - хочется рассмеяться, но смешного здесь ровно ничего. Атсуму подсознательно готовился к тому, что рано или поздно придется затронуть тему их далеко не совместного будущего; Атсуму прислушивался к голосу разума, но оставался глух к советам, в которых подавляющим большинством было «один» и «сам»; Атсуму не хотел думать о том, что брат может поступить так.

Но брат может.
Более того, брат именно так и поступает.

- Я ведь не собираюсь всю жизнь играть в волейбол, - брошено так спокойно, так беспечно, что аж бесит. Тсуму, замерев и обомлев от услышанного, несколько следующих секунд смотрит в спину брата, усердно ищущего что-то в холодильнике. Мысли теряют всякий порядок, чувства обостряются, переплетаются в ядреную смесь и жгучим раздражением курсируют по венам. Младший Мия пренебрежительно морщится, вздергивает левую сторону верхней губы и хмыкает. Вот, значит, как? Вот, значит, что ты решил, не удосужившись обсудить все с родным братом.

Пугает и злит одновременно не столько осознание, что Осаму так легко и просто отказывается от волейбола, сколько осознание, что Атсуму во всей этой ситуации отводится роль самого последнего человека, с которым следует что бы то ни было обсуждать. Это уязвляет. Это оставляет неприятный осадок и до боли сжимает грудную клетку, выбивая из легких остатки кислорода. Ко всему прочему прибавляется эта жуткая влюбленность, эта страшная потребность, эта ужасающая зависимость. Атсуму ломает невидимые грани и ощущает, как ломается сам, как ломаются выдержка, терпение и здравый смысл.

Они часто дерутся, постоянно соперничают, доводят своими перепалками окружающих, но никогда всерьез не ссорятся. И никогда всерьез друг другом не пренебрегают... не пренебрегали до недавнего, судя по всему, времени. Тсуму чувствует что-то паскудное, липкое, скользкое. Возможно, так и происходит, когда в голову невольно закрадываются мысли о том, что никому ты фактически не сдался.

- Приятно осознавать, что в этом доме тебя ценят и считают нужным с тобой посоветоваться. - едкое замечание, насквозь пропитанное неприкрытой иронией, разбивается о спину Саму, все еще копошащегося в недрах холодильника. - Спасибо, что посвятил меня в свои грандиозные планы не перед самым выпуском. Очень великодушно с твоей стороны, - почти что выплевывает каждое слово, не желая следить за языком. Не исключено, что впоследствии о собственных поступках пожалеет, но сейчас это кажется слишком незначительным. - ой, извини, ты ведь и не собирался ничего рассказывать, - нервный смех, отвратительно скребущее нутро чувство беспомощности, злость. - и правда, зачем? Я же всего лишь твой брат. - всего лишь брат, - эхом сквозит в сознании, ударяется о стенки, вонзается в подкорку миллиардом острых игл. Всего лишь брат - не то определение, которое Атсуму хотел бы на себя примерять. - Уверен, что в твоем градуированном списке важности я занимаю минусовую позицию.

Вместе со злостью по венам растекается обида - и это не те чувства, которым Атсуму хотел бы самозабвенно поддаваться. Но он поддается. Упивается ими - жадно и с небывалым энтузиазмом.

Вы всегда должны оберегать друг друга, - мягкие, но поучительные слова матери, ласково поглаживающей по волосам левой рукой, а правой - обрабатывающей полученные в ходе очередной драки ссадины. Им по шесть лет, они энергичные и непреклонные в своих желаниях, шумные и снова не пришедшие к единому мнению, отчего мордобой и начался; им по шесть лет, и любые конфликты теряют свой смысл уже через десяток минут, а Тсуму предлагает Саму побросать мяч на заднем дворе.

Вы же братья, - в чем конкретно сейчас Атсуму сильно сомневается. Скорее, он чувствует себя посторонним человеком, недостойным внимания Осаму, который даже сейчас едой заинтересован больше. Забавно.

- Что еще ты мне не рассказал?
[NIC]Atsumu Miya[/NIC][STA]моё очко чует подвох[/STA][AVA]https://i.imgur.com/CwyoQQT.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]АТСУМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка Старшей школы Инаризаки, связующий.[/LZ1]

+1

5

Из холодильника Саму достает все для сэндвичей – хлеб, который приходится зажимать зубами, копченое мясо, сыр и зеленый салат. Со всем этим добром он замирает, когда со спины слышит мрачный голос брата, и медленно выпрямляется, разворачивается и смотрит на Тсуму исподлобья, взгляд одновременно непонимающий – и понимающий все. Волейбол для Тсуму – больная тема, и каждый раз, когда Саму вскользь сообщал, что не собирается перебрасываться мячом до преклонного возраста, Тсуму, сам о том не подозревая, быстро переключался, менял темы для разговора или предпочитал рассматривать шнурки на кроссовках. Он не слушал – не хотел слушать, не по собственной воле, а против нее; его нежелание работало на уровне инстинктов: слышишь подозрительные звуки – беги. Мысль о том, что его брат, самый близкий и родной человек, однажды отдалится, отторгалась им, как опасная для жизни инфекция.

Люди всегда страшились неизвестности, поэтому избегали ее, обходили стороной или предпочитали игнорировать; для Тсуму волейбол без брата – звенящая неизвестность, и он боится ее, как пожара, потопа или даже самой смерти. Тсуму не виноват в том, что не слушал; Саму виноват в том, что не заставил слушать.

И все же… они – взрослые люди.
И у каждого из них своя голова на плечах сидит.

Саму устало прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Он захлопывает холодильник ногой и отстраняется – пока только в пространстве  – кладет продукты на большой обеденный стол. Слышится шорох целлофана, и он на брата действует, как красная тряпка на быка. Агрессией Тсуму сейчас можно камни в крошку крошить.

— Ты драматизируешь, — хмыкает Саму и, упершись вытянутыми руками в поверхность стола, смотрит на брата спокойно и ровно. — Я говорил тебе, что не собираюсь заниматься волейболом после школы. Ты не слушал, — вообще-то, «извини, что не вдолбил эту информацию в твою голову раньше» звучит немного иначе, но когда один брат злится, второй злится тоже. Это как рекурсия, как второе дно, как кольцевая в метро, и концов уже не найти, конца тоже.

В глаза напротив Саму смотрит долго, серьезно и холодно. Тсуму в ответ только больше заводится и не сдерживается – срывается на крик. Давай, обвини меня во всех смертных грехах – и в теракте одиннадцатого сентября обвини тоже, почему бы и нет; Саму хмурится и напрягается, чувствует, как волна негатива вздымается и скалится, захлестывает, накрывает с головой. Зубы сжимаются сами собой, кулаки тоже, желваки ходуном ходят от нарастающего раздражения.

Не тебе мне говорить об ответственности, болван. Не тебе, в котором ее уровень болтается где-то на уровне ахиллесовых сухожилий. Воистину, самое слабое место.

— Забей, — обреченно выдыхает Саму и отмахивается от брата, как от надоедливой мухи. Тсуму в последнее время сам не свой – нервный и напряженный, агрессивный и бесконечно капризный, он впадает в уныние – или того хуже, в истерику – по любому поводу. Без повода тоже. От него хочется держаться подальше, что Саму и делает. — Когда успокоишься – тогда и поговорим, — хотя самое важное он уже сказал. Я играю с тобой в волейбол только до окончания школы, чувак, тебе это придется понять. И принять. У тебя своя жизнь, у меня – своя, и то, что мы – близнецы, не означает, что мы обязаны все делать вместе до самой смерти. Ты не обязан подстраивать свои интересы под мои. Но и я прогибаться под тебя не должен.

Под испепеляющим взглядом брата Саму ловко прихватывает с собой зеленый салат и отворачивается,  приближается к раковине и включает смеситель, ополаскивает веселые светло-зеленые листья прохладной водой. Беззаботное журчание перекрывает голос брата, но Саму все равно слышит последний вопрос – читай – наезд. Его плечи снова напрягаются, спина тоже, и вообще весь Саму сейчас больше походит на донельзя натянутую гитарную струну, того гляди, лопнет.

— Че ты от меня хочешь? — голос звучит громче, чем того требует ситуация, и раздраженнее. — Извини, что забыл сказать про курсы. Остальное – не твое дело.   

[NIC]Osamu Miya[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/sBdWAxM.jpg[/AVA] [LZ1]ОСАМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка академии Инаризаки, член волейбольной команды, доигровщик; [/LZ1][STA]хочу сыр косичку[/STA][SGN] https://i.ibb.co/wJQ6WPj/1.gif [/SGN]

Отредактировано Lis Suarez (2021-05-26 12:12:35)

+1

6

Арьергард рациональной действительности - желание послать брата ко всем чертям. Сделать больно, заставить почувствовать то же самое. Но Атсуму не может. У Атсуму не хватает смелости, недостает решимости, чтобы поступить так с человеком, который важен. И дьявольски необходим.

У мыслей о Саму всегда есть какая-то крайность, острое лезвие и условная борьба. У возводимых цитаделей Тсуму всегда есть невидимая брешь, через которую хлипкие мосты возводятся снова и снова.

Но не сегодня.

Сегодня по отделанному под мрамор полу расползается полоса отчуждения. Он почти четко осязает въедающееся в сознание «иди в черту, придурок»; ему все еще не хватает смелости, недостает решимости, чтобы ответить взаимностью, добиться результата, способного удовлетворить растущую обиду, заметить во взгляде Осаму такое же паскудное, липкое, скользкое.

«Иди к черту, придурок» - не озвученная вслух фраза, а прожженный красноречием жест, безобидный и обыденный только на первый взгляд толчок: не видишь разве, что листья салата для меня важнее? Атсуму снова чувствует себя посторонним. Осаму отстраняется слишком легко, слишком просто и для других - незаметно. Но младший-то видит; хотел бы не замечать и жить себе спокойно, но замечает. Омерзительно, что все это превращается в какой-то цирк. Еще больше омерзительно - главным клоуном Тсуму выставляет себя сам. Даже помощи не просит.

«Остальное - не твое дело» - правда редко бывает приятной, верно? За арьергардом рациональной действительности - разруха и поле боя с усопшими надеждами на благополучный исход. Атсуму злится. Злость мешается с разбитостью и утомительным чувством брошенности. В этом мало приятного, но игру он затеял сам. Можно было бы свести все в шутку, обернуть в несколько слоев лживого «все нормально», как он привык делать на тренировках, когда пытливый взгляд Шинске с педантичным укором провожает летящий прямиком в аут мяч. «Все нормально» - это когда ты не пренебрегаешь возможностью решить проблему наиболее мирным путем; «все нормально» - это когда ты не чувствуешь себя ничтожным. Все остальное - шаткая реальность, в которой ничего нормального нет совсем.

- Хватит вести себя так, будто тебе плевать! - Атсуму оказывается рядом слишком стремительно, хватает брата за грудки слишком резко, сминая пальцами края олимпийки, поддевая ткань футболки. Хочется изо всех сил встряхнуть парня, выдворить из его головы все эти жутко раздражающие мысли, выгнать убеждения в том, что в конечном итоге они непременно должны разойтись.

По факту - Атсуму ведет себя куда хуже, но понимать и принимать это отказывается. Хищно вьющиеся эмоции перекрывают здравый смысл, вытесняют, мглистыми, яростными порывами заполняют собой все. Пальцы сжимаются до побелевших костяшек, - Мия, с силой тряхнув, толкает брата, вжимает лопатками в пошатнувшийся холодильник и смотрит так, словно в чужом взгляде можно отыскать смирение.

Нельзя.
Нереально.
Невозможно.

- Я не могу играть, пока тебя нет. Я не могу давать нормальные пасы, пока тебя нет. Я не хочу это делать, пока тебя, блять, нет! - встряхивает, тянет на себя, чтобы через мгновение снова остервенело вжать брата в холодильник. Он наверняка ударяется спиной, - плевать; Он совершенно точно не останется равнодушным к рукоприкладству, - тоже плевать. Атсуму всегда заводится с пол-оборота. Атсуму не умеет в контроль, не может приструнить разъедающие сознание мысли о возможном конце. В истинном положении вещей - к возможному концу он энергично идет прямо сейчас, обрекая себя на досадное, тоскливое чувство одиночества.

Саму терпеть не станет, - это понятно без тянущихся позади семнадцати лет жизни под одной крышей. Саму ответит и окончательно вобьет в расшатанное состояние брата острый гвоздь собственного рационализма. И разобьет нос - в лучшем из худших вариантов. Тсуму обычно действует на опережение и бьет первым. Кулаки объясняют доходчивее слов, но сегодня что-то идет не так.
[NIC]Atsumu Miya[/NIC][STA]моё очко чует подвох[/STA][AVA]https://i.imgur.com/CwyoQQT.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]АТСУМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка Старшей школы Инаризаки, связующий.[/LZ1]

+1

7

Тсуму знает родного брата, как свои пять пальцев, еще лучше он знает, что терпение Саму вовсе не резиновое, что рано или поздно он сорвется и съездит массивным кулаком по смазливой физиономии горе-родственничка. И, несмотря на это, он с мазохитским удовольствием продолжает подливать масла в разгорающийся огонь раздражения, продолжает расшевеливать тлеющие угли гнева и злости.

Твою мать, Тсуму, ты че, бессмертный? Или на последней тренировке мяч в затылок прилетел настолько сильно, что ты лишился последних извилин? Или че?

— Да ты охренел что ли? — вскидывается Саму, когда спиной впечатывается в холодильник. Соприкосновение настолько сильное, что в морозилке что-то с сердитым грохотом падает, а на полках самого холодильника возмущенно гремят бутылки с газировкой. Но Тсуму не слышит, опять не хочет слышать, и только сильнее хватает брата за грудки. — Отвали от меня, кретин!

По-хорошему Тсуму не хочет, значит, будет по-плохому; Саму ответно хватает брата за грудки и с силой отшвыривает от себя. Тсуму встречается спиной с ребром обеденного стола, он обиженно скрипит металлическими ножками по керамическим плитам пола.

Вообще, драки братьев – это что-то настолько привычное, что обыденное, в академии никто даже внимания не обращает на постоянные потасовки, разве что Суна следит за ними через экран смартфона, и то в последнее время все реже и реже, неохотнее и ленивее. Команда, одноклассники и преподаватели прекрасно знают, что братья помашут кулаками и успокоятся, это ведь у них ежедневная традиция, неизменная и обязательная. Но здесь и сейчас, в этой светлой просторной кухне, все не так. Это не привычная перепалка, которая выльется в безобидные оскорбления; это не обыденная драка, после которой братья выдохнут и пойдут играть в футбол. Это ссора, настоящая семейная ссора, злая, как сама жизнь, опасная и болезненная.

Такие ссоры, как больные зубы, их необходимо лечить на стадии зарождения.
Иначе потом хуже будет, намного больнее. И себе дороже.
Но делать этого никто не собирается.

Тсуму, ловко оттолкнувшись рукой от стола, выпрямляется, вскидывает подбородок и нечеловечески быстро оказывается напротив брата, снова, блядь, снова хватает его за грудки и выплевывает в лицо обвинения. Он не говорит ничего нового, Саму все это давно знает. Но разве Саму виноват в том, что Тсуму – волейбольный инвалид, который без брата и шага сделать не может?

— Да пошел ты, придурок! — раздраженно взрыкивает Саму и толкает брата, опрокидывает на пол, но брат тоже не пальцем деланный – тащит его за собой. Они оба валятся вниз, но Саму кооперируется первым, поэтому вдавливает Тсуму в пол весом собственного тела. И, конечно, хватает за грудки, рывком поднимает и встряхивает, как тряпичную куклу. — Не смей, блядь, в этой ситуации делать из меня ублюдка. Я виноват только в том, что не хочу  заниматься тем, чем хочешь заниматься ты. И это, блядь, перебор даже для того эгоиста, как ты, — и Саму с силой отталкивает от себя брата. Тот врезается затылком в керамический пол. Больно, наверное.

Боль брата не успокаивает, только слегка отрезвляет; Саму, тяжело дыша, отстраняется – теперь не только в пространстве – поджимает губы и хмурит брови, расправляет напряженные плечи и смотрит на Тсуму сверху вниз, взгляд – настороженный, но спокойный, собранный и сконцентрированный. Только сейчас он понимает, что Тсуму провокацией не просто нарывался на драку – он хотел драки. Наступи кошке на хвост, и она забудет про больную лапу; съезди Тсуму по физиономии, и он забудет про Саму.

— Проваливай, — хмыкает Саму и поднимается, занимает вертикальное положение, но руки брату не протягивает. — Поговорим, когда успокоишься.

[NIC]Osamu Miya[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/sBdWAxM.jpg[/AVA] [LZ1]ОСАМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка академии Инаризаки, член волейбольной команды, доигровщик; [/LZ1][STA]хочу сыр косичку[/STA][SGN] https://i.ibb.co/wJQ6WPj/1.gif [/SGN]

Отредактировано Lis Suarez (2021-05-26 17:41:55)

+1

8

Хваленая родственная поддержка обесценивается прямо на глазах.

Младший Мия приподнимается на локтях, щурит правый глаз, - все еще болит где-то в районе височной кости. Встреча с твердым кафелем - не то, что вызывает приятные ощущения. Так и сотрясение получить недолго, придурок, - в любой другой ситуации проворчал бы Атсуму, недовольно глядя на брата, размашисто потирая ушибленное место. Обижаясь, но не слишком сильно, потому что серьезных ссор до сегодняшнего дня не было.

В любой другой ситуации они помирились бы уже через десяток минут.

В ситуации, что напряжением электризует воздух и мерзким послевкусием оседает на приоткрытых в частом дыхании губах, близнецы Мия мириться не собираются. Во всяком случае, один из близнецов уж точно: ни с братом, ни со сложившемся положением.

- Проваливай. Поговорим, когда успокоишься.

Атсуму смотрит на Осами снизу вверх - долго, раздосадованно, хмуро. Равнодушие парня - дело отнюдь не самое привычное, и младший Мия позволяет себе с упоением пропитаться им, распробовать, почувствовать на языке губительную горечь. И прийти к выводу, что любовь к такому человеку не стоит ровным счетом ничего.

Будто бы с помощью этой абсурдной влюбленности можно манипулировать братом, - Атсуму понял бы, что это - самая большая глупость и до смешного бессмысленная вера, но среди собственных же мыслей теряется, путается и медленно тонет.

«Проваливай», - набатом грохочет в голове, и Мия поднимается.

Застрявшие слова вертятся по кругу, распадаются на сегменты, стираются на стенках сдавленного недосказанностью горла. По крыше беспощадно барабанит дождь [когда он успел начаться - непонятно], в его бравурном многоголосье время от времени слышится минорный марш. Атсуму промокает насквозь, о последствиях, разумеется, не думает. Воспаление легких - меньшее, что волнует конкретно сейчас.

У Атсуму в голове - обезображенные, тяготящие мысли, не находящие выхода, разбивающиеся о реальность, в которой все идет к чертям собачьим; у Атсуму в межреберье - вонзившееся остротой желание свалить как можно дальше. Бесконечная череда сомнительных оправданий прерывается догадкой: отцовский автомобиль наверняка в гараже; совершенно точно - с ключами, закинутыми в бардачок вместе с бумагами и бесполезными дисконтными картами.

Атсуму благодарит за неосмотрительность, когда валится на водительское сидение, скрипит по кожаным чехлам промокшей одеждой, думает о том, что совершает большую ошибку - снова. Брать родительскую «мазду», не имея при этом прав - так себе идея, но парня это перестает волновать, как только двигатель отзывается размеренным урчанием, перекликаясь с шумом дождя. Ехать по скользкой дороге со скоростью, в разы превышающей допустимую - так себе идея тем более, но Атсуму упрямится, разгоняет автомобиль и разгоняется сам. Дворники энергично скользят по лобовому, не справляются с бушующей непогодой. В кривых линиях ползущей вверх россыпи капель - истошно мелькающие огни.

Тсуму почти что пролетает несколько поворотов, выкручивает руль и сворачивает на трассу. Там - уходящий за горизонт мокрый асфальт, безжизненными стражами фонарные столбы вдоль обочин и отблески тянущихся друг за другом фар. Он сбавляет скорость, держится правой стороны, ищет съезд, чтобы развернуться, но красная «тайота» находит правую сторону «мазды» быстрее, гармошкой собирает правую сторону капота, сносит бок [хорошо, что со стороны пассажирского, плохо - отец наверняка будет злиться]. Атсуму сдавливает искореженный металл - и это именно то, о чем ему следовало бы волноваться прежде, чем отключиться.

***

Онемевшие пальцы двигаются рвано, дрожат. Под закрытыми веками расстилается что-то золотистое, пятнами расползается, невнятными силуэтами вырисовывается, когда Мия пытается открыть глаза. Следом попытка заговорить, попросить воды, но и она успехом не венчается. Только сиплый выдох и рвущийся из груди кашель, застрявший в пересохшей глотке.

Приятного мало.
[NIC]Atsumu Miya[/NIC][STA]моё очко чует подвох[/STA][AVA]https://i.imgur.com/CwyoQQT.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]АТСУМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка Старшей школы Инаризаки, связующий.[/LZ1]

Отредактировано Raphael Suarez (2021-05-27 13:32:10)

+1

9

Подозрительно тихо брат поднимается на ноги и выходит из кухни, это ведь Тсуму, от него шума больше, чем от раздразненного донельзя чихуахуа, но здесь и сейчас что-то идет не так, не по канону, и это первый тревожный звоночек. Саму, нахмурившись и поджав губы, провожает Тсуму долгим настороженным взглядом, но ничего не предпринимает, хотя что-то мощное и невидимое, какая-то необъяснимая внутренняя сила – интуиция? –  заставляет его сделать шаг и отправиться следом за братом, остановить и поговорить. Но Саму отмахивается от этой затей, как от очередной надоедливой мухи, и остается в кухне.

Затылок холодит леденящая тревога, и волосы на нем встают дыбом, как от промозглого сквозняка, беспокойство растекается по венам, словно змеиный яд; Саму нервно переступает с ноги на ногу и вздрагивает, когда слышит оглушительный грохот входных дверей. Почему-то кажется, что Саму отрезается от целой планеты, на которой кипит жизнь, и время в его маленьком мире замедляется, останавливается. Он остается в звенящей пустоте, темной и липкой, до отвращения неловкой и страшной, одинокой.

Все нормально, говорит он себе, все нормально, это ведь Тсуму, вернется вечером, как всегда.
Все нормально?

В горло кусок не лезет, и Саму оставляет сэндвичи до лучших времен, только бутылку с газировкой из холодильника достает, ту самую, которая пострадала при драке двух братьев. Саму делает несколько длинных глотков и тяжело выдыхает, устало трет глаза двумя пальцами – большим и указательным. Нет, он все-таки перестарался, нельзя было говорить с братом так. Тсуму, конечно, надоедливый и раздражающий, эгоист, каких свет не видывал, и последний болван, но все же брат. Ладно, думает Саму, сделаю ему сэндвич на ужин и заодно извинюсь, когда он вернется.

Но он не возвращается. Сэндвич черствеет, нервы натягиваются, стрелки больших настенных часов безжалостно бьют по вискам. Беспокойство, что витает в воздухе, настолько тяжелое, что осязаемое, протяни ладонь и коснешься пальцами, оно своими сильными лапами затянет в вязкое топкое болото по самое горло; захлебнешься, задохнешься и выбраться не сможешь. Саму битых четыре часа сидит, как на иголках, в гостиной комнате в попытке дозвониться до брата, и большая настенная плазма вещает последние сводки новостей автоматическим голосом, пролетающим меж ушей.

Звонит мать. Саму отвечает на звонок с замершим дыханием; слабым голосом она сообщает, что Тсуму попал в аварию, и Саму вовсе забывает дышать. У него сердце болезненно замирает и останавливается, стремительно тяжелеет, прокатывается по ребрам и падает в пятки.

Он жив? Он в порядке? Как это случилось? Я во всем виноват.
Лучше бы я разбился, а не он.

Младший брат в коме, старший – в депрессии. Он бестолково слоняется по палате, как неприкаянный, и нигде не находит себе места: куда бы ни сел – неудобно, куда бы ни встал – холодно, куда бы не лег – жестко. Когда медсестра выгоняет его из палаты, он бессмысленно слоняется по больничным коридорам, вызывая беспокойство со стороны убитых горем родителей и врачей. Саму впервые отказывается от еды – в горло кусок не лезет, и почти не пьет. Он не спал все четыре дня, и синяки под его глазами настолько глубокие, что в них можно сложить весь основной состав Инаризаки, и еще останется место для запасных.

Я во всем виноват. Лучше бы я разбился, а не он. 

Минуты тупого ожидания вытягиваются в часы, часы выливаются в дни, а Тсуму все не приходит в себя. Саму отходит от братской койки только тогда, когда его выдворяют из палаты поганой метлой, и сидит в коридоре; загнать его сейчас домой – это что-то из разряда сверхъестественного, потому что Саму никуда без брата не уйдет, он так и заявил родителям и врачам в первый день пребывания в больнице. Мать тогда разрыдалась пуще прежнего, отец горько вздохнул, а Саму намертво прилип к руке брата. Он держал его крепко, надежно, отчаянно – и держит так до сих пор, даже сейчас. И Тсуму шевелит пальцами.

Саму не сразу понимает, что происходит, глаза его смотрят, но не видят, а уши слушают, но не слышат. Усталый мозг переваривает сигналы извне мучительно долго, оно и понятно, попробуй четыре дня не спать. Саму вымученно приподнимает голову и смотрит на брата блеклыми, бледными, невидящими глазами, а когда понимает, что происходит, то не сдерживается – взрывается лихорадочными рыданиями – от радости, от сознания вины, от горечи, от счастья, от облегчения. Он бросается Тсуму на шею, напрочь забывая о трех переломах и, обнимает так крепко, словно боится потерять. Опять. 

— Как же ты меня напугал, — рыдает Саму и носом зарывается в шею брата. — Твою мать, как же ты меня напугал, — глаза предательски щиплет, слезы безостановочно катятся, боже, Саму, возьми себя в руки. — Это я во всем виноват, прости меня. Лучше бы я разбился, а не ты.

И, слегка успокоившись, добавляет нервно, с каплей истерики в слабом хриплом голосе:

— Отец тебя убьет за машину, болван, так что лучше впадай в кому обратно.
 

[NIC]Osamu Miya[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/sBdWAxM.jpg[/AVA] [LZ1]ОСАМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка академии Инаризаки, член волейбольной команды, доигровщик; [/LZ1][STA]хочу сыр косичку[/STA][SGN] https://i.ibb.co/wJQ6WPj/1.gif [/SGN]

Отредактировано Lis Suarez (2021-05-28 12:20:59)

+1

10

Обрывчатые воспоминания вползают лениво, нерасторопно, с неприятным скрежетом растекаются по стенкам сознания. Атсуму хорошо помнит дождь, магистраль и звенящее чувство одиночества; Атсуму никак не может сопоставить факты; Атсуму хочется вобрать в легкие побольше воздуха, стереть скатывающуюся по виску каплю пота, щиплющую пересохшую кожу, но грудь стянута невидимыми ремнями, а правую руку что-то крепко сжимает. Или кто-то?

Под опущенными веками - бесконечные витиеватые лабиринты, колебания убаюканных эмоций и, вопреки всему, отсутствие какого бы то ни было страха. Под опущенными веками - своя жизнь, по каким-то причинам нравящаяся Атсуму куда больше угнетающей действительности.

Он не чувствует давящей изнутри боли, не ощущает, как на миллиарды осколков трескается череп; воздух душит теснотой и запахом медицинский препаратов, но и этого близнец не замечает. Если вдруг воздуха не станет вовсе, ты почувствуешь?

Нет.

Кардиограф убедительно заявляет, что Атсуму все еще жив. Размеренные сигналы бороздят сознание, вспарывают сегментами напополам, пробираются до самых потаенных углов, повторяя ту же траекторию, что движения линий на мониторе. Атсуму думает о том, что видел такие аппараты только в фильмах.

В своем собственном мире спокойно и уютно, если не считать мелкие детали в виде переломов, узорчатых кровоподтеков, фиолетовых синяков и успевших покрыться коркой ссадин. За пределами этого мира - яркий свет, чересчур белая палата и брат, крепко сжимающий руку.

Размытые очертания смазывают все в невнятный пейзаж, стены сползают друг на друга, рассыпаются темными пятнами, не собираясь возвращать былую четкость. Хочется надавить пальцами на веки, протереть глаза, но руки все еще отказываются сотрудничать.

Проходит целая вечность - или, быть может, сразу несколько - прежде чем парень открывает глаза без последствий в виде искаженного всеми правдами и неправдами пространства. И тут же закрывает их, когда Осаму сокращает расстояние, обнимает так крепко, словно ко всем прочим переломам хочет прибавить еще несколько новых. Всхлипы, разбивающиеся о шею, болезненная близость [в прямом и переносном], вжавшийся в кожу нос и слова, которые заставляют Тсуму напрячься.

Лучше бы я разбился, а не ты, - барабанит по вискам громко, почти что оглушительно. Боль, до этого будто бы иллюзорная, неправдоподобная, выдуманная, наваливается разом, ломает заново, дробит кости и перемалывает внутренности. Нет больше ни одного целого места, думает Тсуму, когда морщится и порывисто - со свистом и хрипом - вздыхает.

Слова брата бьют жестче, чем авария.
Атсуму собирается соврать, что это совсем не больно.

- Придурок, - усмехнуться без последствий - трудоемкий процесс. Младший Мия, несмотря на дискомфорт, очень хочет обнять брата, прижать к себе, оставить рядом, лишь бы продлить этот момент, удержать как можно дольше, запечатлеть как можно подробнее. - ты виноват только в том, что придурок. - уточняет и, не найдя иных вариантов, наклоняет голову, прижимается виском к растрепанным волосам Осаму, трется медленно, носом зарывается через секунду.

Видеть брата таким - в новинку. Чувствовать на коже влажные дорожки размазанных слез - непривычно. Атсуму очень хочет оградить брата, избавить от тяготящих эмоций, прогнать обжигающие нутро чувства; Атсуму проклинает себя - причину, по которой Осаму такой.

- Все плохо, да? - праздный интерес. Что стало с «маздой», протараненной на повороте, можно догадаться без подробных описаний. Младший Мия не помнит, по чьей именно вине случилась авария. Возможно, в действительном свете событий переживать ему стоит не о том, что отец разгневается, а за жизнь человека из красной «тайоты». В идеале - на данном этапе переживать стоит о Саму. Он бледный, измученный, кажется, даже похудевший. - Ты, идиот, сколько тут просидел? - Атсуму всерьез думает, что был в отключке пару-тройку часов; Атсуму не задумывается о том, что за пару-тройку часов нельзя довести себя до такого состояния. - Эй, все нормально, слышишь? Я жив, так просто ты от меня не отделаешься. - сиплый голос звучит серьезно; младший Мия находит силы, чтобы перехватить руку брата, сжать не слишком сильно, но достаточно ощутимо.
[NIC]Atsumu Miya[/NIC][STA]моё очко чует подвох[/STA][AVA]https://i.imgur.com/CwyoQQT.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]АТСУМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка Старшей школы Инаризаки, связующий.[/LZ1]

+1

11

Брат болезненно шипит сквозь сжатые зубы, и Саму спохватывается: ослабь хватку, болван, у него же несколько переломов, не хватало еще довести их количество до двухзначного числа; Саму весьма неохотно разжимает объятья и медленно отстраняется, шмыгает напоследок носом и обессиленно валится на стул – на тот самый, который за последние четыре дня стал и спальней, и кухней, и гостиной, и лучшим другом. Только сейчас Саму понимает, что совсем не чувствует тела: ноги затекли, руки тоже, а несчастная задница превратилась в желе – без костей, без хрящей, одна сплошная отсиженная масса. И жрать хочется так, что скорее несите слона, можно без майонеза.

И все же… собственное паршивое состояние сейчас как-то не очень трогает, Саму по очевидным причинам больше переживает за брата, который обвешан проводами, как новогодняя елка – игрушками. Кардиомотор пищит ровно, мерно, ладно, но все равно раздражает. Было бы хуже, если бы он не пищал, думается Саму, и он отмахивается от него, как от надоедливой мухи.

— То есть ты угнал отцовскую машину, разбился на ней, загремел в больницу, четыре дня провалялся в коме, а придурок – я? — беззлобно вскидывается Саму и невесело усмехается, с нервной иронией ведет плечом, — логика – явно не самая сильная твоя сторона.

По-хорошему, надо позвать медсестру и врача, позвонить родителям, сказать, что все хорошо, что их сын – тот, который совсем не обременен интеллектом, пришел в себя, но Саму очень хочет оттянуть момент, когда идиллия нарушится. Его распирает от радости, от облегчения, от счастья, от чувства долгожданного воссоединения, хоть он тщательно это скрывает, ведь брат пришел в себя – и эти эмоции он хочет разделить только с Тсуму. Сейчас, еще только две минуты, и он все обязательно сделает.

— Ну, — тянет Саму и откидывается на стуле, поднимает голову и смотрит в потолок, — могло быть и хуже. Чувак, с которым ты столкнулся, жив и здоров, отец побегал и все утряс, до суда дело не дойдет. Наша машина всмятку, и мать сказала, что подарит тебе ее на восемнадцатилетие, — и после этого разрыдалась так, словно уже стояла на твоей могиле, болван. — Я просидел здесь четыре дня. Не знаю. Я не хотел возвращаться домой без тебя.

В палате виснет тишина, мрачная и тяжелая, удушливая, ее можно пальцами потрогать, настолько она осязаемая; Саму вздыхает и опускает голову, скрещивает на груди руки и смотрит на брата исподлобья, взгляд – серьезный и сердитый; за таким взглядом, как правило, следуют долгие нравоучения. Но Тсуму открывает рот первым; он говорит, что все нормально, что он жив-здоров-цел-орел, и Саму невольно меняет гнева на милость, кнут на пряник. Тсуму прав: самое главное, что он жив, остальное сейчас неважно.

— Да, — тихим хриплым голосом соглашается Саму и сжимает пальцы брата сильнее. — Надеюсь, тебя продержат здесь  год. Или два. Может, хоть тогда поумнеешь, — горько усмехается Саму и скрещивает собственные пальцы с пальцами брата в замок, прижимает их ко лбу.

Еще несколько мгновений они молчат, и молчание это красноречивее любых слов. Потом Саму, не отпуская братской ладони, звонит родителям; мать на том конце невидимого провода рыдает опять – теперь от счастья. И только после этого Саму передает Тсуму в умелые руки врачей.

*  *  *

Тсуму лежит в больнице третью неделю – зализывает раны, сращивает кости, скрещивает пальцы и умирает от скуки. Саму ходит к нему каждый день после уроков, иногда – один, иногда – в компании одноклассников и товарищей по команде. И каждый тень он тащит подарки от переживающих поклонниц: печенья, торты, фрукты. Однажды он, сам о том не подозревая, притащил нижнее белье. Черное. Кружевное.

Сегодня Саму приходит один, заваливается, как всегда, без стука и по-хозяйски, с грохотом ставит на прикроватную тумбочку большой белый пакет с пошлым ярко-красным бантом и в тон ему ленточкой. Что в пакете – Тсуму предстоит узнать самому, Саму в чужие подарки свой нос не сует.

— Я сегодня к тебе ненадолго, — бормочет Саму и валится на стул, — у меня свидание в семь.

[NIC]Osamu Miya[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/sBdWAxM.jpg[/AVA] [LZ1]ОСАМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка академии Инаризаки, член волейбольной команды, доигровщик; [/LZ1][STA]хочу сыр косичку[/STA][SGN] https://i.ibb.co/wJQ6WPj/1.gif [/SGN]

Отредактировано Lis Suarez (2021-06-01 18:31:55)

+1

12

Атсуму отказывается проводить в горизонтальном положении все свободное время. Врачи говорят, что это важно. Говорят, что это поможет скорее встать на ноги. Атсуму верит, но упрямствует и поднимается с осточертевшей постели, стоит медсестре закрыть дверь.

«Видите, я и так могу на ноги встать», - мысленно усмехается, но стоит выпрямиться, и в подреберье нестерпимо ноет. Атсуму обхватывает себя поперек живота и порывисто вздыхает. Колени подкашиваются и убедительно говорят: нет, приятель, встать ты уж точно не можешь.

Хорошо, что лечащий врач не видит попыток. Если бы он появился в палате и застал проблемного пациента за нарушением постельного режима... Но вместо этого в палате появляется Осаму. Он приходит в одно и то же время.

«Точный, как швейцарские часы» - ворчит Тсуму.

«Да все со мной нормально» - ворчит Тсуму.

«Снова строишь из себя заботливого брата?» - ворчит Тсуму, хотя успел отметить занимательный факт: Саму действительно стал чуть более заботливым. Авария - переломный момент? Возможно. Младший Мия, когда жует принесенные братом кексы, думает о том, что попал бы в больницу снова, лишь бы Осаму был рядом. Лишь бы беспокойно смотрел. Лишь бы крепко сжимал ладонь, переплетая пальцы.

Он наверняка вкладывает в этот жест безобидный родственный подтекст. Атсуму понимает, но сам в этот жест вкладывает подтекст куда более глубокий. И сам разочаровывается, когда насмешливый внутренний голос искрит болезненным «это бесполезно».

Три недели проходит. Врачи говорят, что Тсуму идет на поправку, восстанавливается с поразительной скоростью. Врачи шутят, что желание вернуться на волейбольную площадку творит чудеса, но предостерегают, что закончиться все может плачевно. Врачи настоятельно рекомендуют отсрочить возвращение к играм как минимум на пару месяцев. Тсуму соглашается, а потом по устоявшейся традиции нарушает постельный режим. Точно так же собирается нарушить рекомендации, потому что без волейбола существовать отказывается, ровно как и без брата.

Мать рассказывает какую-то чепуху про соседскую собаку. Атсуму, плечом прижав телефон к уху, роется в пакете со сладостями, принесенном Осаму пару дней назад, и особо не вслушивается. Время от времени бросает «угу» или «ага», периодически невнятно мычит и громко шуршит фантиками.

Все самые вкусные конфеты Саму, гад, сожрал во время прошлого визита на пару с Ринтаро.

Сегодня медсестра меняет горькие таблетки на какой-то сироп и застенчиво улыбается, когда Тсуму щедро делится найденной на дне пакета конфетой. Она симпатичная. У нее милые ямочки на щеках. С ней, наверное, можно было бы сходить на свидание, но две существенно важные причины не позволяют: во-первых, строгий лечащий врач; во-вторых, блядские - тысячу раз блядские - чувства к родному брату. Атсуму справедливо боится, что рано или поздно они погубят. Атсуму задыхается каждый раз, когда думает о том, как увидит Осаму в счастливых отношениях. Атсуму чувствует себя беспомощным и разбитым, помятым, как та самая тачка.

Он поступил опрометчиво, потому что с эмоциями справиться не смог. И почему-то кажется, что в следующий раз он поступит точно так же. Не потому, что жизнь болвана ничему не учит. Просто болван - это диагноз, а желание быть с Осаму - патология. И то, и другое, к сожалению, лечению не подлежит. И то, и другое, к ужасу любой из сторон, может привести к самым жутким последствиям.

Обычно Саму приходит в одно и то же время, но сегодня привычный ход событий теряется. Сегодня брат приходит на полтора часа раньше, ставит на тумбу какой-то пакет и говорит о том, что идет на свидание.

Атсуму медленно моргает и пытается убедить себя в том, что все нормально. По факту - нормального ничего нет, а порадоваться за Осаму не получается. И не получится, даже если бы младший Мия очень захотел.

- М-м-м, ясно, - бубнит и подтягивает пакет к себе. Глупо полагает, что если сконцентрировать внимание на подарке, то проблема исчезнет сама собой. Болван. Побледневшее лицо Атсуму прячет в недрах пакета, пальцами сминает его боковые стенки сильнее, чем того требует ситуация, а потом вынимает на свет относительно небольшую коробку с ровными иероглифами. Кажется, признание в любви, хотя несколько кандзи он разобрать не может. Внутри оказывается упаковка презервативов, женское белье и лубрикант с ароматом шоколада.

Атсуму не представляет, что поклонницы решат прислать следующий раз. Атсуму думает, что знать не хочет. Атсуму вынимает упаковку презервативов и небрежно - почти что нервно - бросает брату.

- Пригодится на свидании.
[NIC]Atsumu Miya[/NIC][STA]моё очко чует подвох[/STA][AVA]https://i.imgur.com/CwyoQQT.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]АТСУМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка Старшей школы Инаризаки, связующий.[/LZ1]

Отредактировано Raphael Suarez (2021-06-06 16:36:09)

+1

13

Вмиг изменившееся настроение не ускользает от внимательного взгляда Осаму. Он щурит глаза, когда садится на тощий жесткий стул, ставший почти что родным за эти три с половиной недели, и наблюдает за братом исподлобья. Тсуму сердится, раздражается и злится, вот только Саму не понимает причины неожиданной смены настроения. Прокрутив в голове события последних десяти минут, Саму приходит к выводу, что Тсуму среагировал на заявление о свидании. И что? Это нормально, что я хожу на свидания. Ты тоже ходишь на свидания, и это тоже нормально. В чем дело? Что тебя на этот раз не устраивает?

Осаму поджимает губы и продолжает внимательно глядеть на брата. Он нервно роется в подарочном пакете, достает оттуда презервативы и, как кость собаке, бросает их на кровать: держи, тебе они больше пригодятся, чем мне. Саму хмурится. То, что происходит, ему совсем не нравится.

— Тсуму, — зовет Саму и ждет, когда брат отреагирует на собственное имя, — ты че бесишься?

Тсуму отвечать не спешит, он с упрямым молчанием продолжает рыться сперва в одном подарочном пакете – серьезно? тебе подарили смазку? – потом во втором, вчерашнем, в него поклонница намного скромнее положила дорогие шоколадные конфеты и домашнее печенье, больше напоминающее бисквит. Тсуму терпеливо ждет, только подается слегка вперед и кладет скрещенные в замок ладони на колени.

Раньше, когда Тсуму с жиру бесился, Саму с показательным спокойствием уходил, даже дверью не хлопал, мол, перебесишься – тогда и поговорим. Только в исключительных случаях, когда брат переходил все возможные и невозможные границы, Саму не сдерживался и затевал драку, пускал в ход массивные кулаки и отборные маты, орал и рычал, сыпал оскорблениями. В последнее время количество их ссор сократилось до поразительного минимума – и дело не только в аварии, еще до нее Тсуму демонстрировал чудеса спокойствия, хоть спокойствие это и отдавало нервозностью вкупе с напряженностью, словно было за уши притянуто. Саму никак не мог в толк взять, что происходит с братом, и все списывал на весеннее обострение – такое бывает с больными на всю голову психами –  на проблемы с учебой, на проблемы с волейболом, на проблемы с девушкой или даже с девушками, это ведь Тсуму, у него что ни день – то новая пассия. Такое объяснение его вполне устраивало, и он спокойно жил дальше.

— Ясно, — говорит он скорее сам себе, чем брату, и медленно прикрывает глаза. — Ты не хочешь, чтобы я уходил? Ладно, — Саму ровно пожимает плечами, — я останусь с тобой.

И хоть Саму не разделяет эгоизма брата, все же невольно поощряет его, ведь сейчас, конкретно в данный момент, вовсе не хочется ссориться. В воспоминаниях еще жив тот леденящий душу вечер, когда голос матери на том конце невидимого провода сказал, что Тсуму разбился и лежит в реанимации. Еще ярче Саму помнит те четыре дня, проведенные в какой-то прострации, пока Тсуму находился в коме. Точнее, Саму не помнит их совсем – воспоминания смешались в одно сплошное пятно, серое и безликое, бесконечно холодное и страшное, звенящее. Это было ужасно; Саму все еще думает, что лучше бы он разбился, а не брат.

Нет, думает Саму, если я сейчас нужен Тсуму, то я должен быть с ним.
Остальное подождет.

Саму, закусив нижнюю губу, ныряет ладонью в карман черной толстовки без всяких принтов и надписей и достает оттуда телефон. Несколько быстрых манипуляций – и вот, он перенес свидание на ближайшее обозримое будущее, че по конкретике – договоримся потом. Щелкнув кнопкой блокировки, он кладет телефон обратно в карман и безмятежно откидывается на стуле.

— Есть че пожевать? Только не конфеты, не хочу сладкого. Тебе вроде мать передавала сэндвичи с лососем, они остались? — мать была сегодня утром, они не должны были испортиться.

[NIC]Osamu Miya[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/sBdWAxM.jpg[/AVA] [LZ1]ОСАМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка академии Инаризаки, член волейбольной команды, доигровщик; [/LZ1][STA]хочу сыр косичку[/STA][SGN] https://i.ibb.co/wJQ6WPj/1.gif [/SGN]

Отредактировано Lis Suarez (2021-06-06 15:15:04)

+1

14

«К чему приведет это бесконтрольное раздражение?» - спрашивает у себя Атсуму.

«К проблемам?» - предполагает внутренний голос.

«К тому, что рано или поздно потеряешь брата?».

«К одиночеству?».

Ни один из перечисленных вариантов Атсуму не нравится. Перспектива остаться без поддержки самого родного человека невероятно пугает, но и перспектива ото дня ко дню давить в себе чувства к брату не радует. Атсуму думает, что лучше бы из комы не выходил. Потом Атсуму вспоминает бледное, изможденное беспокойством лицо брата и думает, что лучше бы отцовский автомобиль не трогал вовсе, а вместо этого сел на автобус и наведался в гости к Ките.

Шинске всегда видит больше, чем говорит вслух. Шинске наверняка замечает творящиеся с младшим близнецом катаклизмы, но предусмотрительно не вмешивается. Только время от времени оставляет на скамье в раздевалке пакет с едой и запиской, в которых просит думать, прежде чем делать или говорить.

Атсуму, разумеется, на просьбы смотрит сквозь пальцы, а потом разбивается на отцовской «мазде», несколько дней лежит в коме и заводится с пол-оборота, когда Осаму затрагивает тему личной жизни.

«Личной, Тсуму, здесь ключевое слово» - подсказывает все тот же внутренний голос.

«И ты туда ни в кое случае не вписываешься».

Это может продолжаться бесконечно. С каждым разом это становится все ощутимее и злее, губительнее. С этим следует что-то сделать, причем сделать в срочном порядке, но Атсуму не понимает даже, с чего нужно начинать и какие шаги предпринимать, чтобы успокоиться. Отстраниться от брата, каждый день уходить в школу раньше, а возвращаться домой позже? Избегать его на переменах и бросать дежурные фразы не тренировках? Не вдаваться в подробности его жизни, не ужинать за одним столом и не ходить больше по субботам в ближайший кинотеатр - обязательно к открытию, чтобы народу как можно меньше? Может, стоит найти девушку или парня и попытаться построить отношения? Или полностью погрузиться в тренировки, пропадать в спортивном зале денно и нощно, оттачивая до идеала навыки?

Любой из возможных вариантов кажется абсурдным. Все, что так или иначе отделяет близнецов друг от друга - тоже. По мнению Атсуму, естественно, ведь у Осаму на этот счет имеется своя точка зрения, в корне отличающаяся и не несущая в себе существенных проблем.

Чувствовать себя беспомощным и разбитым не нравится. Видеть точно таким же брата Тсуму не хочет, потому приходит к единственному, как ему кажется, логичному итогу: держи себя в руках, кретин, иначе сделаешь только хуже. Ты не имеешь права ограничивать Осаму, не должен требовать от него что бы то ни было в угоду себе. Ты должен разбираться самостоятельно, потому что все это - только твои проблемы, только твои и ничьи больше.

«И порадуйся уже, в конце-то концов, что хотя бы у одного из вас все хорошо» - Атсуму хочет, искренне хочет, но все еще не может.

«Он ведь твой брат» - любимая фраза матери, въевшаяся в подкорку, выжженная, выгравированная, зарубцевавшаяся.

- Ты че, с голодного края приехал, что ли? - незлобно ворчит, отклонившись влево и вытянув из прикроватной тумбы контейнер с двумя последними сэндвичами. Тсуму, если честно, хотел оставить их на ужин, избежав участи давиться больничной едой - безвкусной и не внушающей особого доверия как в плане запаха, так и в плане консистенции; Тсуму мог бы соврать, что все давно съел, но в последний момент передумывает.

Они разговаривают обо всякой чепухе, пока Осаму жует сэндвич, а Атсуму - печенье. Потом Осаму вытесняет брата ближе к краю койки, валится на соседнее место, и они смотрят какие-то жутко тупые, но смешные видео в тиктоке, листают ленту инстаграма и по фейстайму звонят Суне, отвлекая того от домашнего задания. 

А потом Атсуму все-таки решается задать вопрос, не дающий покоя:

- С кем ты на свидание-то собрался?
[NIC]Atsumu Miya[/NIC][STA]моё очко чует подвох[/STA][AVA]https://i.imgur.com/CwyoQQT.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]АТСУМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка Старшей школы Инаризаки, связующий.[/LZ1]

+1

15

Заныканные сэндвичи с лососем неохотно переезжают из прикроватной тумбочки на кровать, и Саму с готовностью вонзает в них зубы. Саму вообще хлебом не корми – дай пожрать, он из тех, кто на голодный желудок существовать напрочь отказывается. Да и зачем голодать, если в мире существует столько потрясающей еды, взять хотя бы онигири с тунцом или рамен с говядиной. Когда-нибудь, думается Саму, он обязательно откроет свой магазин, который прославится сперва на весь город, а потом и на всю Японию незаконно вкусной едой. Саму сам собирается ее готовить, а потом, когда бизнес пойдет в гору, тщательно следить за качеством, ибо с едой необходимо обращаться, как с королем, – исключительно по-королевски.

— Вообще-то, я съел две порции онигири перед тем, как пойти к тебе, — говорит с плотно набитым ртом Саму и флегматично пожимает плечами, — но после них проголодался еще больше.

И вообще аппетит – он такой – всегда приходит во время еды.

Расправившись с перекусом, Саму отмахивается от брата, мол, погоди, и ныряет ладонью  в ближайший подарочный пакет, кажется, именно там дремал апельсиновый сок, но апельсинового сока там не обнаруживается, только персиковый, а Саму его на дух не переваривает – слишком сладкий, прямо приторный сладкий, фу, от одной только мысли жопа слипается. По-хозяйски порывшись в других пакетах, Саму находит, наконец, бутылку с обычной водой, откручивает зубами пробку и жадно вливает в себя все пол-литра. Вот так хорошо, можно жить дальше и даже жить с наслаждением.

Осаму шлепает брата по бедру и ждет, когда тот подвинется. Это у них фишечка такая – валятся на одной больничной койке и залипать в смартфон в поиске наиболее тупых тиктоков, а потом ржать над ними во все горло. Однажды они смеялись настолько громко, что пришла медсестра. Она сердито оглядела помещение и сделала замечание насчет того, что койка, вообще-то, на двоих не рассчитана, особенно, если один из них заваливается на нее в уличных кроссовках. Потом, когда она вспомнила о первоначальной цели своего визита, то рассердилась еще больше, поджала губы и попросила быть тише, это же больница, в конце концов, а не публичный дом. А через несколько минут она, побежденная обаянием близнецов, угощалась шоколадными конфетами и кокетливо смеялась над роликами вместе с братьями. Тсуму, кажется, положил на нее глаз; неудивительно, она вполне в его вкусе.

— Не-не-не, погодь, — просит Саму, когда Тсуму отключается от Суны и пальцем нашаривает черно-белый значок тиктока, — с тобой еще Кита хотел поговорить. Позвони ему, я как раз за кофе сгоняю, — хотя кофе здесь, в больнице, совсем дерьмовый, но на безрыбье и рак рыба. — Да не ссы ты так, он просто хочет спросить, как дела. Заботится, ну.

Неудивительно, что брат напрягается, когда слышит «с тобой Кита хотел поговорить». Это ведь Кита, от одного его взгляда – спокойного, и в этом спокойствии страшного – бросает в дрожь. Шинске боятся все, кроме, наверное, Арана. Но это не точно. Как вообще можно не бояться Шинске?

Как там сказал Джон Драйден? Бойтесь гнева терпеливых людей? Так вот, Шинске Кита – самый терпеливый человек на планете, и страшно представить, что станется, когда его терпению придет конец.

Пока Тсуму разговаривает с капитаном, Саму уходит на первый этаж за кофе. Возвращается с двумя картонными стаканами – в обоих капучино, наиболее сносный, по мнению Саму, напиток в этой больнице. Оба стакана переезжают на прикроватную тумбочку, когда Саму возвращается на кровать и пристраивается возле брата, кладет голову на плечо и ждет очередной порции тиктоков.

Но вместо тиктоков его ждет разговор. Весьма откровенный, если честно, разговор.
Ведь свидание – это еще не все. И вообще дело совсем не в свидании.

— Ну, — задумчиво тянет Саму, не поднимая головы, — если честно, я хочу попробовать сходить на свидание с парнем. Я не отказываюсь от девчонок, просто… хочется попробовать. Ты его не знаешь, он из другой школы. Познакомились на тренировочном матче на прошлой неделе. Он вышел на меня через Суну, мы списались и заобщались. Ну и вот.

Саму говорит об этом достаточно свободно и смело, спокойно, ведь Тсуму никогда не проявлял агрессии к геям или к лесбиянкам. К тому же, из них двоих именно Тсуму находится в наименее выгодном положении: Саму в любой момент может встать и уйти, а Тсуму придется сидеть в четырех стенах и размышлять над собственным неподобающим поведением.

[NIC]Osamu Miya[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/sBdWAxM.jpg[/AVA] [LZ1]ОСАМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка академии Инаризаки, член волейбольной команды, доигровщик; [/LZ1][STA]хочу сыр косичку[/STA][SGN] https://i.ibb.co/wJQ6WPj/1.gif [/SGN]

Отредактировано Lis Suarez (2021-06-07 20:25:02)

+1

16

Атсуму вертит телефон, зажатый указательным и большим пальцами, вокруг своей оси, пока ждет ответ. Время от времени поворачивает голову, носом касается слегка взлохмаченных прядей, щекочущих шею. Осаму не отстраняется, пока подбирает слова, будто в ответе на заданный вопрос кроется огромный смысл; Осаму сидит совсем рядом, чуть привалившись к плечу брата, и близость эта будоражит, усердно гонит по венам кровь, вонзается в грудную клетку болезненным удовольствием.

Осаму нарушает тишину только спустя две с половиной минуты и три глубоких вздоха.

«Если честно, я хочу попробовать сходить на свидание с парнем.» - громом среди ясного неба. Атсуму, кажется, на несколько секунд перестает дышать. У Атсуму мысли теряют всякий порядок, а положительные эмоции переплетаются с отрицательными. С одной стороны, новость приятно обескураживает, сея где-то на задворках сознания блеклую, мутную, но такую необходимую надежду [Атсуму хочется сохранить ее, потому что так проще, так легче и немногим спокойнее обычного]; с другой стороны, новость не умаляет того факта, что видеть брата с кем бы то ни было другим - парнем или девушкой - неважно - Атсуму страшно не хочет.

- Понятно. - говорит почти что отстранено, и телефон перестает вертеться в руке.

- Вот чем ты занимаешься, пока я умираю здесь со скуки. - добавляет чуть веселее, и на разблокированном экране через мгновение появляется знакомая эмблема тиктока.

Они снова смотрят тупые, но смешные ролики, смеются до хрипоты и разболевшегося живота, своим хохотом призывают встревоженную медсестру, а затем виновато улыбаются и дают обещание быть тише, которое сдерживать не собираются.

О том, что делать со своей любовью к брату и ревностью, спровоцированной ею же, Тсуму думает часто и подолгу. Преимущественно в моменты, когда остается в палате один. И непременно приходит к выводу, что все это делает его жутко беспомощным и уязвимым. Слабым перед обстоятельствами, диктующими свои правила.

«Включи голову» - советует внутренний голос.

Если бы все было так просто, - горько усмехается Тсуму и на пришедшее от Киты сообщение с вопросом о самочувствии отвечает коротким «все нормально, жить буду».

Из больницы выписывают [выгоняют, не желая больше слушать хохот, разносящийся по коридорам] через полторы недели. Атсуму возвращается в привычную для себя среду обитания, но счастья или облегчения не чувствует. В спортивном зале врач запрещает появляться еще по меньшей мере месяц. Учителя с удовольствием восполняют образовавшиеся пустующие ниши не только в знаниях, но и в распорядке дня - нагружают дополнительными занятиями по всем фронтам, вынуждая пропадать в школе едва ли не денно и нощно.

Кита предлагает помощь по учебе, и Тсуму начинает пропадать у капитана каждые вторник и пятницу. На тренировки ходит исключительно понаблюдать, страдальчески стонет каждый раз, когда сердитый взгляд Шинске беззвучно обещает проблемы, если Мия решит нарушить рекомендации врачей.

***

Родители уезжают на выходные. Братья обещают вести себя прилично и не ссориться. Переглядываются между собой, когда машина отъезжает от дома и скрывается за поворотом, кивают синхронно и рассылают приглашение на вечеринку. Тсуму чертовски рад отвлечься от учебы. Тсуму спорит с Суной и пьет шестую банку пива, когда Осаму указывает на телефон, дисплей которого оповещает о входящем от родителей звонке, и уходит на второй этаж - подальше от шумной компании. Тсуму говорит, что спор не окончен, неловко поднимается и топает следом.

- У вас все хорошо? - слышится из динамика, когда младший Мия подходит к брату со спины и наклоняется к телефону у правого уха максимально близко.

- У нас все отлично! - заявляет, чуть навалившись и приблизившись так, чтобы мать услышала. Выдыхает, поймав озадаченный взгляд повернувшего голову Саму. Тот говорит что-то еще и быстро прощается, сбрасывает звонок и собирается отстраниться, но Тсуму, у которого в пьяной голове вдруг что-то предательски щелкает от этой близости, преграждает путь.

- Ты же хотел попробовать с парнем, да? - хмыкает, внимательно смотрит в глаза, зачем-то облизывает пересохшие губы. И тянет Осаму за ворот футболки к себе, прижавшись к его губам. - Чем я - не парень, чтобы попробовать?
[NIC]Atsumu Miya[/NIC][STA]моё очко чует подвох[/STA][AVA]https://i.imgur.com/CwyoQQT.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]АТСУМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка Старшей школы Инаризаки, связующий.[/LZ1]

+1

17

— Если я еще раз увижу тебя с мячом, — Саму краем глаза косил в сторону брата, который тоже косился – на волейбольный мяч, что пылился под кроватью, — то все расскажу Ките.

Тсуму из больницы выписали четыре дня назад. Лечащий врач, когда давал последние наставления, строго-настрого запретил заниматься не только волейболом, но и любыми другими физическими нагрузками. «Если не хочешь возвратиться обратно в больницу, то сведи количество телодвижений к минимуму, твои ребра еще не до конца восстановились», — сказал он младшему, но поглядел на старшего – понял, наверное, кто из братьев – счастливый обладатель интеллекта, а кто – Тсуму.

Чувствуя ответственность за случившееся, Саму старался всегда быть рядом с братом, он даже стал добрее и участливее, внимательнее, а однажды – вы не поверите! – поделился с ним необычайно вкусными якитори, купленными по дороге из школы. Саму помогал Тсуму восстановить пробелы в школьной программе, и если в математике брат мало-мальски соображал, то с физикой и химией был полнейший бардак, пришлось учить едва ли не с нуля. Свободное время они тоже проводили вместе: ходили в кино, в парк, в кафе. Однажды даже пошли в театр – мать достала билеты на какую-то нашумевшую оперетту, но выбраться на нее не смогла и выпроводила сыновей – не пропадать же, в конце концов, добру, тем более за такие деньги. Тсуму заснул через пятнадцать минут, Саму – через двадцать, и их обоих вежливо попросили «не портить настоящим ценителям вечер», проще говоря, выпроводили из театра ссаными тряпками. Не очень-то они и расстроились, если честно, и пошли в кино. Очередной низкосортный боевичок сделал вечер намного лучше, а матери сказали, что оперетта выдалась шикарной, даже почти не соврали, ведь самое шикарное в этой оперетте было то, что оба брата на ней не присутствовали.

Часы сменялись днями, дни сменялись неделями, Тсуму медленно, но верно вставал на ноги и страшно скучал по волейболу. Особенно ему было тяжело наблюдать за тренировками, в которых не мог принять участия. «Зачем ты вообще ходишь? Это все равно, что смотреть на любимую еду, которую не можешь съесть, придурок», — философски заметил однажды Саму, но Тсуму только отмахнулся и что-то несвязно проворчал под нос. Чем бы дитя не тешилось, подумалось Саму, и больше с вопросами не лез.

— Положи мяч на место, болван, — недовольно рявкнул Саму и оторвался от учебника по биологии, сердито сдвинул брови к переносице, — пошли лучше куда-нибудь сходим.

Тсуму, несмотря на невозможность заниматься любимым делом, выглядел вполне сносно и почти не отсвечивал своей унылой физиономией. Значит, Саму все делал правильно – и он продолжает все делать правильно, раз Тсуму с таким восторгом воспринимает предложение закатить вечеринку, родители все равно уехали на все выходные, чего дому простаивать в пустоте и в тишине. Почему-то Саму думается, что Тсуму надо развеяться. Да и ребята соскучились по вечеринкам близнецов: все знают, что в доме братьев Мия всегда были самые убойные тусовки.

Громкая музыка, пиво, пицца и бассейн – все, как надо. Саму, когда смартфон в кармане вибрирует, прикладывает палец к губам, демонстрирует экран с белыми буквами «мама» и сваливает на второй этаж. Он пьян, но язык еще ворочается, поэтому мать ни о чем не подозревает. И даже Тсуму, отвратительно радостный и счастливый, выглянувший из-за плеча Саму и ткнувшийся носом в экран, вызывает только ее смех. Приходится закатить глаза и наспех попрощаться, а то наболтает лишнего.

— Ты че… — вопрос обрывается на полуслове, слова застревают в горле, а возмущение распаляется в груди. Саму отталкивает брата и отшатывается сам, смотрит на него, как на сумасшедшего, и понять не может, что происходит. Ты башкой ударился, Тсуму? — Ты ебанулся?

Впрочем… сомнение скользкими липкими щупальцами пробирается сперва под одежду, потом под кожу и медленно добирается до головы: а ведь брат прав. Саму действительно хотел попробовать с парнем, но так и не попробовал, потому что Тсуму выписали из больницы, и все свободное время Саму уделял ему. Так почему бы не попробовать с братом? Это, конечно, странно и ненормально, но лучше опозориться сейчас с Тсуму, чем потом – с настоящим парнем. Да и разобраться с собственной ориентацией это поможет тоже. 

— Ладно, — негромко хрипит Саму и делает шаг вперед, решительно притягивает брата к себе за грудки футболки, — один раз, а потом забудем все это. И если ты заржешь, я тебе врежу, — честно предупреждает Саму. От Тсуму можно ждать чего угодно, Саму это прекрасно знает.

Он подается вперед сам, накрывает губами губы, чувствует на них вкус чего-то сладкого, что странно, ведь Тсуму пил пиво, впрочем, этот болван вполне мог запивать пиво клюквенным морсом или заедать шоколадными конфетами, чертов пищевой извращенец. Язык скользит по нижней губе и наседает, проталкивается в рот и проходится по полости, задевает зубы и внутренние стороны щек. По какой-то тупой причине у Саму сердце пропускает удар, но он отмахивается от этого, не придает значения. Их языки встречаются и сплетаются, не хотят уступать друг другу в этой полупьяной борьбе; Саму бессознательно подается ближе и прижимается грудью к груди. В горле сухо, в комнате жарко, хотя окно нараспашку, а за ним – холодная ночь. Зубы стукаются, лбы тоже, а сердце все еще не собирается биться.

Саму вдруг думается, что для болвана этот болван слишком хорошо целуется.

[NIC]Osamu Miya[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/sBdWAxM.jpg[/AVA] [LZ1]ОСАМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка академии Инаризаки, член волейбольной команды, доигровщик; [/LZ1][STA]хочу сыр косичку[/STA][SGN] https://i.ibb.co/wJQ6WPj/1.gif [/SGN]

Отредактировано Lis Suarez (2021-06-09 19:44:01)

+1

18

На первом этаже гремит музыка, бьется под потолком душный воздух, голоса сплетаются и перекликаются друг с другом, а где-то за пределами распахнутого окна сигналит притормозившее у обочины такси.

В комнате, где братья остаются наедине, плотно прикрытая дверь умело сохраняет справедливую случаю тайну. И не пропускает гомон, среди которого можно было бы расслышать замешательство гостей по поводу отсутствия инициаторов вечеринки. Можно было бы, но стучащий в висках пульс настолько оглушительный, что может посоперничать с ритмичными битами рвущегося из колонок клубного трека.

Тсуму не верит во все происходящее.

Тсуму, опьяненный алкоголем и взвинченными эмоциями, не сдерживает собственных желаний и ловко оплетает их беспечным и якобы благородным «ну ты же хотел попробовать с парнем». Физически готовится, что Осаму взбесится и ударит. Мысленно надеется, что опрометчивая ставка сыграет, и брат не сможет разглядеть в этом жесте истинный смысл.

На подсознательном уровне мгновенно звучит противоречивое «я хотел бы, чтобы ты разглядел».

Осаму, вопреки обстоятельствам в лице родного брата и недопустимым контактам с ним же, соглашается. Говорит, что после первого же раза все следует забыть. Просит не смеяться.

Атсуму смеяться не собирается.

Ровно как и забывать, если честно.

Только потом, когда обратной дороги уже не будет, Атсуму поймет, что совершил непоправимую ошибку, поддавшись искушению и последовав за подогретыми алкоголем желаниями.

Осаму целует решительно и отнюдь не так осторожно, как предполагалось изначально. Словно это не Атсуму с охотой отвечает, размыкая влажные губы. Словно это не родной брат порывисто выдыхает, едва не сорвавшись на стон. Нет ничего удивительно в том, что расслабленное тело откликается на долгожданные прикосновения, разрядом острого возбуждения взметнувшись от кончиков пальцев и тянущим узлом завязавшись в районе паха. Атсуму думает: хорошо, что просторные домашние штаны могут скрыть последствия поцелуя. Атсуму прикидывает: насколько несподручно будет, если сразу же после столь всепоглощающей близости - по меркам его самого, разумеется - придется наспех выдумывать причину, чтобы запереться в душе.

Ноги предательски подкашиваются. Тсуму не прерывает поцелуя - не может и не хочет - когда кладет ладони на шею брата и, стоит тому прижаться грудью к груди, отступает назад до тех пор, пока спина не находит опору в виде запертой двери. Ручка до боли вжимается в поясницу, - даже этого, впрочем, недостаточно, чтобы прерваться.

- Я не могу... - остановиться или решиться на большее - неясно. Тсуму, пока целует, неосознанно подогревает не только желания, но и страхи. Что, если в это самое мгновение между братьями, несмотря на отсутствие какого бы то ни было расстояния меж телами, образовывается самая настоящая пропасть? Что, если Атсуму рушит крепкие семейные отношения ради чего-то эфемерного, быстротечного и не несущего в себе какой бы то ни было смысл? Что, если...

Первый тревожный звоночек раздается на задворках сознания, но благополучно игнорируется. Атсуму прерывает поцелуй, когда отсутствие кислорода обжигает легкие. Атсуму съезжает губами на подбородок, его же бодает переносицей, чтобы добраться до шеи под ним, до кадыка, по которому проводит языком. Ладони съезжают по плечам Осаму, чувствуют напряженные мышцы; по предплечьям, чтобы через секунду сжаться на боках.

Дьявольски хочется забраться пальцами под футболку, огладить каждый миллиметр, проехаться по груди и животу, но невидимые границы остаются четкими и болезненно острыми. Атсуму едва ощутимо прикусывает кожу возле сонной артерии и в то же место вжимается носом. Тяжело дышит. Не без труда спускает все на тормозах. Честно боится пересечь грань дозволенного, оттого нехотя отстраняется.

И только сейчас понимает: какой же ты все-таки кретин, Тсуму.
[NIC]Atsumu Miya[/NIC][STA]моё очко чует подвох[/STA][AVA]https://i.imgur.com/CwyoQQT.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]АТСУМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка Старшей школы Инаризаки, связующий.[/LZ1]

+1

19

Нравится.

Настолько нравится, что крыша медленно, но верно едет от этой болезненной близости. Ноги подкашиваются, колени тоже; голова ватная, ничего не соображающая – скажи сейчас Саму, что за окном апокалипсис, и он с готовностью пропустит эту информацию мимо ушей: это проблемы апокалипсиса. Перед глазами все предательски плывет и мажется – приходится их немедленно закрыть, чтобы прекратить головокружение, но едва зрение атрофируется, как другие чувства обостряются, взлетают до вершин: теперь прикосновения обжигают, сердце стучит повсеместно, даже под коленями, а нос заполняет запах брата, он пробирается по трахее в легкие и завладевает всем телом. Слишком ярко, слишком остро, слишком громко, слишком хорошо.

Слишком.

Глаза приходится открыть, чтобы не утонуть в других ощущениях, они накрывают подобно снежной лавине – сильной, бурной, буйной – и не оставляют шансов на выживание. Саму, когда поднимает тяжелые, словно свинцом налитые, веки, встречается взглядом с лицом брата. Его глаза закрыты, ресницы дрожат, щеки красные, волосы растрепаны, черт, как же сильно хочется увидеть его губы – но настолько же сильно не хочется разрывать поцелуя, и Саму мысленно отмахивается от этой затеи; он продолжает властно целовать брата, решительно жаться грудью к груди, по-хозяйски гулять языком по влажной полости рта, задевать зубами губы и отдаваться мгновению целиком и полностью.

О том, что это противоестественно, неправильно и ненормально, Саму предпочитает не думать. Он подумает об этом потом, немного позже, когда протрезвеет. Сейчас он пьян, беспросветно пьян, но даже не подозревает еще о том, что дело вовсе не в алкоголе.

Брат прерывает поцелуй, но не отстраняется, и что-то бессвязно лепечет себе под нос. Краем уха Саму улавливает смысл сказанного, но отказывается комментировать и просто, чтобы Тсуму не болтал почем зря, напирает сильнее. Брат вынужден пятиться до тех пор, пока лопатками не встречается с дверью, и даже тогда Саму не останавливается – собственным телом впечатывает Тсуму в ее поверхность.

— Все нормально, — ничего не нормально, но мы подумаем об этом позже, обязательно подумаем.

Дыхание спирает, живот тяжелеет, низ живота тоже; Саму чувствует нарастающее возбуждение, оно собирается в паху и растекается по всему телу, делая его непослушным, непокорным. И голова отключается, напрочь отказывает работать, сволочь. Саму неодобрительно выдыхает, когда брат прерывает поцелуй: вернись, блядь, иначе я заставлю тебя это сделать. Но Тсуму не отстраняется, он просто вбирает кислород и скользит губами по подбородку, спускается к шее и задерживается на кадыке. Саму шумно сглатывает в ответ и бессознательно наклоняет голову, подставляет шею влажным мягким губам. 

И без того слабая выдержка трещит по швам – и не только выдержка, штаны вместе с трусами тоже; Саму не придает этому большого значения, в конце концов, стояк – это абсолютно нормально, намного хуже жить без него. Саму не парится о том, что у него встал на брата просто потому, что он не отражает того, что у него встал на брата; Саму находится в святой, но слепой уверенности, что тело реагирует вовсе не на Тсуму, а на ситуацию в целом. Здесь и сейчас, в этой комнате с распахнутым настежь окном, горячо и тесно, непристойно и страстно, вот штаны и трещат по швам, ничего страшного.

Саму, когда Тсуму замедляется и отстраняется – надо, мол, прекращать – безоговорочно перехватывает его запястья и вжимает в дверь: мы прекратим, когда я скажу. Он напирает снова, наседает и не оставляет выбора, когда в очередном требовательном поцелуе накрывает губы и проталкивается языком в рот. Теперь Саму не ограничивается губами и съезжает ниже, цепляет зубами кожу на сонной артерии, языком ведет до плеча и морщится от горечи туалетной воды. Левая рука остается замком на чужих запястьях, а правая с нажимом проезжается по боковой части тела, начиная от ладони и заканчивая бедром. Тсуму не сдерживает стона, и Саму думает, что сейчас кончит. Черт.

Он останавливается, когда губы вжимаются в изгиб шеи, и медленно отстраняется. В глаза не смотрит, голова его наклонена, а веки опущены. Это тупо, но, чтобы оторваться от брата, приходится приложить немало усилий, словно какая-то невидимая сила тянет его обратно.

— Не знаю, как тебе, а мне надо в душ, — хрипит он и, оттолкнувшись от двери, плетется в сторону ванной комнаты. — Ну, в общем, спасибо. Я все понял, — доносится уже из ванной.

Самого главного не понял, потому что не захотел понять, но об этом позже.

[NIC]Osamu Miya[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/sBdWAxM.jpg[/AVA] [LZ1]ОСАМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка академии Инаризаки, член волейбольной команды, доигровщик; [/LZ1][STA]хочу сыр косичку[/STA][SGN] https://i.ibb.co/wJQ6WPj/1.gif [/SGN]

Отредактировано Lis Suarez (2021-06-11 00:38:24)

+1

20

«Какой же ты все-таки кретин, Тсуму».

Он повторит это еще не один десяток раз. Выучит, словно мантру. Выжжет болезненным клеймом на подкорке сознания и из раза в раз, когда брат будет появляться в поле зрения, станет упрекать себя в безмозглости и беспечности.

«Стоила ли того эта близость?» - задается вопросом, когда Осаму перехватывает инициативу и запястья, прижимается губами к губам, а грудью - к груди. Целует напористо и властно, словно от этого зависит по меньшей мере жизнь.

«Ты уверен, что все сделал правильно?» - задается вопросом, когда поцелуи брата соскальзывают на шею, а ладонь - на бедро.

«Хватит ли тебе ума делать вид, что ничего не произошло?» - задается вопросом, когда Осаму останавливается, прерывается и отстраняется, а затем, бросив что-то о необходимости принять душ, уходит в сторону ванной комнаты.

Сердце отстукивает неровный ритм, бьется о грудную клетку в остервенелых попытках раздробить каждую из имеющихся костей. Мысли перемешиваются, вопросы путаются и остаются без вразумительных ответов. Тсуму продолжает неподвижно стоять, вжимается поясницей в запертую дверь и, кажется, окончательно теряет остатки здравомыслия.

Он не помнит как добрался до ванной комнаты в родительской спальне; не помнит как под одобрительные возгласы шумной компании вернулся, вскользь перехватив взгляд Осаму; не помнит как решил, что напиться до беспамятства - прекрасная идея.

И наутро, обнаружив себя в чужой спальне и с диким похмельем, Тсуму не помнит как здесь оказался, но до предательски точных подробностей помнит частые и шумные вздохи, настойчивые поцелуи и одно-единственное желание: я не хочу, чтобы ты отстранялся.

На прикроватной тумбочке - стакан воды, пара таблеток и записка с многозначительным «выпей это. поговорим позже». В ровно выведенных кандзи Атсуму узнает почерк Киты, но с восстановлением цельной картины событий это, вопреки ожиданиям, не помогает. На экране мобильного - несколько пропущенных звонков от брата, три сообщения от него же и одно от одноклассника, поинтересовавшегося заданным домашним заданием.

Шинске возвращается спустя сорок минут, говорит о том, что с тренировки ушел на час раньше, пакет, набитый продуктами, тут же разбирает, на гостя время от времени бросает выжидающие взгляды. Пока гремит тарелками, хлопает дверцей холодильника и заваривает крепкий зеленый чай, рассказывает о том, что Осаму все утро вел себя странно, но когда узнал, что брат у капитана - успокоился.

- Снова поссорились? - спрашивает, разбив на шипящую маслом сковороду четыре яйца.

Вымученное «угу» - ответ на этот и все следующие вопросы. Атсуму не рассказывает, что дело вовсе не в ссоре, не раскрывает карты, не делится переживаниями, потому что знает: Шинске не станет наседать. Шинске попробует откровенно поговорить, но вздохнет и бросит короткое «ладно», когда Тсуму скажет привычное «все нормально, я справлюсь».

Потом Тсуму поблагодарит за гостеприимство, посмотрит на часы и, прикинув, что до конца тренировки остается тридцать пять минут, а до дома ехать примерно двадцать, попрощается и уйдет.

Саму пишет, что задержится. Тсуму видит сообщение на экране, через быстрый ответ, не заходя в мессенджер напрямую, пишет сухое «ок» и блокирует телефон. Дома - полнейший беспорядок, составленная стопкой башня пустых коробок из-под пиццы, разбросанные пластиковые стаканы и смятые жестяные банки пива. В углу бережно сложены осколки вазы, - Тсуму думает, что от матери влетит. Тсуму, когда убирает все это произведение современного искусства, надеется, что родители не заметят пропажи.

Тсуму заканчивает с уборкой и запирается в своей комнате, рандомно выбирает фильм и засыпает примерно на тридцать второй минуте.

А Саму возвращается только под вечер.

***

Вся следующая неделя - полнейший хаос в отношениях между братьями. На вопросы родителей Атсуму отвечает либо односложно, либо никак. На вопросы Осаму не отвечает совсем, сообщения почти что игнорирует, на глаза по возможности старается не попадаться. На учебу приходится просыпаться на двадцать минут раньше обычного; с учебы приходится возвращаться на час позже; в спортивном зале, впрочем, Тсуму обязательно с братом пересекается, но преимущественно взглядами, а потом отвлекается на ребят, шутит, привычно паясничает, но непривычно затихает каждый раз, когда Осаму оказывается рядом.

Пару раз брат пытается поговорить, выяснить причины странного поведения, но получает размытое «ты и сам знаешь».

А потом все резко меняется.

Тсуму замечает эти изменения постепенно. Сначала Саму перестает появляться в спортивном зале, когда туда наведывается младший Мия, предпочитая заниматься непонятно чем в клубной комнате; потом отказывается спускаться к ужину, если Тсуму в противовес соглашается. Через два подобных дня, когда Осаму попадается брату на глаза от силы три раза, в голове мелькает неприятная мысль: ты что, придурок, избегаешь меня?

Атсуму убежден, что на подобное поведение имеет права только он.

Атсуму уверен, что ни к чему хорошему это не приведет.

Атсуму думает, что без Осаму хуже, гораздо хуже, чем с ним.

Последний урок заканчивается в 14:05, тренировка начинается в 15:30. Младший Мия, привалившись спиной к стене под навесом, образующим тень, стоит у автомата с мелкими закусками и напитками в 14:32. И ждет. Точно знает, что Саму обязательно придет сюда перед залом, чтобы купить минеральной воды.

Брат появляется в 14:53, присутствия Атсуму, кажется, не замечает, оттого вздрагивает, когда тот появляется позади, небрежно бодает плечом в плечо и бросает хмурое:

- Надо поговорить. Сейчас же.

Тон возражений не терпит, но Осаму возражает. И тут же оказывается прижат к стене по левую сторону от автомата. Атсуму сжимает ворот клубной олимпийки, смотрит в глаза, поджимает губы. От частого дыхания раздуваются ноздри, от перепутавшихся мыслей и растущего беспокойства внутренности завязываются узлом. Атсуму чертовски боится услышать то, о чем беспрестанно думал все это время.

«Ты все испортил» - голос Осаму звучит в голове. В действительности Осаму молчит, но от этого не легче.

- Какого хрена ты начал меня избегать?

И только попробуй сказать, что все нормально, придурок.
[NIC]Atsumu Miya[/NIC][STA]моё очко чует подвох[/STA][AVA]https://i.imgur.com/CwyoQQT.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]АТСУМУ МИЯ, 17 y.o.
profession: второгодка Старшей школы Инаризаки, связующий.[/LZ1]

Отредактировано Raphael Suarez (2021-06-11 14:33:48)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » car crash;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно