полезные ссылки
лучший пост от сиенны роудс
Томас близко, в груди что-то горит. Дыхание перехватывает от замирающих напротив губ, правая рука настойчиво просит большего, то сжимая, то отпуская плоть... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 17°C
jack /

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron /

[telegram: wtf_deer]
billie /

[telegram: kellzyaba]
mary /

[лс]
tadeusz /

[telegram: silt_strider]
amelia /

[telegram: potos_flavus]
jaden /

[лс]
darcy /

[telegram: semilunaris]
edo /

[telegram: katrinelist]
eva /

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » shut your mouth


shut your mouth

Сообщений 81 страница 89 из 89

1

https://i.imgur.com/VNcHDve.jpg..... эта клетка открыта с обеих сторон,
только мы никуда из неё не уйдем .....

[STA]f i r e[/STA][NIC]Shoto Todoroki[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/UDmC2N2.jpg[/AVA][LZ1]ШОТО ТОДОРОКИ, 17 y.o.
profession: студент геройского факультета академии Юэй[/LZ1]

Отредактировано Archie Drake (2021-10-06 09:25:35)

+6

81

Бакуго не может членораздельно говорить, не может шевелиться и взгляд сфокусировать на беспокойном лице не может тоже. Тодороки не понимает причины столь необъяснимого поведения и состояния, оттого раздражается, - не так сильно, конечно, как то делает сам Бакуго, даже в столь неустойчивом состоянии продолжая источать свойственную агрессию.

Придурок, ты заставляешь меня беспокоиться, - вспышками разгорается в сознании, не находящем ответов на появляющиеся вопросы. Их все больше и больше, но ни единого вразумительного итога подвести не получается. Тодороки вздыхает - глубоко и протяжно; Бакуго на себя взваливает, руку его напряженную через шею перебрасывает, позволяет навалиться грудью на спину и идет.

Один шаг.

Второй.

Третий.

Добраться до автобусной остановки почти удается. Почти, потому что Бакуго в какой-то момент начинает противиться, рычит что-то бессвязное, а затем и вовсе от себя отталкивает, словно бы во всех его проблемах виноват именно Тодороки. В действительности единственное, в чем Тодороки виноват, так это в том, что вовремя не среагировал. Он бы мог пойти вместе с Бакуго, и тогда ничего бы этого не случилось; он бы мог и раньше догадаться, что что-то идет не так, раз блондин до сих пор не вернулся, но вместо этого дотянул до последнего; он мог бы помочь Старателю тогда, мог бы поймать сбежавших преступников, но пошел на поводу у решения отца, будто послушный сын, и ничего не предпринял.

А последствия наглядно демонстрируют совершенную ошибку, Бакуго же демонстрирует шприц с жижей, страшно похожей на ту, которую несколькими днями ранее не без труда удалось изъять с черного рынка.

Но Тодороки волнует сейчас не это. Тодороки слышит дрогнувший голос парня и вздрагивает сам. Он впервые, кажется, видит Бакуго таким: растерянным, сломленным, жутко беспокойным и пугливым. Ему не нравится. Ему не хочется, чтобы блондин переживал, сильнее того ему не хочется, чтобы блондин страдал, а все его состояние - как физическое, так и моральное - сводится именно к этому.

Тодороки невольно кулаки сжимает, но разжимает тут же. У Тодороки с пальцев соскальзывает непослушный холод, об асфальт сверкнувшими в полумраке застывшими каплями льда разбивается, обещает смертоносную лавину любому, кто еще хоть раз осмелится сделать с Бакуго подобное.

- Тише, - просит, рухнув перед парнем на колени. По мокрому асфальту расползается молниевидная сетка, морозный узор, потрескивающий под нашедшей опору ладонью. Свободной рукой Тодороки находит мобильник, набирает номер, такси вызывает, хотя понятия не имеет, где именно они находятся. Ориентиром служит автобусная остановка, с которой можно было бы уехать в любой другой день, в любое другое время, в любом другом состоянии. Но не сегодня, потому что Бакуго не может подняться на ноги, а Тодороки не может быть уверен, что ехать на общественном транспорте безопасно.

Таксист, разумеется, без энтузиазма встречает пассажиров, думает, наверное, что Бакуго беспощадно пьян, косит в зеркало заднего вида едва ли не всю дорогу. Шото внимания не обращает, вместо этого мягко, ласково перебирает пальцами волосы парня, прислонившегося виском к плечу, время от времени съезжает прикосновениями на щеку и виднеющуюся из-под толстовки шею.

Ехать обратно в агенство не вариант. В общежитие академии - тоже. В больнице помочь Бакуго вряд ли смогут, а заваливаться к нему домой - значит, переполошить родителей и лишить себя возможности быть рядом. А Тодороки не хочет его оставлять, не хочет терзать себя еще более крепкими переживаниями, находясь в полном неведении, потому выбор делает наиболее очевидный: называет свой адрес.

Нацуо наверняка в своем общежитии, Старатель дома в последнее время появляется редко, а сестра лишние вопросы, отвечать на которые не хочется, задавать вряд ли станет.

В действительности оказывается, что и сестры дома нет. Тем лучше, думается Шото, когда они вместе вваливаются в прихожую. Он, все так же помогая идти, доводит Бакуго до собственной комнаты, валит его на кровать и садится рядом.

- Я отдам шприц отцу, - обещает, дотронувшись прохладной ладонью до щеки. - они точно что-нибудь придумают, если для этой штуки нужно какое-то противодействие. - и почти что сразу же:

- Как ты?
[STA]f i r e[/STA][NIC]Shoto Todoroki[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/f4VhJxa.gif[/AVA][LZ1]ШОТО ТОДОРОКИ, 17 y.o.
profession: студент геройского факультета академии Юэй[/LZ1]

+1

82

Башка все еще кружится, она тяжелая, словно свинцом налитая, и перед глазами все предательски плывет и мажется; Бакуго щурится, силясь придать картинке четкость, но взгляд фокусироваться напрочь отказывается. Над Бакуго небо – темное, почти черное, бесконечное в своей черноте – оно заволочено облаками, сквозь которые несмело проглядывает луна. Но Бакуго не видит ни облаков, ни луны, ни россыпи редких звезд – только одно мрачное, угрюмое, черное полотно. Он моргает несколько десятков раз и, наконец, цепляется взглядом за расплывчатое бледно-желтое пятно. Оно мгновенно, словно стесняясь, прячется за очередным толстым облаком.

За тихий вкрадчивый голос, звучащий откуда-то сверху, Бакуго цепляется намного быстрее. Он тяжело поворачивает голову на звук и тупо смотрит на Тодороки несколько долгих секунд, пытаясь вспомнить, что он здесь делает. И что сам Бакуго здесь делает. Где они вообще? Зачем? Почему? Очень много вопросов – и ни одного ответа. Его тело медленно, но верно восстанавливается – и нахуй идет сознание. Башка не варит, отказывается варить. Совсем.

Спроси сейчас Бакуго, сколько будет дважды два, и он ответить не сможет.
Как же все это некстати. Как же все это бесит.

Тодороки нагибается ниже, подается ближе и осторожно помогает Бакуго встать, но тот, гонимый унижением, раздавленный бессилием и оскорбленным беспомощностью, агрессивно отталкивает от себя незваного помощничка. Пошел нахер, Двумордый, я справлюсь сам. Всегда справлялся – смогу и сейчас.

— Я сам, — язык ворочается плохо; Бакуго шепелявит, глотает окончания, хотя никогда раньше не страдал дефектами речи, — я тебе, блядь, не кисейная барышня. Меня спасать не надо.

Очень даже надо, но Бакуго скорее сдохнет, чем в этом признается, тем более – самому себе.

С большим трудом он садится на холодном, промозглом асфальте и краем глаза цепляется за лед. Он, оформившись в крошечные полупрозрачные капли, блестит на кончиках чужих пальцев. Тодороки не просто рассержен, он зол, он в бешенстве и, наверное, винит в случившемся себя. Бакуго слишком хорошо его знает, выучил наизусть, как стихотворение по литературе, заданное Полночью, чтобы в этом сомневаться. Тупой, тупой Тодороки.

— Ты ни в чем не виноват, Двумордый. Будешь себя винить, и я переломаю тебе ноги.

После нескольких тщетных попыток занять вертикальное положение самостоятельно, Бакуго неохотно сдается и все-таки позволяет себе помочь. Он опирается на подставленное плечо и болтается на нем, как тряпичная кукла, но ноги передвигает, ого, хоть какой-то прогресс. Он на протяжном выдохе падает в салон тачки и, когда рядом садится Тодороки, устало кладет голову ему на плечо. Тодороки безотчетно перебирает пальцами жесткие белые волосы, гладит шею под воротом теплой черной толстовки, случайно задевает мочку уха, и по спине расползаются десятки, сотни, тысячи приятных мурашек. Кажется, только они и работают без перебоев в этом чертовом теле.

Дорога, занимающая от силы двадцать-тридцать минут, издевательски вытягивается в вечность. Бакуго укачивает, мутит, и он едва сдерживается, чтобы не заблевать салон тачки, а когда перехватывает недовольный взгляд в зеркале заднего вида, то не очень-то и старается сдерживаться. Этот мужик его бесит, впрочем, вся эта гребаная ситуация его бесит. Когда он, блядь, сможет нормально передвигаться и соображать? Когда его отпустит?

В какой-то момент Бакуго просто-напросто вырубается, а когда приходит в себя, то обнаруживает над собой беспокойное, тревожное лицо Тодороки. Он бледный, как сама смерть, и напуганный. Сам Бакуго лежит на кровати – ни живой, ни мертвый. Над ним не черное небо, а гладкий белый потолок. За стеной пронзительно завывает холодный северо-западный ветер. В комнате тепло, уютно, и от единственной лампы исходит мягкий золотистый свет.

— Дай воды, — просит Бакуго тихим, хриплым, сиплым голосом. В горле сухо, как в пустыне, а в голове – каша. Когда же его отпустит, блядь. Бакуго приподнимается на одном локте и пытается взять высокий стеклянный стакан, до краев наполненный водой, но не справляется с управлением; Тодороки приходится его поить. Если так продолжится, то Тодороки придется его с ложечки кормить, фублядьбоже, ну что за инвалид. — Спасибо.

Тодороки говорит, что отдаст Старателю шприц с остатками сыворотки, и только сейчас Бакуго понимает, что там была сыворотка. Та самая, которая лишает героев их способностей.

Значит ли это?..

— Блядь! — взрывается Бакуго, насколько это позволяет состояние. Очень хочется встать и что-нибудь опрокинуть, взорвать целый город, разнести к чертям собачьим планету, но сил хватает только на слабый удар кулаком в ближайшую стену. Это даже не удар, даже не пощечина, так, легкое прикосновение. — Проваливай, — я не хочу, чтобы ты видел меня таким слабым, таким ничтожным, таким беспомощным. Я даже сам себя видеть таким не могу.

Бакуго с силой сжимает зубы и накрывает предплечьем глаза.

[NIC]Katsuki Bakugo[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/rJxlM5U.gif[/AVA] [LZ1]КАЦУКИ БАКУГО, 17 y.o.
profession: студент геройского факультета академии Юэй  [/LZ1][SGN][/SGN][STA]а вы думали я умею только орать[/STA]

Отредактировано Chester Drake (2021-11-04 14:48:10)

+1

83

Бакуго взрывается. Как и ожидалось. Ничего нового, все те же привычные намерения быть лучшим во всем мире, разбившиеся о случайную стычку со злодеями, с помощью сыворотки лишившими блондина самого ценного, что вообще может у него быть, что может являться для него самым важным, что оберегается им сильнее всего.

Причуда.

Для Бакуго сила - нерушимая константа, основополагающий фактор, неоспоримое доказательство превосходства не только над злодеями, но и над героями. Он держит эту тенденцию на протяжении всей учебы, из раза в раз демонстрирует храбрость и никогда в себе не сомневается, потому что знает: потенциала ему не занимать, никто не осмелится сказать, что Бакуго Кацуки слабый, никому и в голову не придет так говорить, потому что в действительности не существует более усердного и целеустремленного человека.

А здесь и сейчас Тодороки видит Бакуго другим: сломленным, обессиленным, разбитым и страшно уязвимым. И вздрагивает снова, когда провожает взглядом чужой кулак, врезавшийся в стену с отчаянной тоской.

Становится как-то не по себе. Не только из-за того, что наблюдать за чужим отчаянием неприятно, больно даже, а потому, что в голове мелькает колкая, язвительная мысль: вряд ли ты когда бы то ни было сможешь стать для Бакуго столь же важным, как и его собственные силы.

Тебя прогоняют, потому что столь же важным ты никогда не окажешься, потому что это та самая грань доверия, которую тебе никогда в жизни не удастся пересечь, потому что ваши отношения - всего лишь способ хорошо провести время, расслабиться и получить удовольствие; потому что ваши отношения - возвышенная иллюзия, не более того.

На каждом углу кричат о том, что испытывающие какие бы то ни было светлые чувства люди находятся рядом друг с другом и в горе, и в радости, но в случае с Тодороки и Бакуго все это - не более, чем взаимоисключающие понятия. Тодороки всецело отдает свое внимание парню в радости, но стоит случиться чему-то неприятному, и все рассыпается, мажется под ногами кляксами остаточных ощущений правильного, ведь Бакуго не позволяет шагнуть ближе.

Бакуго держит дистанцию, потому что привык ее держать, потому что впустить кого-то в свою жизнь - значит, проявить слабость? Потому довериться кому-то - значит, стать ничтожным и беззащитным? Тодороки только сейчас вспоминает события поездки, не целиком, не во всех подробностях, но выхватывает один существенно важный момент - мутно, невразумительно, но этого достаточно, чтобы убеждения закрепились прочно, чтобы впились в виски неприятным выводом: тебе никогда не будут доверять, и любовь твоя никому не нужна.

И все-таки это вовсе не причина, чтобы уйти сейчас, оставив Бакуго в таком плачевном состоянии.

- Нет, - твердо возражает, выпрямившись. - я не оставлю тебя. - даже если тебя это не устраивает, даже если тебе это не нравится. И даже если ты о чужих - моих - переживаниях не думаешь, даже если тебя они совершенно не трогают и никакого для тебя значения не имеют, то я не хочу быть таким же.

Тодороки поворачивается, скользит взглядом по часто вздымающейся груди блондина и, на мгновение прикрыв глаза, подается ближе, касается ее лбом, прижимается переносицей и тихо выдыхает, ловя неровное, нервное немного, если прислушаться, сердцебиение.

- Не прогоняй меня, - тихо просит, стиснув пальцами ткань толстовки у ближнего бока. - почему ты все время стараешься меня оттолкнуть? - почему ты все время делаешь это, стоит случиться чему-то плохому?

Чего ты так боишься?

Разве я большего не заслужил?

Разве все эти крошечные моменты обоюдной принадлежности можно вот так легко игнорировать, потому что ты привык следовать по проверенному, четко выверенному пути, где не приходится принимать самостоятельных решений, ведь все уже изучено, испробовано, исследовано, и клеймом выжженное «так правильно» не подвергается сомнению даже рядом с человеком, который тебя любит?

- Для чего тогда все это?
[STA]f i r e[/STA][NIC]Shoto Todoroki[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/f4VhJxa.gif[/AVA][LZ1]ШОТО ТОДОРОКИ, 17 y.o.
profession: студент геройского факультета академии Юэй[/LZ1]

+1

84

Сколько бы Бакуго ни пытался, сколько бы ни старался, сделать он ничего не может: причуда просто-напросто не работает, она исчезла, растворилась в насмешливом оскале химических формул, доведенных до идеала рукой сумасшедшего ученого. Бакуго бы вырвал ему эти руки, лишившие героев сил, лишившие его сил, но не может даже пошевелить пальцем, что говорить о полноценном сражении. И что? Теперь он навсегда останется обычным человеком?

Обычным? Слабым? Ничтожным? Беспомощным?
Беспричудным?..

Мгновенно, как по солдатской команде, в голове возникает образ Деку. Бакуго дразнил его, подначивал, смеялся, издевался с самого детства и всегда называл беспричудным. Он искренне гордился своей мощной причудой, возводил ее в ранг божественного благословления, манны небесной, дара небес – и презирал, смотрел свысока на тех, кому повезло намного меньше. Так, получается, все дело в обыкновенном везении? В прошлом не повезло Деку, а в настоящем – Бакуго? Он оказался в неправильном месте в неправильное время – и это все? Нет, это не так работает; это не может так работать. Везение – это стечение сложившихся обстоятельств, а обстоятельства зависят от человека. Во всем виноват один лишь Бакуго: в том, что недосмотрел, недослушал, не среагировал, не поймал, не успел.

Если бы он только досмотрел, дослушал, среагировал, поймал, успел…

Пока он самозабвенно занимается самобичеванием, совсем забывает о том, что в комнате находится не один. Тодороки вздрагивает, когда Бакуго мажет массивным кулаком по стене, и виновато опускает голову. И не уходит, хотя его прогоняют – прогоняют грубо, жестко, агрессивно, нервно. Безапелляционно.

Тодороки очень хочет уйти, Бакуго это чувствует. Но упрямо не уходит.

У него там какие-то свои тараканы в башке ползают и покоя не дают, но Бакуго вовсе не уверен, что хочет сейчас с ними разбираться. Все, что сейчас действительно хочет Бакуго, это возвратить причуду, снова стать сильным, снова стать лучшим, снова стать первым. Можно даже без руки, можно даже без ноги, но с причудой. И уж точно он не хочет утешать Тодороки, у которого есть и руки, и ноги, и причуда. Это несправедливо. Это нечестно.

Бакуго смотрит на Тодороки и, несмотря на предательски расфокусированный взгляд, прекрасно его видит. Бакуго видит, что Тодороки беспокоится и переживает, тревожится – не за себя, а за него. За них. И это понимание бьет больно, сильно, до неприятных бледных пятен перед глазами. Не прогоняй его, придурок, он же места себе не находит. Он волнуется искренне – даже родная мать никогда за тебя так не волновалась, только лупила, когда ты скатывался в сантименты. Сейчас Тодороки – самый близкий тебе человек. Он просто хочет быть нужным, важным, взаимным. Он просто хочет, чтобы его любили. Особенно сейчас, когда все с веселым свистом катится по пизде.

Тодороки не уходит – он говорит об этом решении вслух, и Бакуго ему отвечает тихо, хрипло, сипло:

— Спасибо.

За то, что не ушел. За то, что не оставил меня одного. За то, что знаешь меня лучше, чем я сам, ведь остаться сейчас в одиночестве это все равно, что прыгнуть в глубокую реку с булыжником, толстой веревкой привязанным к шее.

Тодороки лезет ближе, ластится, касается лбом груди, сжимает ткань теплой черной толстовки пальцами и всеми своими действиями просит только одного – разрешения остаться рядом. Бакуго, когда чувствует его мягкие осторожные прикосновения, сам не замечает, как остывает. Он протяжно выдыхает через приоткрытые губы и медленно прикрывает глаза, подтягивается на локтях и садится, насколько это позволяет состояние, опирается спиной на жесткую подушку. Тодороки он подтягивает следом, позволяя устроится меж разведенных в стороны ног и опереться предплечьями на грудь. И смотрит глаза в глаза – и даже взгляд больше не плывет и не мажется; шершавыми пальцами Бакуго поглаживает шею со стороны затылка, ненарочно касаясь мягких волос на загривке.

— Тише, Двумордый, че ты разнылся, как шлюха на исповеди, — тихо шепчет Бакуго, крепче прижимая Тодороки к себе. — Думаешь, если вместе будем ныть, то станет легче? — он негромко хмыкает и кривит губы в нехорошей ухмылке. Бакуго думает о том, что в паре всегда так: когда один ноет, второй должен, просто обязан стать жилеткой и опорой. Бакуго поныть толком не удалось, но это его не беспокоит, главное, что Тодороки своим нытьем ловко переключил необходимые рычаги, и теперь Бакуго не страдает – теперь Бакуго думает только о том, как успокоить расстроенного Тодороки. Нарочно или случайно, но Двумордый очень ловко вывернул ситуацию в свою пользу. — Не парься. Я что-нибудь обязательно придумаю и разберусь с этим дерьмом.

[NIC]Katsuki Bakugo[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/rJxlM5U.gif[/AVA] [LZ1]КАЦУКИ БАКУГО, 17 y.o.
profession: студент геройского факультета академии Юэй  [/LZ1][SGN][/SGN][STA]а вы думали я умею только орать[/STA]

Отредактировано Chester Drake (2021-11-06 15:04:57)

+1

85

Тодороки не хочет уходить, потому что оставить Бакуго в таком состоянии - значит, растоптать в пух и прах все те долгие, упорные, непростые дни, проведенные в стремлении добиться хоть какого-то умиротворенного спокойствия в отношениях. Тодороки не хочет оставлять Бакуго, потому что уйти - значит, приговорить себя к долгим и мучительным переживаниям, ведь находиться в неведении и тешить себя беспокойными догадками - то еще приключение.

Тодороки хочет остаться, но проблема заключается в том, что Бакуго никого рядом с собой видеть не намерен, о чем категорично заявляет, не желая демонстрировать собственную слабость. Но это ведь неправильно? Это не должно практиковаться у людей, находящихся в отношениях? Это не имеет места быть, но почему-то от случая к случаю заполняет собой пустующие ниши, образовывающиеся после тех или иных проблем.

Тодороки уверен, что так дальше продолжаться не может.

Тодороки твердо убежден, что ни к чему хорошему это не приведет.

Тодороки честно заявляет о намерении остаться, как того и хотел, но подсознательно ждет удар не физический вовсе, а психологический - более страшный, более болезненный, более разрушительный. Сейчас Бакуго взорвется вновь. Сейчас он еще агрессивнее потребует проваливать куда подальше, не попадаясь на глаза в ближайшие несколько вечностей. Сейчас он...

В действительности Бакуго благодарит, - тихое, хриплое, спокойное «спасибо» соскальзывает с приоткрытых губ, и Тодороки ушам своим поверить не может. Он поднимает голову, на автопилоте отстраняется, когда блондин принимается ерзать, занимая более удобное положение, смотрит внимательно и пораженно немного, а затем послушно притягивается ближе, устроившись между разведенных в стороны ног.

От прикосновений разрядами электричества по телу бегут мурашки, а сердце против воли начинает барабанить о грудную клетку, словно бы такого Бакуго доводится видеть впервые в жизни. Тодороки снова поддается этому приятному пониманию, что таким Бакуго позволено видеть лишь ему одному; что такой Бакуго предстает только перед ним одним.

Он подтягивается так, чтобы навалиться грудью на живот парня, уводит левую руку вверх и подушечками пальцев по устоявшейся привычке касается сначала шеи, а следом и щеки. У Бакуго даже в столь юном возрасте начинает прослеживаться едва уловимая щетина - еще не колючая, но если по коже провести с нажимом, то можно почувствовать. Тодороки почему-то улыбается, когда представляет Бакуго взрослым, сильным, по прежнему храбрым и непременно лучшим, с такой же растрепанной прической и сердитым взглядом, но с одной непривычной деталью - густой щетиной. Или даже бородой, потому что бриться ему наверняка будет лень.

- Мы разберемся, - вносит важную ремарку, подняв невзначай съехавший на губы взгляд. - ты не должен придумывать один, ты вообще ничего один делать не должен. Я для чего вообще с тобой связался, дубина? - спрашивает, заметно расслабившись, немного повеселев даже. - Явно не только для того, чтобы ты совал в меня свой член. - тихо смеется, нарочно поерзав, намеренно прижавшись животом к паху. - К тому же на любой яд найдется свое противоядие. - и речь идет не только о сыворотке.

Тодороки замолкает, в глаза смотрит все так же пристально, а затем приподнимается, упершись ладонями в кровать по обе стороны от торса Бакуго, и прижимается губами к губам. Не углубляет, не наглеет, не усердствует. Простое прикосновение, потому что захотелось сделать это нестерпимо сильно. Потому что рядом с Бакуго невозможно не хотеть.

- Я не оставлю тебя. - никогда бы не оставил, даже если бы ты лишился причуды навсегда, даже если бы ты не стал профессиональным героем, даже если бы ты не был лучшим.

Тодороки еще какое-то время медленно, ласково целует, иногда прикусывает нижнюю губу, оттягивает на себя, но тут же отпускает. А после, прежде чем отстраниться окончательно, прижимается лбом к переносице, чувствуя на раскрасневшихся щеках чужое теплое дыхание.

И когда только он успел стать таким зависимым?
[STA]f i r e[/STA][NIC]Shoto Todoroki[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/f4VhJxa.gif[/AVA][LZ1]ШОТО ТОДОРОКИ, 17 y.o.
profession: студент геройского факультета академии Юэй[/LZ1]

+1

86

Тихий, спокойный, настойчивый голос Тодороки медленно пробирается не только под одежду, но и под кожу и оказывает поистине бальзамический эффект – он успокаивает, усмиряет, охлаждает и снимает напряжение, воспаление тоже. Именно так себя чувствует Бакуго – напряженным донельзя, натянутым до предела, воспаленным до болезненности оголенным нервом, от которого больше нет никакой пользы. Единственный выход – вырвать с корнем, избавиться навсегда, но Тодороки одним своим видом демонстрирует, что это ни черта это не выход. И Бакуго – вот что поразительно – ему беспрекословно верит. Верит, потому что хочет поверить, потому что здесь и сейчас очень надо во что-то поверить – и потому что Тодороки еще никогда ему не лгал.     

Да и как не поверить, если этот щенок смотрит с такой преданностью? С такой надеждой в глазах?

Бакуго протяжно выдыхает и крепче обнимает Тодороки за шею, зарывается лицом в мягкие волосы и невольно втягивает их запах носом. Тодороки больше не пахнет мятным гелем для душа, терпкой туалетной водой и холодным северным ветром – теперь Тодороки пахнет домом. Бакуго страшно злится на себя за эти дешевые сантименты, но поделать ничего не может, это сильнее его, мощнее. Хочется схватить Двумордого и сжать как можно крепче, сдавить и стиснуть, впечатать в собственное тело, чтобы всегда оставался рядом. Тупой, тупой Тодороки, как ты это делаешь? Почему я все еще не устал от тебя? Почему ты все еще не надоел мне? Почему ты меня больше не бесишь, даже когда несешь полный бред и творишь хуйню? Блядь, как много вопросов – и ни одного ответа.

Бакуго ненавидит неизвестность, он ненавидит вопросы без ответов, но здесь и сейчас, рядом с Тодороки, ему вовсе не хочется ненавидеть. И вообще не хочется никакого негатива, даже несмотря на события последних часов. Бакуго просто остается наедине с Тодороки – и речь вовсе не о положении в пространстве – и весь мир с этими его проблемами, несущественными проблемками, незаметно отходит на задний план.

Двумордый ластится, несет сопливый бред про то, что никогда не бросит, обнимает крепче и жмется губами к губам, ну что за болван. Бакуго с ленивой готовностью отвечает на каждый поцелуй, на каждое объятье и сам не замечает, как задремывает. Сквозь сон он чувствует, как Тодороки его раздевает – и не противится. Спать в верхней одежде он не любит, такое ощущение, что он находится не дома, а на улице, поэтому подсознательно не может настроиться на отдых.

Тодороки пристраивается рядом, и Бакуго, на мгновение проснувшись, по-хозяйски подтягивает его к груди, обнимает за живот и оставляет мягкий поцелуй за ухом. И, бллллядь, заснуть больше не может, как бы ни старался. Стоит комнате погрузиться в сонную ночную тишину, и в голову предательски лезут тупые мысли. Что, если причуда никогда не вернется? Что, если Бакуго навсегда останется слабым, беспомощным, ничтожным человеком? Что, если уже завтра его отчислят из академии? Что, если? Что, если? Что, если? – в голове роем злых ос жужжат мысли, жалят и кусают, невыносимо страшно и даже больно. Бакуго очень хочет спать – и не может. Глаза слипаются, голова тяжелая, словно свинцом налитая, тело непослушное, но сон, мать его, никак не идет. Бесит бесит бесит.

Засыпает он только под утро, когда город за окном медленно, но верно просыпается.  Засыпает ненадолго – мелкие, нервные кошмары заставляют его подскакивать на постели каждые полчаса. Это не отдых, а мучение, думает Бакуго и раздраженно скидывает с себя одеяло. Он садится на кровати и смотрит за окно, там светит солнце. Беспечно, весело, беззаботно – солнцу плевать на то, что под его лучами один человек лишился не только причуды, но и смысла жизни. Причуда. Бакуго, затаив дыхание, пытается воспользоваться ею – и ничего. Ни искорки. Блядь. Блядь!

Он тяжело закрывает глаза, сдавленно вздыхает и не сдерживается – бьет кулаком ближайшую стену, как будто вчера ей мало досталось, несчастной. Массивный кулак с разбитыми костяшками случайно задевает стоящий на прикроватной тумбочке светильник, и тот падает на пол. Лампочка вдребезги, ее осколки издевательски скалятся в золотистом свете утреннего солнца. Бакуго думает, что это не лампочка вдребезги, а его собственная жизнь.

Сколько бы Бакуго ни говорил, что все в порядке, ничего не в порядке. Он напуган до усрачки; он потерян, растерян, дезориентирован. И он совсем не уверен, что со всем разберется. Один, не один, с Двумордым, со Старателем, со всеми героями вместе – неважно. Причуды сейчас нет и, возможно, уже никогда не будет.

Отрицание переходит в гнев, гнев – в торг, и сейчас Бакуго болтается где-то на стадии депрессии. Он, согнувшись в три погибели, зарывается лицом в ладони и едва сдерживает подступающие к горлу слезы. Они душат, давят, сдавливают, вдавливают в землю без возможности сделать вдох. Кислорода мало, он задыхается беспомощностью, захлебывается бессилием. Ему семнадцать лет – и впервые за семнадцать лет он чувствует себя настолько ничтожным.

[NIC]Katsuki Bakugo[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/rJxlM5U.gif[/AVA] [LZ1]КАЦУКИ БАКУГО, 17 y.o.
profession: студент геройского факультета академии Юэй  [/LZ1][SGN][/SGN][STA]а вы думали я умею только орать[/STA]

Отредактировано Chester Drake (2021-11-10 16:47:52)

+1

87

Тодороки не верит, что на этой спокойной и умиротворенной ноте все трудности заканчиваются. Тодороки думает, что самое тяжелое еще впереди, ведь с момента потери причуды прошло всего несколько часов, когда именно она вернется - неизвестно, а Шото знает Бакуго слишком хорошо, чтобы перестать беспокоиться даже сейчас, когда руки блондина крепко обнимают за шею, когда он отвечает на каждый поцелуй и смотрит так непривычно ласково. Шото знает Бакуго слишком хорошо, и каждая новая секунда, проведенная без ценных способностей, для него смерти подобна, ведь сложно - нереально практически - быть лучшим среди сильных героев, когда от причуды остались одни только воспоминания.

И реальность в конечном итоге соответствует тревожному ожиданию. Тодороки, уснувший в теплых, безопасных, уютных объятиях своего парня, просыпается без какого-либо намека на его присутствие, хотя в большинстве случаев из-под навалившегося и во сне подмявшего под себя Бакуго выбираться приходится едва ли не с боем, - проигрывать зачастую приходится, но Тодороки не против вовсе, он охотно сдается и на сонные, ленивые поцелуи с удовольствием отвечает. 

Но сейчас все иначе. Сейчас расфокусированный взгляд, скользнув по комнате, мгновенно цепляется за обнаженную спину блондина. Его бессильно поникшие плечи вздымаются от частого дыхания - и этого оказывается достаточно, чтобы понять: все плохо.

Тодороки необязательно видеть лицо, необязательно перехватывать взгляд, чтобы удостовериться в своих самых беспокойных догадках. Тодороки невольно пропитывается этим тягостным настроением, взваливает на собственные плечи чужую боль - не физическую, а моральную, будто своей недостаточно, - и проклинает чертову случайность, из-за которой Бакуго сейчас в столь подавленном состоянии.

Тодороки пальцами сминает одеяло до побелевших костяшек, стискивает зубы и хмурится.

Лучше бы на твоем месте оказался я, - думает.

Лучше бы это я лишился причуды, - думает.

Лучше бы все это произошло со мной, - думает.

Тодороки вряд ли стал бы убиваться подобно Бакуго, потому что его собственная причуда плохого повлекла за собой многим больше, нежели хорошего. Да, он - один из лучших учеников в классе, а, быть может, и один из лучших учеников в академии; да, его причуда существенно отличается от всех прочих причуд за счет комбинации огня и льда, тогда как остальным даровано что-то одно; да, по силе он не уступает и некоторым профессиональным героям, но все это меркнет и рассыпается пеплом в одночасье, стоит вспомнить весь тот ужас, через который пришлось пройти в детстве.

Тодороки воспитывал и тренировал отец, вкладывал в долгожданного сына все свои стремления и пытался вылепить непревзойденного героя, способного составить здравую конкуренцию Всемогущему. Из-за навязанных порядков, лишивших ребенка банальных радостей в виде игр с братьями и общения со сверстниками, Тодороки возненавидел свою причуду, возненавидел самого себя за то, что родился таким: половина - огонь, половина - лед, а все это вкупе - радость для отца, но боль для всей остальной семьи.

Тодороки с удовольствием променял бы эту комбинацию на что-то одно.

Тодороки охотно подставился бы под удар и лишился причуды вовсе, если бы это спасло от ужаса его. Бакуго.

- Эй, - тихо зовет, подавшись ближе, сев позади и теплой ладонью аккуратно коснувшись спины. Ему недостает слов, чтобы успокоить; он не представляет даже, что следует сказать, чтобы Кацуки перестал быть таким подавленным, разбитым и едва сдерживающим слезы. Впрочем, вряд ли разговоры в этом случае помогут. Тодороки думает, что и присутствие его не поможет тоже, что от попыток утешить - искренних попыток - Бакуго лишь сильнее разозлится, сорвется, наорет и прогонит.

Тодороки не говорит ничего. Он просто уводит руку на грудь, давит, заставляя отклониться назад, и прижимает спиной к собственной груди; обнимает крепко, губами касается шеи - без намеков, без нажима, без скрытого желания, граничащего с возбуждением. Позже Тодороки кладет подбородок на плечо и прикрывает глаза, невесомо поглаживает пальцами пресс и ребра, размышляет о вариантах, которые могут помочь блондину успокоиться.

- Собирайся, - решительно заявляет спустя какое-то время, но отстраняться не торопится. - сходим к Старателю, надо отдать ему ампулу. Потом прогуляемся.
[STA]f i r e[/STA][NIC]Shoto Todoroki[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/f4VhJxa.gif[/AVA][LZ1]ШОТО ТОДОРОКИ, 17 y.o.
profession: студент геройского факультета академии Юэй[/LZ1]

+1

88

Прикосновение мягкой ладони к собственной обнаженной спине заставляет мелко вздрогнуть от неожиданности: Бакуго настолько ушел в себя, что даже забыл о Тодороки, который всю ночь оставался рядом. Шото тоже проснулся, возможно, прошло немало времени с момента его пробуждения, и одному только богу известно, сколько он уже наблюдает за тщетными попытками Бакуго взять себя в руки. Это бесит, это злит и раздражает, это выводит; Бакуго вовсе не хочет выглядеть слабым, тем более он не хочет выглядеть слабым в глазах Тодороки. Какой-то частью себя – едва зримой, едва слышной, едва осязаемой – он понимает, что Тодороки – единственный человек, которому Бакуго может и, пожалуй, даже хочет показать свою слабость. Тодороки самый близкий и самый нужный, самый необходимый, самый важный и что самое главное – взаимный. Он поймет, он поможет и найдет слова поддержки, причем, они не будут надуманы и натянуты, они будут искренны, потому что сам Тодороки – искренний, он честный, как маленький ребенок, и всегда говорит то, что думает. Но Бакуго тупо не может переселить себя, не может переступить через эту гордость, ведь показать слабость перед кем-то, значит, проиграть, значит, перестать быть лучшим. И это злит еще сильнее, ведь Бакуго, ставя себя на место Тодороки, хотел бы, чтобы тот открылся перед ним, чтобы не побоялся показать свою слабость. Бакуго требует от Тодороки того, чего сам ему дать не может, и, блядь, как же все это бесит.

Валится все скопом: страх за то, что квирк больше никогда не вернется, и чувство вины перед единственным человеком, который всегда остается рядом, несмотря на обстоятельства. Еще и самочувствие оставляет желать лучшего. Бакуго стискивает зубы, кажется, их скрип слышен в комнате, он подхватывается эхом и долго прыгает по углам. Но Тодороки он не отталкивает, наоборот, кладет ладонь поверх его ладони и крепко сжимает пальцы.

Такое громкое бессловное «спасибо».

— Жизнь – говно, но мы с лопатой, — невесело усмехается Бакуго и, когда Тодороки подается еще ближе и кладет подбородок на плечо, поворачивает голову и прижимается к виску сухими потрескавшимися губами. Невольно он путается носом в волосах, вдыхает их запах и, если не успокаивается, если не расслабляется, то хотя бы немного отвлекается от этой давящей, удушающей беспомощности. — Ты прав, пойдем. Надо быстрее со всем этим разобраться, — тихим, хриплым, низким голосом соглашается Бакуго и, прежде чем подняться с кровати, жмется губами к губам. Это даже не поцелуй, а едва заметное прикосновение, но и оно отвлекает. Тодороки сам по себе отвлекает, ему для этого даже делать ничего не приходится, просто быть рядом, просто дышать, просто жить.

От завтрака Бакуго отказывается – аппетита нет – а вот в душ идет и там, под прохладной водой, смывает с себя остатки вчерашнего блядского вечера. Ему уже лучше, только голова немного кружится и в горле сухо, как в пустыне, а еще время от времени виски сдавливает неприятной болью, словно не болью, а металлической колючей проволокой. Это похоже на похмелье после долгой пьянки. Пару раз Бакуго ловит себя на желании проблеваться, но в итоге пьет воду, много воды, и этим довольствуется. Правда, в метро его начинает предательски тошнить и, чтобы не заблевать несчастный вагон, он кладет голову на плечо сидящему рядом Тодороки и закрывает глаза, проваливается в дремоту. Во сне тошнота отступает, спасибо и на этом; Бакуго, когда Тодороки его расталкивает, медленно поднимает тяжелые, словно свинцом налитые, веки и осоловело смотрит в окно напротив. Скоро их станция.

Бакуго – бледный, сонный, вялый – вспыхивает мгновенно, как по солдатской команде, когда замечает, что Тодороки держит его за руку. Все бы ничего, но на них смотрят люди, много людей. Самого Бакуго это мало смущает, но ведь это Тодороки, тот самый Тодороки, который при лишнем взгляде шарахается от Бакуго, как от прокаженного. 

Перед Старателем они вырастают вместе и в подробностях рассказывают о случившемся. Старатель встревожен не на шутку – в этой ситуации ему не нравится все: что сыворотка еще гуляет по миру, что злодей выследили его стажера и что его стажер остался без причуды. На первый взгляд кажется, что Старатель больше обеспокоен своей репутацией, которая здорово пошатнется после таких новостей, но… нет. Бакуго видит и слышит, чувствует, что Старатель переживает за него, как за человека. В конце концов, они успели друг к другу притереться.

Старатель обещает, что сделает все возможное.
Бакуго сухо благодарит его и, дождавшись Тодороки, выходит из кабинета.

— У тебя были еще какие-то планы?
[NIC]Katsuki Bakugo[/NIC] [AVA]https://i.imgur.com/rJxlM5U.gif[/AVA] [LZ1]КАЦУКИ БАКУГО, 17 y.o.
profession: студент геройского факультета академии Юэй  [/LZ1][SGN][/SGN][STA]а вы думали я умею только орать[/STA]

Отредактировано Chester Drake (2021-11-25 13:09:56)

+1

89

Бакуго не расслабляется, но успокаивается немного, поддается прикосновениям и на них же отвечает взаимностью. Тодороки крепче парня обнимает, сильнее руки на его животе скрещивает и носом по плечу несколько раз проводит, изредка прижимаясь к коже губами. Ему не нравится видеть Бакуго таким подавленным, но с обстоятельствами приходится мириться, а проблемы приходится решать по мере поступления. В данный момент они ничего не могут сделать для того, чтобы причуда вернулась, но зато они могут передать остатки сыворотки Старателю, агенство которого насчитывает много умелых героев, способных отыскать противоядие. В том, что оно должно быть, Тодороки практически уверен, но его уверенности недостаточно, чтобы блондин в благополучный исход поверил тоже.

Отпустив Бакуго в душ, но предварительно оставив на его губах долгий поцелуй, Тодороки приводит в порядок постель, себя и собственные мысли. Отцу звонит, тот трубку поднимаешь лишь с третьей попытки, что-то наспех говорит о делах, но заинтересовывается, когда Шото объясняет, что встретиться надо как можно скорее.

«Это важно», - говорит, взглядом уткнувшись в ту сторону, куда несколько минут назад ушел Кацуки.

Старатель вздыхает и на встречу, разумеется, соглашается, назначает время и зачем-то признается, что по младшему сыну соскучился. Тодороки глаза закатывает и прощается, звонок сбрасывает, а после телефон и вовсе в полет до застеленной кровати отправляет.

На улице слегка прохладно, немного ветрено, и тучи висят над головой, обещая пролиться на город ливнем в самое ближайшее время. Можно было бы такси вызвать, но общими усилиями было принято решение, что до агенства проще добраться на метро. Там людно и душно, но Тодороки находит удобное место и охотно подставляет плечо для Бакуго, а когда до станции остается около пятнадцати минут, переживания, будто только этого и ждавшие, наваливаются, давят на виски, головную боль вызывают невыносимую.

Тодороки думает о том, как отреагирует Старатель, что скажет и как решит поступать. Найдет ли он способ помочь? Сможет ли вернуть причуду? Не разрушит ли все одной неловкой фразой о том, что сделать ничего нельзя? Слишком сложно, и Шото, сам того не замечая, за переживаниями этими кладет руку поверх руки Бакуго, переплетает пальцы и слегка сжимает, впервые не заботясь о взглядах окружающих, то и дело бросаемых в их сторону. Все, о чем он сейчас может думать - Кацуки.

В конечном итоге, приехав к Старателю, они рассказывают все в подробностях, отдают ампулу, но вразумительного ответа так и не получают. Отец обещает, что сделает все возможное; Тодороки кивает и взгляд на Бакуго опасливый бросает, подталкивает к выходу и остаток дня проводит рядом. Они заходят в кафе, прогуливаются по центральным улицам города, разговаривают обо всем на свете, и Шото впервые целует своего парня на глазах любопытных прохожих. Замешательство блондина забавляет, вызывает легкую улыбку и тихий смех.

- Все в порядке, я же говорил, что больше прятаться на хочу, - аргументирует свои действия, вжавшись носом в теплую шею, коснувшись губами кожи, обняв Бакуго так, словно от этого зависит целая жизнь.

Тодороки делает все для того, чтобы отвлечь от тяготящих мыслей, чтобы Кацуки не думал о причуде, чтобы не терзал себя и не изводил. И это помогает, а через пару дней, проснувшись ранним утром, они вместе обнаруживают, что ладони Бакуго слабо, но начинают искриться. Кажется, Тодороки радуется даже больше; кажется, счастливым таким Тодороки себя не чувствовал еще никогда.

Все возвращается на прежние места, они продолжают учиться и тренироваться, живут вместе и за пределами академии время тоже вместе проводят. Тодороки ночует у Бакуго, выдумывая различные предлоги, чтобы остаться; Бакуго ночует у Тодороки, никаких предлогов не выдумывая вовсе. И не проходит ни одного дня, чтобы Шото не считал своего парня лучшим.
[STA]f i r e[/STA][NIC]Shoto Todoroki[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/f4VhJxa.gif[/AVA][LZ1]ШОТО ТОДОРОКИ, 17 y.o.
profession: студент геройского факультета академии Юэй[/LZ1]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » shut your mouth


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно