– Мне? – эхо вопроса скользнуло по спине мокрым шершавым языком и выгнулось глубоким вдохом нехватки слов и мыслей. Не хватало продуманности и трезвого взгляда – я неслась вперёд... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 32°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » can’t i give you more?


can’t i give you more?

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

https://i.imgur.com/XS9PULt.gif

https://i.imgur.com/nKiTevG.gif

Miles Quinn

&

Mark Preston

июнь 2021. Сакраменто.

насколько искусство способно объединять людей или оно является ли поводов для объединения?

[LZ1]МАРК ПРЕСТОН, 27 y.o.
profession: богемный творческий бездельник[/LZ1][NIC]Mark Preston[/NIC][STA]your oxygen is over[/STA][AVA]https://i.imgur.com/BT2d6iH.gif[/AVA][SGN]your own exit to
fall out
[/SGN]

+1

2

Теперь это стало частью моей жизни. Вернее, я должен сказать «творчества», но нет, Марк занимал место в квартире даже в те моменты, когда его не было в ней. Оставленная чашка из-под кофе, простынь на кушетке, что теперь немного пахла его телом, пакет с зернами в шкафу, уже начатый. Перед каждым его приходом я перемалываю кофе ручной мельницей, чтобы вложить в напиток больше, чем механическое действие. Мне это кажется по-настоящему правильным. Сделать так, чтобы кто-то другой почувствовал эту заботу, пусть я и не способен дарить достаточно тепла. Мне следовало научиться это делать, хотя бы для того, чтобы это прекрасное изваяние не нашло себе занятие поинтереснее, чем безмолвно лежать передо мной, прогнувшись так, что отчетливо выступают ребра. Знаю, что когда он лежит так, с запрокинутыми руками, которые явно начинает сводить уже через полчаса, он смотрит на то, как я рисую. Я смотрю на него, а он смотрит на то, как я смотрю. Странное ощущение, но оно мне нравится: рука сама выводит на холсте очередные углы и изгибы, располагая безупречно изломанное тело посреди каменистого пейзажа. Он будет моим Икаром – самонадеянным, молодым, готовым подниматься все выше и выше к солнцу, пока то не обожжет ему крылья. Лететь птицей – падать кометой, оставляя хвост из горящих перьев и деревянных спиц. В этом так много символизма, что я никак не мог отпустить этот банальный и простой сюжет, не воплотив его. Мне не хватало только самого этого юноши, который в падении только осознал, что он не бессмертен и не всемогущ.

Гостиная наполнена запахом черного кофе, который приятно бодрил. Даже когда Престона здесь не было, запах этого напитка напоминал о нем. Ощущения странные, как будто ссохшуюся пустынную почву кто-то умудрился полить, удобрить и высадить неведомые семена. Понятия не имею, прорастут ли он и что в итоге получится, но я уже не чувствую себя настолько отчаявшимся.
До красок еще долго – я штрихами передаю композицию, где главный герой должен притягивать все внимание. Что ж, такому как Марк это удастся без всякого сомнения, у него дар заставлять людей смотреть на себя. Я улыбаюсь сам себе, когда думаю, что моя модель не пошевелится, даже если ей будет неудобно или даже больно, поэтому я сам старался рисовать короткими сессиями с длинными паузами. Стоило быть благодарным за такое бескорыстное участие в проекте никому неизвестного студента.

- Не хочешь пока прерваться? – Откладываю карандаш, поднимаясь со своего места. Очередная тога-простынь в моих руках: я протягиваю ее своему гостю, немного с сожалением думая о том, что он укроется тонкой тканью в том числе и от моего взгляда. Но это было правильным – дать человеку достаточно комфорта и права распоряжаться собой и своим телом. – Можем перекусить, если ты не против, а потом я сделаю набросок твоего лица для другой картины. Оказалось, что рисовать тебя очень легко – ты проступаешь на бумаге будто сам по себе, сначала контуром скул, потом носом, губами, а после своими глазами. - Наблюдаю, не таясь за тем, как молодой человек потягивается и разминает тело, выводя его из статичного и не самого естественного положения. Наверное, мои желания не самые правильные, раз мне хочется размять его усталые плечи, чтобы он немного расслабился, но это будет вторжением на территорию, которая мне не принадлежит. Как давно я стал таким осторожным, что лишний раз не решаюсь дотронуться до человека? Может, я перекладываю ситуацию на себя, когда каждый потный мужик мог дотронуться и схватить меня, а за несколько сотен трахнуть в тесной комнатке в дальней части клуба. Мое тело никогда не принадлежало мне, и я это сделал с собой сам. Возможно, мне хочется, чтобы Марк не чувствовал никогда ничего подобного.

- У меня есть китайская еда, но могу сделать пару сэндвичей. Что бы ты хотел больше? Сегодня сеанс затянулся, не смог остановиться вовремя поймав волну. Посмотришь, что получается? Ты ведь тоже художник, меня интересует твое профессиональное мнение. Где что не так, где добавить. – И я понимаю, что мне это действительно важно – узнать, что он сам думает о картине, где он главный герой.

+1

3

Марк знаком со многими художниками и многим служил моделью для картин [ иногда еще и музой; иногда еще и любовником; иногда еще и напарником по приходам — многоликость позволяла играть ту роль, которая была более уместна, но которая ровно так же не отражала полноту его сути, как и любая другая ], но с Майлзом работать особенно комфортно, несмотря на то, насколько неудобную позу ему приходится принимать, чтобы полностью удовлетворить задумке мастера, тем более что при наличии определенной сноровки и опыта, нет ничего сверхсложного в том, чтобы абстрагироваться от физического неудобство путем переключения внимания на что-то куда более интересное. Например, на разглядывание художника. Признаться, если того позволяет поза, от скуки он и так этим занимается регулярно: человеческое лицо бывает поразительно привлекательно, когда его мимика не отягощена необходимостью держать какое-то неопределенное выражение — сосредоточенность на процессе рисования позволяет мышцам принимать ту форму и необходимое напряжение, какое формируется само по себе, без участия попыток оценить то, что нужно показать. Именно в таких выражениях лица заключается главная ценность и искренность, и Престон коллекционирует их, как нумизмат — редкие монеты, хотя совершенно не представляет, зачем ему это может быть нужно: в творческой среде, при всей иронии ситуации, искренность не в чести, но очень активно эксплуатируются ее дешевые аналоги [ таким образом сусальное золото пытаются выдать за настоящее ].
У Майлза очень выразительное лицо: четкие линии скул, приятная взгляду бледность, которую сумел сохранить даже в столь жарком штате, как Калифорния, что очень выгодно контрастирует с яркостью огненных волос. На его лбу то и дело появляется сосредоточенная морщинка, когда выглядывает из-за холста и окидывает взглядом всю позу в целом и отдельные детали экспозиции в частности, отчего по телу проходит невольная внутренняя дрожь, пусть разумом и понимает, что это необходимость — художник, рисующий с натуры, должен, собственно, смотреть на эту натуру, чтобы понимать, какой штрих сделать следующим. Обычный рабочий процесс. Вот только все равно приятно. Сдерживается, чтобы не улыбнуться и испортить примеренный для позирования образ: в первую очередь он ведь профессионал, а потом уже все остальное, и наняли его для работы. Хотя, наверное, странно говорить о найме, когда за работу берешь лишь кофе, ни к чему не обязывающий флирт и несколько улыбок, что украдкой прячет в дальнем уголку сознания для дальнейшего рассмотрения и любования.
— Ты, как всегда, так заботлив, — с ласковостью говорит Престон, но отказываться от предложения сделать перерыв не отказывается и играть в героя не собирается: тело и правда болезненно ноет, едва задумывается о том, как себя ощущает после неподвижности. Двигаться начинает медленно, потягиваясь плавно, чтобы аккуратно растянуть дрожащие от напряжения мышцы и ничего не потянуть. Привычно принимает из чужих рук простыню, в которой, если честно, нет никакой особой необходимости: в помещении тепло, а нагота нисколько не смущает ни его, ни, как показывает практика, Майлза, однако, пожалуй, все равно следует прикрыться хотя бы из попытки следовать приличиям. В этот раз просто повязывает ткань на бедрах, впрочем, довольно низко, чтобы было отчетливо видно остроту выступающих тазовых костей — свои достоинства стоит использовать по максимуму, пока еще может это себе позволить. — С удовольствием перекушу что-нибудь, — проводит ладонью по волосам, чуть ероша их, и улыбается, а после трет щеки, чтобы размять и лицевые мышцы тоже. — Еще одной картины? Могу я рассчитывать на то, что их однажды наберется достаточно, чтобы ты сделал выставку имени меня? Я даже разрешу тебе использовать мое имя в качестве названия, а себя позволю превратить в какой-нибудь живой экспонат, что будет стоять в центре зала, окруженный собственными изображениями, — высокопарно произносит, разводя в стороны руки, указывая на стены, точно на них уже сейчас висят вышеуказанные картины. — Или это попахивает терминальной стадией нарциссического расстройства? — в задумчивости потирает подбородок, подходя ближе к Майлзу и громким шепотом опытного заговорщика продолжает. — В таком случае не сдавай меня в сумасшедший дом: буду тебе куда более полезен на свободе, — в глазах сверкает лукавство, и Марк без лишних экивоков заходит за мольберт, чтобы оценить уже имеющееся полотно. Он одновременно похож и не похож на себя, точно выглядит со стороны куда более привлекательно, чем даже может подумать. Его фигура занимает центральное место на еще не готовой картине, но уже весьма умело притягивает все внимание к себе.
— По сравнению с тобой я просто карикатурист, работать в комиксном стиле, — отмахивается от звания художника, как от звания актера или скульптора: в нем есть всего понемногу, а значит, нет ничего. Возможно, это открытие Куинну еще только предстоит сделать, а после весьма закономерно разочароваться в нем. — Но мне нравится все: ты очень мастерски расставляешь акценты, и поскольку главный акцент на этой картине — я, то совершенно не могу воспринимать ее как-то иначе, кроме как шедевр, — серьезно произносит Престон и принимается мять пальцами плечи, мышцы на которых похожи на тугие натянутые канаты: такие же жесткие и будто бы звенящие от прикосновений. — Думаю, ты сумел добиться боли, какой хотел: маленький садист. Или большой? После следующей картины с какой-нибудь жуткой позой точно скажу, какие у тебя садистские размеры, на мой взгляд.
Хмыкает и направляется уверенным шагом человека, проделывающий этот путь не раз, к столу, за которым они обычно пьют кофе, и садится на стол, вытягивая ноги на всю длину и откидываясь на спинку стула расслабленно, с прикрытыми глазами. — Давай, ты выберешь ту еду, какую захочешь сам, а я, сидя с закрытыми глазами, по запаху постараюсь угадать, что же меня сегодня ждет: сэндвичи или китайская кухня. Согласен порыться сделать это с двух попыток, — хитро приоткрывает один глаз и подмигивает им, а после снова закрывает. Потому что почему бы и нет, в конце концов. У него достаточно хорошее настроение для дурацких затей.
[LZ1]МАРК ПРЕСТОН, 27 y.o.
profession: богемный творческий бездельник[/LZ1][NIC]Mark Preston[/NIC][STA]your oxygen is over[/STA][AVA]https://i.imgur.com/BT2d6iH.gif[/AVA][SGN]your own exit to
fall out
[/SGN]

+1

4

В работе с Марком не было абсолютно никакого напряжения: его мягкое очарование распространялось на все, а неплохое чувство юмора настраивало каждый сеанс на смешливый лад. Вероятно, мне просто было комфортно с ним, но я понятия не имел, зачем он все это делает. – Мне нужно заботиться об источнике своего вдохновения. Если я хочу снова его увидеть в своей квартире обнаженным. – Я улыбаюсь, уходя в небольшую спальню, чтобы принести темный шейный платок. Это единственное, что хоть как-то напоминает повязку, и я показываю ткань Марку. Он сам хотел поиграть, так почему бы и нет? – Если ты будешь стоять посреди собственных картин, я подумаю, что ты считаешь свою внешность впечатляющей. А где же скромность? Или ты вместо нее в базовую комплектацию взяли две красоты? – Я становлюсь так близко, что чувствую тепло его тела, не остужаемого даже работающим кондиционером. – Конечно ты мне будешь полезен, у меня планируется целый цикл работ, чтобы раскрыть все грани твоей натуры. Ты же мой главный акцент. Будь ты не таким пластичным, у меня бы вряд ли что-то вышло, но… Посмотри, как изгибы твоего тела перекликаются с рельефом скал? Будто повторяют природные ландшафты в свое последнее мгновение жизни. Жаль у меня не получилось в точности передать то, что я видел перед собой – это лишь копия копии по уровню качества. Ты смотрелся куда эффектнее, особенно когда расслаблялся и думал о чем-то своем. Хотелось бы на портрете поймать это задумчивое выражение – оно удивительно многослойно. Ты так боишься, что поза будет жуткой или надеешься на это? В свое оправдание я могу сказать, что я художник и я так вижу. Вижу тебя выгнувшимся на кушетке, с изломанной линией рук. Надо посмотреть древние пыточные манускрипты, чтобы вдохновиться нашей следующей совместной работой. Возможно, в потолок придется вмонтировать крепкий крюк. Всю жизнь мечтал нарисовать аллегорию на Святого Себастьяна, но в современной интерпретации. Правда лицо у тебя не настолько невинное, как нужно, но я подправлю твой хищный прищур на раскрытый пугливый взгляд.

Марк сел за стол, закрывая глаза, но мне этого недостаточно: я завязываю ему их шейным платком, не слишком туго, но так, чтобы он не мог видеть, что будет перед ним. – Ты сам согласился на эти условия, так что возмущения не принимаются. Если угадаешь с первого раза, можешь попробовать загадать желание, а если нет… тогда загадаю я. – Из холодильника достаю нежный сыр и овощи, мягкую булку для сэндвичей, начиная колдовать. Надеюсь, он любит форель с салатом и творожным сыром, потому что иначе мне придется разогревать острую лапшу с арахисом и обжаренным сладким перцем. Но мне хотелось приготовить что-то своими руками – как небольшой ритуал заботы. Слишком многое Марк мне дает, чтобы я не беспокоился о том, чтобы создать ему приятные условия. Он не берет денег, отвлекает меня беседами, заставляет меня придумывать все новые и новые сюжеты, навеянные его холодной нордической внешностью. Хотя его улыбка начисто стирает всю морозность, оставляя тепло. – Руками не трогать! – Ставлю перед ним тарелку. – Что это?

+1

5

Ему нравится то, с какой легкостью Майлз ввязывается в странные авантюры, отчего хочется понять — это такая черта характера [ какая-нибудь легкость на подъем или любовь к нестандартным занятиям ] или все же все дело в том, кто именно авантюры предлагает. Было бы ложью сказать, что Марку не хочется быть достаточно особенной личностью в жизни этого рыжего художника, чтобы получить уникальную возможность добиться от него того, что, возможно, не получал до него никто. Престону всегда говорили, что из него вырос исключительный мальчик, а исключительность порождает обостренное самолюбие, требующее регулярных подтверждений, правда, последних бывает недостаточно: слишком хорошо знает, насколько двуличным и лживым бывает общество в целом и люди в частности, чтобы верить каждому комплименту или теплому взгляду, но Куинну по-прежнему хочется верить — то ли стремление подойти к самому краю, чтобы рухнуть вниз, то ли интуиция, подсказывающая, что здесь опасности нет [ какой вариант верный — еще только предстоит выяснить ].
И вот предмет его метаний, тревожащих душу в последние недели [ впрочем, от последних пытается избавиться по методике: "если игнорировать это, оно уйдет" ], подходит совсем близко, отчего получается различить едва заметный запах парфюма, с шейным платком в руках, как бы говоря всем своим видом, что вызов принят. Повернуть назад уже нельзя, но Марк и не стремится этого. Кажется, лемминги отличаются тем, что в какой-то момент склонны совершать массовое самоубийство по непонятным причинам [ или это только очередной миф, из-за широкого распространения ставший в глазах большинства истиной ], и себя он тоже ощущает таким же зверьком, которому суждено пойти на убой, но ради эфемерного общего блага принимающего свою участь со смирением и готовностью.
Майлз решает сам повязать ему платок на глаза, и сложно удержаться от того, чтобы получить руку и перехватить чужое теплое запястье, успешно мимикрируя под недовольство тем, насколько серьезно оборачивается невинная игра в угадай-ку. — А разве ты не собирался всячески заботиться об источнике своего вдохновения? — нарочито возмущенно заявляет Престон, но повязку не трогает — только с небольшим разочарованием отпускает чужую руку, разрывая теплоту прикосновения. Сразу становится будто бы холоднее, и даже невольно подергивает плечом, точно в комнату внезапно залетает порыв ветра. — Ну все, теперь я совершенно беззащитен. Если ты хотел сотворить со мной какие-то непотребства, то сейчас отличный момент. Или предпочтешь подождать, пока не насадишь меня на свой крюк? Кинк на Святого Себастьяна, а? — в голосе полно бравады, но во рту пересыхает от внезапно нахлынувшего возбуждения. Временная невозможность опираться на зрения, используя другие органы чувств, заставляет восприятие обостриться, и он действительно не прочь, чтобы Майлз воспользовался моментом, но между ними и без того слишком много недосказанности, природы коей достоверно не знает, чтобы так просто все рушить. Предпочитает осторожность: не хочется терять то, что уже есть, даже если все завязано на необходимости терпеть разнообразное физическое неудобство, вызванное изощренностью поз, возникающих в воображении художника. Впрочем, это Марку даже нравится: по крайней мере получается что-то особенное и действительно талантливое — можно только гордиться тем, что имеешь отношение к тяжелому процессу создания шедевра.
Слышит звуки приготовления еды, но не пахнет ничем острым, как зачастую пахнет китайская еда, и Марк хищно улыбается, довольный тем, что, кажется, знает, чем именно его собираются накормить, а значит, сможет сделать единственно-верный выбор в сложившихся обстоятельствах. — Ты делаешь выполнение поставленной задачи просто невыполнимой, — с удрученным вздохом заявляет и недовольно кривит губы, когда слышит о запрете трогать еду руками, хотя уже было потянулся в нужную сторону, как ему показалось. — Я всего лишь хотел немного повеселиться, а ты слишком серьезно к этому отнесся, — продолжает кокетничать и набивать себе цену, потом снова вздыхает, разыгрывая спектакль одного актера для единственного зрителя, и в конце концов сосредоточенно принюхивается. Китайской едой не пахнет категорически, а значит… — Кхм, думаю, это все же китайская еда, — заявляет и тут же стягивает с себя платок, оставляя его висеть на шее, чтобы посмотреть, что все сделал верно. С наигранным разочарованием вздыхает, ероша ладонью волосы, якобы от безумно сильной досады. — Черт, кажется, тебе придется загадывать желание, мистер художник, — лукаво прищуривается и смотрит на Майлза, опираясь локтями на столешницу и укладывая на ладони подбородок, смотря на парня пристально и внимательно с легкой полуулыбкой. — Используй этот шанс с умом и не трать на всякие глупости — когда еще выпадет такая уникальная возможность, — тоном змея-искусителя произносит и медленно облизывает губы, точно переводит их недосказанность на новый уровень, предлагая сыграть в более увлекательную игру: кто первым поддастся искушению. Забавно, что и в этой игре шарф может оказаться очень даже к месту, если подойти с фантазией к возможным способам его использования.
[LZ1]МАРК ПРЕСТОН, 27 y.o.
profession: богемный творческий бездельник[/LZ1][NIC]Mark Preston[/NIC][STA]your oxygen is over[/STA][AVA]https://i.imgur.com/BT2d6iH.gif[/AVA][SGN]your own exit to
fall out
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2021-09-03 18:15:48)

+1

6

Ни звука открываемых коробочек с китайской едой, ни звука включенной микроволновки: угадать, что именно я делаю не составит никакого труда. Марк охотно ввязывается в эту игру, прекрасно понимая, что это лишь легкая шалость в перерыве между скучными сеансами живописи. – Разве это не забота об источнике вдохновения? Или мой источник настолько капризен, что ланч в моей компании ему уже кажется чем-то страшным? Тебе придется довериться мне: я тебя травить не собираюсь, но кто знает, какие у меня планы относительно тебя…. Странно, что ты подозреваешь меня в чем-то постыдном не в тот момент, когда лежишь распластанный на кушетке, а когда сидишь за обеденным столом в тоге. – Наклоняюсь к его уху, стоя за спиной, тихо выдыхая прямо в шею. – Я просто хочу немного побаловать свою модель, которая выглядит голодной и немного усталой. Я бы тебе серенаду спел, но пою я отвратительно и это будет скорее мучением, чем подарком. – Не могу скрыть улыбку, она чувствуется в голосе, поддразнивающем и обволакивающим. Мы лишь слегка касаемся друг друга своими словами, не переступая невидимой черты. Не первая неделя, когда мы проводит день рядом друг с другом, но ничего кроме невесомых случайных касаний не было: то ли он не считал нужным мешать одно с другим, то ли я был чертовски разочарован жизнью, чтобы еще раз решиться на что-то, хоть отдаленно связанное с отношениями. Но постепенно мы подступали ближе друг к другу, а наш флирт уже давно перестал быть осторожным и все чаще стал касаться каких-то очень интимных вещей. – Я ко всему отношусь слишком серьезно, Марк. – Кажется, потаенных смыслов у этой фразу куда больше, чем мне казалось на первый взгляд. Оставалось только надеяться на то, что парень пропустит мимо ушей мои слова, сосредотачиваясь на нашем игривом пари. Безошибочный промах, и я смеюсь, когда наблюдаю за тем, как Престон стягивает со своих глаз повязку. – Мне кажется, или ты специально промахнулся, чтобы переложить ответственность за выбор приза на меня? Вдруг мои желания из тех, которые ты выполнить не пожелаешь? Знаешь, у меня очень богатая фантазия и совершенно нет совести. А еще говорят, что у рыжих нет души, так что ты еще и нарвался на бездушного. Не испугаешься играть на таких правилах, а? – Я облокачиваюсь о столешницу, где только что собирал сендвич Марку, скрещивая руки на груди. Я ведь могу пожелать все что угодно. Увести наше общение опять в шуточное русло, попросив его прокукарекать или нарисовать скетч на меня. В моих руках одна попытка, которую я могу использовать по своему усмотрению, проверяя, насколько я все еще напуган тем, что гипотетически могло случиться. – Я могу поцеловать тебя? – Из всех вариантов я выбрал самый очевидный для себя, и, кажется, для Марка. Интересно, что бы он выбрал в таком случае? Что бы пожелал, выиграй он это пари? Решился бы вторгнуться в мое личное пространство или спустил бы все на тормоза. Мне хотелось прикоснуться к нему, но мне хотелось знать, что он это позволит. Я хочу услышать от него, позволит ли он мне сделать шаг навстречу.

+1

7

Раз, два, три — то, что выбрал, говори. Майлз выглядит серьезным и сосредоточенным с этими скрещенными на груди руками и важным тоном, которым словно отчитывает его, вот только даже это иррационально нравится — во рту пересыхает от предвкушения того, что может случиться дальше, и путается с остротой осознания того, что он бы хотел, чтобы случилось. Вот только все равно сомневается: а вдруг ему сейчас достанется желание, в котором нужно будет вымыть посуду или разобрать масляные краски, выставляя их по градации цвета? Таким Престон заниматься не хотел уж точно, и дело даже не в том, что подобного рода задания даже внутри головы, как вариант, звучали смешно и нелепо, но и в том, что хотелось чего-то конкретного и совершенно иного. Вопрос в том, а чего хотел сам Куинн? Понять разгадку по глазам не получалось, и это расстраивало еще больше: старая жадность снова расправляет плечи внутри него, требуя всего и сразу, без отлагательств и экивоков — есть только он сам, его желание и между ними не должно быть никаких препятствий или длительного временного промежутка. Что поделать: он был крайне избалованным и богатым ребенком, вопреки возрасту, который можно вычесть с помощью года рождения, указанного в удостоверении личности. Опять же: возраст — всего лишь цифры, а инфантилизм с тобой навека. 
Быть может, если бы мать гораздо больше уделяла внимания воспитанию из него приличного и воспитанного члена общества, а не просто красивого ребенка с рекламы школьной формы [ которую, кстати, он однажды рекламировал: миссис Престон крайне серьезно относилась к тому, чтобы сыном можно было гордиться по многим показателям, а потому, используя свои многочисленные социальные связи, периодически устраивала ему фотосессии, на которых приучала вести себя профессионально, что значит: терпеть и улыбаться, не обращая внимания на истеричность фотографов или их неспособность адекватно объяснить, что именно хотят видеть в позе модели, но при этом обижаться на то, что никто не способен понять глубины и гениальности задумки, родившейся в их головах и, само собой, понятной тоже только им ], то ему было бы проще жить со всеми этими пониженными планками требований к тому, как сидят на нем джинсы или какой поворот головы должен быть, чтобы выглядеть максимально привлекательного для какого-нибудь случайного прохожего, чей взгляд вдруг случайно скользнет по нему даже без намерения проявить интерес. Иногда Марку кажется, что быть обыкновенным человеком, сидящим в офисе по несколько часов и считающим чужие деньги, это не самая ужасная профессия на свете, но так же и осознает, что едва ли бы смог работать в таких условиях. Монотонный труд мог воспринимать, если нужно было позировать для художника или скульптора, но делать это ради каких-то бесконечных цифр, оседающих на чьих-то банковских счетах? Уж увольте. Ему есть дело только до тех денег, которые оседают в его трастовом фонде и периодически выводятся на карту ежемесячными платежами, благодаря которым может в принципе не волноваться о том, чтобы искать приличную работу [ весьма удачно, особенно если подумать о том, что даже в области искусства никак не получается найти себя — жалкая фильмография из парочки артхаусных короткометражек или наброски персонажей комикса не в счет ].
— Ни души, ни совести, — с легкой игривой ухмылкой отвечает, смотря прямо и откровенно, но без капли страха или сомнений во взгляде. Будто его кто-то мог бы назвать образчиком морали и порядочности — не в той среде вырос, чтобы осуждать кого бы то ни было за отсутствие каких-то эфемерных вещей, как душа [ кто вообще в это верит, кроме разве что верующих или торчков, ударившихся в буддизм, чтобы прикрывать этим свои попытки найти нирвану в горсти таблеток экстази ]. — Скажи, за сколько ты продал душу Дьяволу? Вряд ли за деньги: это было бы слишком банально и глупо, а ты ни разу не глуп и не банален. Быть может, за талант? В таком случае твоя любовь к созерцанию боли и желание подвесить меня на крюке связана как-то с твоим бездушием? Случайный побочный эффект? Или же ты всегда был слишком помешан на страдающих прекрасных юношах? — продолжает с легкостью ухмылки, и в уголках глаз собираются морщинки-смешинки, которые выдают его игривый настрой, несмотря на то, что пытается сделать так, чтобы тон голоса оставался серьезным. Ему правда хочется быть серьезным рядом с Майлзом, вот только в другой плоскости.  Казалось бы, совершенно нормальное желание для двадцатисемилетнего парня, но несколько непривычное для того, кто пытался ограждать себя от близости с другими людьми. Задумываться о том, что, скорее всего, оградить себя от Куинна тоже придется в конце концов, но пока игнорирует эти безрадостные мысли: еще успеет расстроиться и вновь погрузиться на дно моральных терзаний и психологического дискомфорта от очередной стадии осознания, во что превратилась его жизнь из-за того, что когда не смог ничего с собой поделать, чтобы заставить творить меньше необдуманной херни.
Майлз озвучивает свое желание. И оно застает врасплох, как застает осознание реальности осуществления мечты, когда первое время не можешь поверить, что вот он ты, здесь и сейчас, способный получить то, чего хотел, и сам этот факт способен выбить почву из-под ног. Но Куинн совершенно серьезен, пусть и не делает ни шага навстречу — только смотрит так внимательно и цепко, отчего можно понять, что ответ ему действительно важен. Это сродни удару под дых, и Марк смотрит в ответ, обезоруженный скоростью происходящего. Медленно облизывает губы, точно кажется, что те слишком сухие. И еще раз. Может ли он его поцеловать? Спрашивает, по-прежнему не решаясь вторгаться в чужое личное пространство, точно сам испытывает такие же метания, какие последние недели одолевают Престона, окончательно запутавшегося в том, куда ведут или могут вести каждый намек в их разговорах, столь двусмысленных и наполненных безграничным флиртом, что дальше уже, казалось бы, и некуда.
Марк медленно соскальзывает со своего места, вставая на ноги, и подходит к парню вплотную. Теперь в нем больше уверенности в том, что можно без сомнений протянуть вперед руку. Коснуться воротника рубашки, оглаживая его ласково и заботливо, точно поправляя. Провести ладонью по шее выше, пока угол челюсти не уткнется в кожу. Слова сейчас выглядят чем-то инородным и неважным: между ними достаточно было сказано, чтобы отказаться от разговоров хоть на какое-то время. Рука продолжает свое путешествие по шее, пока не устраивается на затылке, как если бы нужно было удостовериться, что Майлз действительно не отвернется в самый ответственный момент, заявив, что это все лишь какая-то дурацкая шутка или что он банально передумал. Нет, теперь ему некуда бежать, но вроде бежать он и не собирается, а потому Престон может наклониться ниже, огладить нижнюю губу своего творца языком, точно пробуя на вкус и спрашивая разрешения одновременно, а после приникнуть к чужим устам в трепетном первом поцелуе, в котором смешивается слишком много непонимания того, как именно любит партнер. И быстро отстраняется на тот случай, если Куинн вдруг не захочет продолжать, хотя ладонь с его затылка не убирает. Ну вот потому что.
[LZ1]МАРК ПРЕСТОН, 27 y.o.
profession: богемный творческий бездельник[/LZ1][NIC]Mark Preston[/NIC][STA]your oxygen is over[/STA][AVA]https://i.imgur.com/BT2d6iH.gif[/AVA][SGN]your own exit to
fall out
[/SGN]

Отредактировано Rebecca Moreau (2021-09-04 22:43:11)

+1

8

Мне кажется, что ожидание длится целую вечность: смотрю на этого парня, что сидит за моим столом в моей квартире, но при этом ни разу не попытался проявить инициативу. Невесомые касания и поддразнивания были не в счет – они почти невинны, и скорее похоже на игру пары щенков, чем на что-то чувственное. Но разве Марк не сам затеял эту все, предлагая мне пари? Возможно, он догадывался, что я пожелаю заполучить от него, возможно, именно поэтому он позволил мне выиграть. То, как он легко и не таясь поддался, было очевидным, но я не сразу решился предложить то, что предложил. Можно было бы спустить все на тормоза и попросить Престона просто вымыть за собой посуду в качестве отработки долга, но меня интересовало не это. Уже несколько недель я любуюсь им, получаю удовольствие от бесед после сеансов, и вдохновляюсь им еще больше, делая помимо основной картины десятки набросков на будущее. Он всегда может сказать нет, и мы навсегда замнем эту тему, не поднимая ее больше никогда. Но вдруг он скажет «да»? Вдруг он позволит прикоснуться к себе не художнику, а человеку, который так долго прятал внутри себя боль, не в силах ни справиться с ней, ни унять ее. Она билась под кожей, не находя никого выхода, кроме как начинать пожирать меня самого изнутри, вгрызаясь в плоть, как стая голодных псов. По ощущениям, они рвали и терзали меня без остановки часами, они скалились и рычали, не давая спокойно жить, постоянно напоминая об одном и том же. Я не тот человек, которого можно полюбить. С которым можно прожить жизнь. С которым можно строить планы на будущее. Одноразовые отношения, после использования выбросить в ближайшую урну или отправить на переработку. Я был уверен, что никто не сумеет заинтересовать меня достаточно, чтобы я решился снова коснуться этого омута кончиками пальцев. Но мой Сфинкс, постоянно задающий мне загадки, не оставлял мне возможности избегать собственных желаний. Просто коснуться губами его губ. Почувствовать вкус сваренного и выпитого кофе, решиться сделать шаг, а не топтаться на одном месте, пытаясь уверить самого себя, что отношения чисто рабочие.

Они перестали ими быть очень быстро, как только мой ледяной панцирь треснул от обаятельной улыбки этого человека. Остывшие угли чуть-чуть разгорелись, как будто на них подул слабый ветерок. До костра или пожара еще очень далеко, но и до стылых кусков черного дерева – тоже.

Я ждал позволения, хоть какого-то слова или кивка головы, чтобы знать, что можно подойти. – За возможность получить идеальную модель. Как ты думаешь – это достаточная цена за проданную душу? – Марк облизывает губы, будто раздумывает, стоит ли бросаться с головой или не нужно мешать личное и совместную работу. Здравомыслящий человек отказался бы от такого предложения, но ни я, ни Престон здравомыслием не отличались. Мы были молоды, хранили свои тайны и друг от друга, и от посторонних. Я знаю, что за его соблазнительной улыбкой скрывается куда больше, чем он хочет показать. Марк был подарком, слишком туго завернутым в упаковку. Снимаешь слой за слоем, а там еще один. И вроде ты уже наощупь понимаешь, что там, но продраться сквозь блестящую бумагу пока не может.

Ну так помоги мне.

И вот он совсем близко – я чувствую запах его туалетной воды и кожи. Между нами нет никакого расстояния, лишь слои ткани и не более того. Это значит да? Я смотрю на его лицо, все еще не получив ответа, когда пальцы парня начали свое движение по телу, оставляя после себя россыпь мурашек, которые разбегались стайками вдоль позвоночника. Будто удар током, мне не с чем сравнить это первое осторожное касание губ, пробу языка. Мы пробуем друг друга, все так же аккуратно, видимо, боясь спугнуть этот момент. Ждал ли он его? Или просто захотел отдать долг, на который не рассчитывал? Я надеялся на первое, но жизнь слишком часто давала мне по носу.

- Это ведь я тебя должен был целовать, а не ты. Так что не засчитано. И мне все же придется получить свой приз. – Тянусь вперед, снова втягивая Марка в поцелуй, на этот раз долгий, глубокий, медленный. Хотелось уловить все оттенки ощущений, что способны подарить мне эти губы.

+1

9

Вызов принят. Ход сделан. Где-то под ребрами гулко стучится_бьется сердце, точно планируя вот-вот вырваться наружу, сломать прутья клетки из костей, улететь куда-то далеко подобно мечущейся птице. Каждая секунда растягивается, превращаясь в бесконечность сомнений, одолевающих, чтобы понять, насколько верно считывает чужие невербальные и вербальные знаки, намекающие на то, что хочется большего, чем просто совместная работа над картинами и беззаботный флирт. Но что, если не хочется? Или если  хочется, но другого? Если передумывает прямо сейчас, в момент поцелуя, вдруг осознавая, что нужен кто-то иной, чтобы так целовал? Марк знает: не станет настаивать или пытаться проявлять агрессию, но что-то внутри обязательно с громким хрустом сломается, разлетится на мелкие осколки, подобно шрапнели врезающейся в мягкие ткани и оставляя после себя кровоточащие раны. Он смотрит в глаза Майлза, так близко и пристально, как подсудимый стоит и ждет оглашения приговора. Виновен или невинен? Смерть или свобода? Какой жест покажет римский император, и останется ли побежденный гладиатор жить?
Майлз что-то говорит про неправильное исполнение желание и сам тянется вперед. Марк чувствует, как внутренности затапливает облегчение, и с готовностью раскрывает губы горячему, столь желанному языку, оказывается, способному не только отпускать язвительные комментарии или игриво поддразнивать словами, но и столь упоительно касаться губ и языка, вылизывая рот изнутри. Престон старается не оставаться в долгу, сражаясь с чужим языком, но лениво и будто бы больше изучающе, чем стремясь захватить власть или выиграть сражение. Весь их поцелуй больше про изучение: попытки понять, как кому больше нравится, или определить, под каким углом стоит изогнуть голову, чтобы стало наиболее удобно. Ему нравится эта неспешность, позволяющая насладиться моментом сполна, и его пальцы параллельно имеют возможность зарыться в чужие мягкие рыжие волосы, запутывая их и одновременно поглаживая кожу головы. Ему нравится, как в легких постепенно заканчивается кислород, но одна мысль о том, чтобы оторваться от поцелуя даже ради лишнего вдоха, кажется, как минимум, святотатством, и Престон продолжает целоваться, пока в голове не начинает стучать собственный пульс. Отрывается совсем чуть-чуть, чтобы спешно втянуть через рот воздух и будто бы отдышаться. Дыхание срывается, щеки заливает возбужденный румянец. Он прижимается лбом к чужому лбу, прикрывая глаза, и чувствуя, как кончики их носов соприкасаются. Отчего-то все происходящее кажется таким правильным и будто бы судьбоносным, что Марк смеется, выдыхая горячо смех в чужие губы.
— Если ты скажешь, что это все сейчас было только ради условий дурацкой игры, мне придется затыкать тебя твоей же кисточкой до смерти, — шепчет горячечно и возбужденно, не обращая внимания на то, как простынь на бедрах начинает весьма недвусмысленного топорщиться из-за эрекции. Пожалуй, сейчас им уже больше нечего стесняться, и ткань эта треклятая однозначно лишняя, как лишними кажется и одежда Майлза. Пожалуй, достаточно несправедливо, что Марка он видел обнаженным множество раз, а тот его ни разу. Мозгу кажется отличной идеей восстановить справедливость немедленно, и пальцы было тянутся к пуговицам, даже справляясь вполне успешно с первой из них, как откуда-то из-за спины раздается писк будильника на фитнес-браслете.
Престон сталкивается с проблемой, о которой уже успел забыть в мареве возбуждения, точно врезается в локомотив, мчащийся на него с огромной скоростью. Будильник напоминает о таблетках, которые нужно принять, а еще о положительном ВИЧ-статусе, который накладывает на него определенные ограничения и громадную гору ответственности. Марк медленно опускает руки и улыбается виновато, точно побитая палкой собака, что все равно хромая идет к хозяину, извиняясь за то, что его разозлила. — Прости, мне нужно выпить таблетки. Никак не могу пропустить прием, — голос немного хрипит, и он улыбается как-то неловко, с досадой ероша волосы, а после делает шаг назад, второй, пока идя спиной вперед, точно не желая разрывать зрительный контакт с Куинном. Точно если вдруг отвернется, то, когда повернется обратно, тот уже исчезнет пустынным миражом. Марк облизывает губы и подходит к своей одежде, доставая из кармана джинс небольшую таблетницу, что всегда носит с собой, и открывает обеденное отделение, высыпая содержимое на ладонь. Набирает в рот слюны, сидя на корточках и сгорбившись, как если бы только что ударили под дых, и солнечное сплетение до сих пор болело, не давая выпрямиться. После закидывает таблетки в рот и проглатывает, морщась от того, как грубо те царапают пищевод, совершенно не желающие падать в желудок без дополнительной смазки в виде воды. Во рту разливается горечь.
— Ты должен кое-что знать. Если ты хочешь все продолжить, — говорит глухо и серьезно, но не поднимая глаз. Просто рассматривает снова пищащий браслет, но не торопясь выключать. Крутит гаджет в руках. Признание по ощущениям похоже на вход в ледяную воду. — У меня ВИЧ. Подавленный терапией, но все равно. И я пойму, если ты скажешь, чтобы я ушел, — резко выдыхает. Ладно. Самое сложное сделано. Теперь из сложного останется только одеться и уйти.
[LZ1]МАРК ПРЕСТОН, 27 y.o.
profession: богемный творческий бездельник[/LZ1][NIC]Mark Preston[/NIC][STA]your oxygen is over[/STA][AVA]https://i.imgur.com/BT2d6iH.gif[/AVA][SGN]your own exit to
fall out
[/SGN]

+1

10

Как будто в крепкой плотине начала образовываться трещина, сквозь которую пробилась тонкая струйка воды. Под давлением брешь все сильнее и сильнее, все шире, и вот уже каменные блоки плотины падают вниз. Поток воды никто не сдержит, да и надо ли? Если все оказалось так просто – сделал шаг навстречу и получит свой приз. Теплый, нежный в легком касании губ, сладким. Почему я не решился сделать это раньше? Видимо, так боль, что оставил мне на память Томас, никак не давала мне поверить в то, что я еще могу быть счастлив. Желанен. Что я еще могу что-то чувствовать к другому человеку, пусть это и больше эстетическое, чем сексуально. Этот поцелуй не был похож на те, которыми обмениваются пьяные любовники, он был осторожный, от того и еще более соблазнительным. Второй поцелуй совсем иной, больше похожий на битву, но не менее волнующий. Руки стекают по телу, что прикрыто лишь тонкой простыней, но я знаю, что скрывается под ней. Совершенство формы, но интересна не она, а этот горячий нетерпеливый рот, этот влажный язык, каждое касание которого сводит с ума. Или я уже давно сошел?
Когда я последний раз чувствовал хоть что-то подобное? За последние месяцы я разучился испытывать хоть что-то похожее на возбуждение. Все вокруг было пластиковым и двухмерным, тогда как Марк сразу ворвался в мою жизнь как отблеск той, прошлой реальности, где можно быть счастливым. И воздуха мало, но губы не готовы оторваться, снова и снова лаская такой желанный рот. Касание носов, мягкий тихий шепот с угрозами нанести увечья.

- Тебе лучше взять мастихин, им удобнее калечить людей. - Улыбаюсь на выдохе, не скрывая улыбки. Все произошло почти естественно, будто не было всех этих неделю хождения вокруг да около, будто мы просто испытывали терпение друг друга. До последнего я сомневался, позволит ли он прикоснуться к себе не как к модели, а как с парню, которого хотят целовать. Не прижать к стене, избавляя от лишней ткани, чтобы насытиться, а вдумчиво и медленно изучать губы, мягко касаясь их между глубокими и влажными поцелуями. Все было как-то правильно и легко, и страха было больше, чем следовало. Уверен, что он чувствует сквозь ткань, как я неравнодушен телесно, и я ничуть не сопротивляюсь его пальцам, что решили избавить меня от лишней одежды. Противный писк браслета отвлекает Марка, отчего он бросает свое занятие, отступая на шаг, другой, пока не достает из кармана свои таблетки, высыпая содержимое в ладонь. А после в горло, даже не запив водой.

- Ушел куда? – Я приваливаюсь плечом к стене, наблюдая за Марком, все еще облаченным в тогу. - Я не скажу, что это хорошие новости, и мне сложно представить, что ты чувствуешь и через что прошел. Касаюсь бережно его волос, они такие мягкие. Сам Марк тоже мягкий, хотя и пытается казаться иным, и я притягиваю его к себе для еще одного поцелуя. И еще одного. И еще. – Может быть, просто пока не будем слишком торопиться? Это не значит, что я расхотел тебя или стало в тебе что-то неприятно. Это значит, что нам просто нужно немного больше времени, чем другим людям, чтобы было комфортно.

+1

11

Даже несмотря на то, что в мире и без того существует достаточно предрассудков и не имеющих никакого научного обоснования опасений касательно ВИЧ, никто не стигматизирует Марка сильнее, чем это делает он сам. Престон действительно самостоятельный мальчик, любящий решать за всех вокруг, что те станут относиться к нему иначе, когда [ если ] узнают о страшном диагнозе, как решает, что они должны видеть, когда смотрят на него. В творческой среде, никогда не отличавшейся разборчивостью половых связей [ не последнюю роль в этом играет и повальное увлечение наркотиками, способствующее быстрому налаживанию межличностных контактов без каких-либо стеснений или мучительного обдумывания предлога, под которым можно было бы подкатить к объекту вожделения ], ВИЧ есть у многих, но далеко не все говорят об этом в открытую. Зачастую проще игнорировать то, что тебя пугает, как будто если притвориться достаточно хорошо, угроза минует. Хотя, конечно, были и те, кто намеренно утаивал диагноз в мелочной жажде отомстить всем подряд из-за того, что им не повезло. Марк не знает, от кого именно заразился и даже когда именно: в его жизни были крайне активные сексуальные периоды, в коих сложно вспомнить лицо с тем, с кем спал под очередным наркотическим приходом. Однако точно уверен в одном: не собирается заражать кого бы то ни было. Может в нем недостаточно гражданской сознательности, чтобы ходить на выборы, но уж на особое внимание тому, с кем трахается, обратить способен. Или просто начать избегать секса из-за иррационального страха, застрявшего в подкорке. Правда, с Майлзом секса избегать не хочется. Встреться они несколькими годами ранее, пожалуй, уже бы остались без одежды и яростно надрачивали друг другу, выстанывая пошлости между жаркими поцелуями. Но они встречаются именно сейчас. Очередная ироничная усмешка судьбы. Марк ждет еще одной, когда Куинн посмотрит на него с омерзением или брезгливостью.
Майлз смотрит на него, как обычно: мягко и пристально, точно продолжает изучать ради более достоверного переноса черт и контуров на холст, и ведет себя так, словно он признается, что у него герпес недавно выскочил. Престон глаза распахивает удивленно и практически болезненно, наблюдая за тем, как к нему подходят ближе без капли страха или отвращения и гладят по головы. Чужие пальцы зарываются в небрежно уложенные волосы, и невозможно не поддаться этому прикосновению. Марк чувствует, как его ведет, и прикрывает глаза, когда его целуют. Осторожно и бережно. Ласково. Совершенно непостижимо, отчего сердце будто бы замирает, как замирает и время вокруг них. Он трется носом в чужую щеку, потом о шею, куда тут же целует. От Куинна пахнет красками и растворителем. У него крепкие плечи, за которые можно схватиться, когда начнет казаться, что бурный круговорот жизни заносит куда-то совершенно не туда.
— Я… — слова застревают в глотке, и Престон с отчаянием умирающего от жажды бедуина обхватывает чужое лицо ладонями, чтобы прижаться к губами в ненасытном, упоительном поцелуе, от которого начинает буквально кружиться голова, потому что нет ни одного способа выразить всю ту бурю эмоций, что бушует внутри самым настоящим девятым валом. Они валятся на пол, и Марк устраивается на парне сверху, усаживаясь на него и продолжая яростно вылизывать рот с уже припухшими алеющими губами. Остановиться становится сложно — не когда он здесь, совсем рядом, позволяющий целовать себя, точно в последний раз, точно завтра уже никогда не наступит. Вот только червячок здравомыслия все равно подтачивает мысли, потому что в словах Куинна есть доля истины. Им действительно пока не стоит торопиться, а Марку стоит еще раз связаться со своим лечащим врачом, чтобы убедиться, что точно не может никого заразить: презервативы презервативами, а от случайности никто не застрахован.
Целует его еще раз, но уже медленнее и вдумчивее, а после перекатывается на спину и, раскинув руки, ложится рядом. Пальцы дотягиваются до одной из пуговиц на чужой рубашки и начинают ее теребить, точно силясь оторвать, хотя на самом-то деле движение глубоко бессмысленное и не особо осознанное. Все еще неровно дышит, как после непродолжительного бега. Простынь сползла в процессе его нападения на Майлза, и теперь наготу не скрывает ничего. — У меня давно не было секса, — неожиданно хрипло произносит вслух, рассматривая потолок. Со стороны может показаться, что говорит сам с собой. Возможно, это так и есть. Возможно, Майлзу нахрен не сдались чужие признания. Чувствует, что сказать все равно должен. — Года полтора или два может быть. Когда узнал о диагнозе, то решил, что так будет безопаснее для остальных. Потом концентрация вируса упала до минимальных значений, а я все равно по привычке продолжил себя ограничивать. Зато, знаешь, стал гуру мастурбации, — усмехается так, словно сказал что-то забавное. — Кому не скажешь, так засмеют. Марк Престон, натурщик и черт знает кто дрочит в туалете, потому что решил поиграть в гражданскую сознательность. А потом появился ты, и гражданская сознательность пошла на хуй. Лучше бы, конечно, туда пошел я, но уж как есть, — тихо смеется, вот только смех выходит каким-то грустным.
[LZ1]МАРК ПРЕСТОН, 27 y.o.
profession: богемный творческий бездельник[/LZ1][NIC]Mark Preston[/NIC][STA]your oxygen is over[/STA][AVA]https://i.imgur.com/BT2d6iH.gif[/AVA][SGN]your own exit to
fall out
[/SGN]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » can’t i give you more?


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно