полезные ссылки
лучший пост от джеймса рихтера [джордж маллиган]
Идти. Идти. Идти.
Тупая мантра в голове безостановочно повторялась всякий раз, когда Джорджу казалось, что следующий шаг он уже не сделает... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 10°C
jack /

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron /

[telegram: wtf_deer]
billie /

[telegram: kellzyaba]
mary /

[лс]
tadeusz /

[telegram: silt_strider]
amelia /

[telegram: potos_flavus]
jaden /

[лс]
darcy /

[telegram: semilunaris]
edo /

[telegram: katrinelist]
aj /

[лс]
siri /

[telegram: mashizinga]
dust

[telegram: auiuiui]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » слышно, как взрываются звезды, как мир рушится


слышно, как взрываются звезды, как мир рушится

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

квартира Кшиштофа | 15 мая 2021 | вечер

Соня, Кшиштов и Мили(нпс)
https://i.imgur.com/kaF17K4.png

- Привет, папаша.
- Мили, что за нахуй?
- Величиной с ребенка, Коперник.

Отредактировано Krzysztof Kopernik (2021-09-18 01:20:37)

+2

2

Гудки в трубке долгие, нервирующие, непонятные. Мама никогда не игнорировала твои звонки, потому сейчас, когда телефон сообщил, что вызов не принят, тебе странно. Набираешь вновь. Когда и в третий раз не получаешь ответа, звонишь отцу. Он вообще "вне зоны доступа". Волнение возрастает с каждой попытку узнать, где подевались родители. Волнение нарастало с такой скоростью и силой, как сходит лавина. Ты, кажется, не можешь вспомнить ни одного раза, чтобы на твои звонки не отвечали. Повод для того, чтобы себя накрутить? Вполне весомый. После родителей набираешь секретаршу отца, кто-кто, а она точно знает о всех его перемещениях. Отвечает почти сразу: - Доброе утро Кшиштоф, что-то случилось? - У нее сонный голос, но никаких зевков в трубку. Как будто она робот, только проснулась, но уже готова исполнять важные поручения. Смотришь на часы: четыре утра, даже не пытаешься соотносить время в Сакраменто и Чикаго. - Не могу дозвониться родителям. - Признаешься как-то растерянно. Сейчас ты напоминаешь потерявшегося ребенка, а никак не взрослого и самостоятельного парня, каким уже давно пытаешься казаться. - Ты видел, сколько время? Звонил домой? Кто-то из прислуги точно ответит на звонок. - Отрицательно мотаешь головой, понимаешь, что она же не видит и отвечаешь: - нет. Сразу тебе. - Беспокойство еще ворочалось внутри, но мозгами понимал, что паникуешь заранее. - Дай меня пять минут и сохраняй спокойствие. - Каролина отключается, а ты еще добрую минуту смотришь на потухший экран, только сигнал уведомления мигает желтой точкой.
Пока ждешь звонка от секретарши, не можешь найти себе места. Ходишь по кухне, пока взгляд не натыкается на кофемашину. По кучкующимся вокруг чашкам, можно определить, что от сердечного приступа этой ночью ты вполне можешь и умереть. Откуда взялась внезапная тревожность - не понимаешь. Только места себе найти не можешь. Делаешь очередную чашку кофе. Сегодня некому разделить твое одиночество, Соня работает чуть ли не до утра, приедет ли ночевать? Ты не знал.
Пока кофемашина делает ароматный напиток, ты пытаешься отодвинуть чашки вглубь столешницы. Тебе совсем не нравится, как близко они стоят к краю. Стекло и черный фарфор. Фарфор, осколки, стекло. Телефон звонит как-то внезапно, дергаешься, одна из чашек скрывается с края, задетая твоим локтем, летит вниз и разбивается вдребезги. - Сука. Отвечаешь почти сразу, сжимая в одной руке телефон, в другой - чашку: - да? - В голосе Каролины больше нет сонливости, она теперь уже совсем робот. - Все с твоими родителями хорошо, спят. Они просто забыли телефоны внизу, стоят на зарядке. Миша сказала, что мама позвонит с утра, она напомнит. - Успокаиваешься, понимая, что волновался зря. - Хорошо, спасибо. - Девушка отключается первая. Ты берешь кофе, делаешь шаг, наступая на осколки, совсем позабыв о разбитой чашке: чувствуешь боль, распарывая пятку. Падаешь, проливая кофе, разбивая вторую чашку. - Да, сука. - Рычишь, смотря как красное и черное смешиваются.
Сидишь, наверное, минут пятнадцать, прежде чем понимаешь: нужно что-то сделать с ногой. Да и в принципе что-то с этим сделать. Звонишь Соне, когда она наконец-то берет трубку: - приедь, пожалуйста. - Больше ничего. Пока она едет, ты сидишь на кухне, вытащив осколок из ступни и замотав порез полотенцем. Что с тобой происходило - не понятно, но внутри ты чувствовал пустоту, которая, кажется, больше даже тебя самого. Ты тонул в этом состоянии. Падал все глубже и глубже в себя.

+2

3

Усталость наваливается огромным тяжелым одеялом, словно пытаясь придавить всё ниже к полу. Но я продолжаю не обращать на это внимания, лишь незаметно разминаю затекшую спину в коротких перерывах и действую будто на автопилоте, пока из этой тянущейся застывающей карамелью реальности меня не вырывает строгое выражение лица Скотта. От подходит ближе, любезно улыбаясь старикам за моим столом, которые и так проиграли баснословную сумму денег, но всё ещё надеются на какую-то удачу, которую им не удастся поймать. По крайней мере, не здесь. Не со мной. «Телефон», – парень произносит шёпотом, едва касаясь моей руки чуть выше локтя и коротко кивает, словно говоря: иди, я подменю. Быстро извиняясь перед гостями, расшаркиваясь на неискреннюю вежливость и широкую улыбку, представляю им Скотта и удаляюсь в комнату для персонала, где вовсю трезвонит телефон. Экран любезно демонстрирует имя звонившего. «Крис». Вряд ли бы он стал звонить в такой час просто так, тем более зная, что я на работе. Но я почему-то об этом не думаю. Мысли наоборот тревожат не самые приятные догадки, что, может, он опять напился и звонит от скуки. Но всё это перечеркивает его голос и короткая просьба, заставляющая сердце заходится в бешеном ритме, словно в предчувствии чего-то страшного.

Ты прикинь…, – в помещение заходит довольный Скотт, видимо зашедший рассказать, что эти стариканы оказались ещё тупее, чем мы думали, но, замечая выражение моего лица и бегающий взгляд, он тут же замолкает. – Всё в порядке?

Да, – отвечаю на автомате, не задумываясь о смысле сказанного, в то время как у меня на лице написано, что всё плохо. – Нет, – добавляю зачем-то, пока Скотт смотрит на меня в ещё большей растерянности, чем я на него. – Не знаю, – и, наверное, это самый честный ответ их всех возможных. – Слушай, они там закончили? Можешь подбросить? – он, видимо, даже не рассматривает ответа «нет», только бормочет о том, что сейчас переоденется и мы поедем. – Нет-нет-нет, – обрываю его на полуслове, лишь расстегивая пару пуговиц на строгой белой рубашке, чувствуя, как и он, это острое желание поскорее её снять. – Нет времени.

Так что, ты теперь как эти фифы? – он неловко заполняют паузу, когда мы останавливаемся на очередном светофоре. – Живешь в пентхаусе с каким-то богатеньким буратинкой и весь мир к твоим ногам?
– Перестань, – отзываюсь сквозь смех, зная наверняка, что он не хочет обидеть или задеть, что в его словах нет ни зависти, ни злости. Лишь острое непонимание, потому что он знает, что это всё не моё. Однако я так и не нахожу, что ему ответить, лишь опускаю взгляд, чувствуя укол необоснованного стыда. К счастью, в этот момент мы как раз подъезжаем к дому, и необходимость подыскивать устраивающий обоих ответ быстро пропадает. – Спасибо, – наскоро целую его в щёку и, уже готовая выйти из машины, останавливаюсь, вглядываясь в лицо друга. – Правда. За всё.

Неохотно вхожу в здание, чувствуя, как по спине ползет ледяная рука страха перед неизвестностью. Хочется наконец от него избавиться, скинуть с себя эти оковы, заставляющие изводить себя самыми страшными догадками, но в то же время внутри зреет непреодолимое желание не узнавать. Остаться в сладостном неведении, избавив себя от возможной боли, страха или разочарования.

Крис? – голос раздается эхом по непривычно тихой квартире, пока я ежусь в прихожей, боясь сделать хоть шаг вперед. До боли знакомое чувство. Словно я уже мялась на пороге его квартиры в нерешительности, в страхе обнаружить что-то, чего потом не смогу забыть. Отмахиваюсь от этих мыслей, убеждая себя в том, что это просто нелепое чувство дежавю и прохожу вглубь квартиры, находя Коперника на кухне.

Меня встречает странная сцена: враждебно острые осколки, разлитый кофе и он – как никогда потерянный, словно ушедший в себя так глубоко, что не замечает происходящего вокруг. Я боюсь его тревожить, боюсь подходить ближе.

Я уберу, – произношу куда-то в пустоту, словно не хочу обращать внимания на его состояние, или боюсь того, чем это все может обернуться. Плевать. Хочется занять себя хоть чем-то, лишь бы не смотреть в эти глаза – черные дыры. В его глаза. А потому наскоро собираю разлетевшиеся по полу осколки, вскоре принимаясь за уже начинающее въедаться пятно на полу. В приглушенном свете непонятно, что застывшее пятна – это не только разлитый кофе, но и кровь. Я отшатываюсь в сторону, чуть не падаю, когда до меня доходит это. Взгляд осторожно ползет к Кшиштофу, замечает перемотанную окровавленным полотенцем ногу, но не поднимается выше, так и не заглядывает вопросительно ему в глаза.

Пытаюсь не обращать внимания на то, как руки заходятся в мелкой дрожи, пробирающей до костей, когда мысли вкидывают меня в воспоминания о дне, когда столь же лихорадочно, захлебываясь слезами, оттирала с пола его кровь краснеющими их хлопа пальцами. Это запах, с которым он ассоциировался все последующие месяцы – кровь и хлорка. Пока их не вытеснили запах тяжелых сигарет и его одеколона.  Но вот все вернулось на свои места.

Вслед за осколками в мусорное ведро летит и ставшая непригодной тряпка. Сейчас, пока я стою к Копернику спиной, смывая с рук запах кофе, крови и чистящего средства, даю себе время на передышку, на кратковременный побег от того, что будет дальше. Шумно выдыхаю, понимаю, что не могу стоять здесь до утра.

Эй, – произношу едва слышно, когда сажусь перед ним на корточки, пытаясь обратить его внимание на себя, а не пустую точку в пространстве, в которой всматривался всё это время. Ловлю его отрешенный, словно потерянный взгляд. По лицу ползет дрожь страха, когда понимаю, что это не к добру, но я виртуозно маскирую его нежностью улыбки, когда едва касаюсь ладонью щеки Коперника, мягко проводя по скуле больший пальцем. – Ну что такое?

+3

4

Было время, когда Камили буквально находилась в центре твоей жизни. Ты готов был простить ей любое дерьмо, только бы она освещала твою жизнь собой. Наркозависимость - это ее острые ногти сжимающие твое сердце. Передоз, клиника, подвал и интоксикация, в которой вы оба чуть не сдохли. И дальше калейдоскопом ебаная жизнь, состоящая из измен, пагубных привычек и музыки. Окружив себя ее миром и мечтами, как будто прикоснулся к гениальности, даже не понимая, что три четверти успеха жены - твои тексты, твои деньги и твои усилия исполнить ее мечту.
Когда ее не стало, ушел и смысл двигаться хоть куда-то. Другие бабы потеряли свою привлекательность. Алкоголь стал самым лучшим другом. Если бы только он... шрам на запястье - как постоянное напоминание о своей слабости и Соне.
Сидя на полу кухни, даже не понимаешь, как вот так просто Камилия вновь вернулась в жизнь и сломала все нахуй. Один звонок, рыдания в трубку, и она явно не в трезвом уме. Она явно не может себя контролировать. А в тебе что-то ломается, плавится и болит. Камили говорит: - я в Сан-Диего, кто живет в нашем доме? Ты блять где? - Хочется сбросить разговор, ведь она в очередной раз придумала вернуться домой? Ее там больше не ждут. Ее больше нигде не ждут. Да? Да. Смеешься, отвечая, что пентхаус давно продан и ты не вернешься туда. - Почему ты не сказал? Не важно. У меня к тебе разговор. Я приеду. - Ты говоришь "нет", а она скидывает и присылает фотку теста на беременность. Она присылает фотку от врача с указанием даты зачатия. Она пишет: у тебя есть неделя - потом я делаю аборт. Ты охуеваешь. Ты не дозваниваешься родителям. Ты разбиваешь чашку и ранишь ногу. Ты нахуй больше разбит, чем эта чашка.

Соня приезжает домой и все пространство озаряется светом. Вот бы ухватиться за него пальцами, согреться. Научиться быть сильным. Принимать решения правильно, без сожалений. В данный момент - не можешь. Совсем не получается. Только смотришь на происходящее и надеешься, что она поймет все сама. Откуда ей знать, что произошло? Эти большие добрые глаза смотрят с волнением, а ты остро осознаешь, что в очередной раз все проебал.
- Пиздец, Сонь. - Только и произносишь, понимая, что это все она и так видит. Дело же не в разлитом кофе или разбитой чашке. Даже не в распоротой ноге, которую бы промыть и забинтовать. Уже не говоря, что скататься в больничку - лучше, чем оставить все заживать самостоятельно. Хоть ты, Коперник, та еще псина, но это не заживет само собой.
Девушка убирает, даже не предполагая, что между ними все так просто не вымести, не вычистить и не вымыть. Между ними с минуты на минуту начнется какой-то пиздец. То, что вряд ли их отношения переживут. Особенно ужасно ощущается это все на фоне недавнего знакомства с Лилой. Иногда все настолько хуево, что не нужно пытаться его склеить. Не поможет. Не получится. Пойдет под откос... а ведь и сказать - неправильно. Скрыть это все, как раньше откупившись деньгами. Все-таки тот ребенок, пусть и получился случайно, будет от женщины некогда любимой и поставленной на пьедестал. Если с Камили больше ничего не будет, то от ребенка отказаться Коперник не мог.
- Садись, давай. - Остановить бы этот момент, чтобы "дальше" не произошло. Но время неумолимо бежит вперед, запрещая тебе медлить. Обнимешь Соню, скорее, для собственного спокойствия. Чтобы она не сбежала сразу, ведь ты не в том состоянии, чтобы бегать за ней с рассеченной ногой. Скажи спасибо, что кровь уже не вытекает литрами. Скажи и успокойся. Скажи, хотя бы что-то. - Мне звонила Камили. - Все произошло так быстро, что ты даже не придумал какими словами все будет сказано. Потому что это все - так сложно. - В общем, она походу беременна от меня и сказала, что сделает аборт, если мы не решим этот момент. - Ты и сам не знаешь, какой момент, она хочет решить. Опеки? Или содержания? Ты прекрасно понимал, что не собираешься сейчас брать на себя такую ответственность, как ребенок, но и оставлять ребенка на бывшую жену вряд ли захочешь. Не тот она человек, который будет растить ребенка. А вот родители... что скажут они, ты не представляешь в принципе. Может, они будут рады, если все закончится абортом?
Все происходящее напоминало тебе какой-то пиздец, и ты совершенно не понимал, как жить блять дальше. - Скажи хоть что-то... - но хуже всего то, что вы с Соней только вышли на путь становления отношений, а тут опять в них лезет кто-то третий. Вот и вся история, блять.

+1

5

моё слово как стрела точно попадает в нас
нам от ран не умирать наши раны напоказ

Пиздец, Сонь. Произносит зачем-то. Словно я не поняла по растерянному голосу, словно не увидела в обреченном взгляде. Между нами сказанному слишком много, поэтому чувствуем теперь любую недосказанность. Правда? Наверное, поэтому я чувствую, что он не хочет говорить. Наверное, поэтому он чувствует, что я не хочу слышать. Но шаг за шагом мы приближаемся к правде, что вот-вот пронесется в воздухе звуком болезненного хлыста.

Ну, бей, раз замахнулся.
До болезненных кровоподтеков и глубоких ссадин.
Ты ведь только так умеешь.

Каждое новое слово – тонкая игла, что всаживается в кожу до упора. Глубже. Ещё. Тело нет. Но я этого не осознаю, всматриваясь в глаза напротив, словно не понимая или не желая понимать, что всё сказанное – правда.

Так вот как…

С губ срывается тихая усмешка, пока я опускаю взгляд куда-то вниз, на собственные дрожащие от злости и беспомощности руки, пока внутри всё перемалывает беспощадная мясорубка, именуемая жизнью. Конечно, было бы глупо предположить, что у нас всё действительно могло бы быть нормально. Наивно было бы даже подумать, что однажды одному из нас не станет скучно, а второго не догонят гончие прошлого. Но так хотелось верить в это – слепо и всецело, доверяясь вечно обманывающим, издевающимся надеждам.

Надежды для дураков, когда ты уже запомнишь.

А что ты хочешь услышать? – отзываюсь отстранённо, словно меня это всё не касается. Только сейчас понимаю, как его всё ещё лежащие на теле руки, впиваются в кожу, словно туго затянутые цепи. Хочется вырываться. Я дергаюсь, чувствуя сопротивление, потому что он не хочет отпускать. И от этого становится лишь противнее. Словно эта мнимая близость сможет что-то решить. Я вырываюсь, чувствуя явное преимущество: меня оживляет злость, его же добивает усталость. Почти отбиваюсь, оставляя на его руке случайную царапину. Даже в этом полумраке видно эту тонкую краснеющую полосу.

Больно?
Мне тоже.

мы как странная игра слёзы градом на кровать
я люблю тебя любить но люблю и убивать

Наверное, поэтому всё, что не было сказано в тот раз, вырывается сейчас.
– Слушай, я тебе вообще зачем, а? – предательски вырывается, растрачивая весь воздух в легких. В голосе искренне непонимание, вперемешку с отчаянием. – Если всегда можно вернуться к бывшей и играть с ней в счастливую семью…, блять. Слова скатываются с языка чем-то давно омертвевшим  гораздо раньше, чем я успеваю осознать их смысл. Хочется сдержаться. Хочется быть сильнее. Не выходит. Потому что он бьет под дых. Снова и снова. – Да, ты просил не попрекать тебя этим, но…, пока ты там ревела, он заделал ей ребенка. Ну и стоит ли это всё того? Скажи, стоит? Не стоит. Не стоило тогда. Не стоит и сейчас. Потому что ничто не мешает ему сделать это снова. Почему-то сейчас я вижу это куда отчетливее, чем в тот момент, когда решила вновь впустить его в свою жизнь. – но извини, ты дал мне слишком хороший повод.

На него невозможно смотреть. Его жалкий внешний вид не сходится с чередой его ошибок и вытекающих из них последствий. Всё вместе вызывает лишь отвращение. Я боюсь, что он прочитает эту эмоцию в моем взгляде, и отворачиваюсь. Вот только поздно. Он не дурак, чтобы не увидеть моего истинного отношения к себе в эти минуты.

– Ладно, неважно. Это всё неважно, – хочется добавить, что я и мои чувства тоже, судя по всему, не важны, но я замолкаю, остро чувствуя, что я лишь второстепенный персонаж в этой истории. – Забей, – мне хватает здравого смысла и хладнокровия, чтобы справиться с собственными эмоциями. Потому что сейчас не до этого, потому что несмотря на всё, хочется стереть с его лица эту встревоженную растерянность. Сука, я даже сейчас думаю о тебе больше, чем ты думал обо мне тогда, так ведь? Так. А обида, злость, непонимание, боль – они обязательно вылезут. Только позже.

Отсчитывай время, Коперник. У тебя его явно мало.

– И что ты будешь делать? – с губ почти сорвалось предательское «мы». Но никаких «мы» нет и в помине. Есть только он. И ворох его проблем, которые он так умеючи наживает, забывая о последствиях, в море которых он топит меня, словно на пробу, ради развлечения. Потому что я всего лишь обезболивающий пластырь на вечно рвущейся ране. Всего лишь способ унять боль, сгладить углы, забить пустоты. Я не причина. И не следствие. Я где-то между. Пустая декорация. Предмет интерьера. Что-то привычное и родное. Что-то своё.   

Он никогда не был с тобой из-за тебя. Он всегда был с тобой из-за неё.

Отредактировано Sonya Ellington (2021-12-03 15:54:13)

+1

6

Ты тот человек, который никогда не хотел принимать ответственность за свои поступки. Виноваты все, но не ты. Проблемы в них, но не в тебе. В принципе, ты - самое лучшее, что могло случиться с этим миром. А дальше то что? Вот перед тобой реальная проблема, но у тебя нет даже мысли, как с нею совладать. Сидишь, смотришь в пустоту перед собой и она скалится тебе в ответ. Она бы откусила тебе голову, да запах крови сбивает с верного пути. Взгляд нет-нет, а падает на порезанную ступню. Пустоте не нравится - боль отвлекает тебя от нее. И от проблемы. И от Сони.
- Я хочу услышать, что ты примешь меня даже таким. - В твоем понимании "таким" - это на руках с ребенком. Пусть он еще и не родился, но он уже есть и здесь не стоит вопрос оставлять или нет. Здесь только одно: останется ли Соня? Для кого угодно все это было бы уже давно перебор, а она рядом. К ней можно не просто прикоснуться, то и дотронуться - только сожми пальцы, и тонкая белая кожа отзовется теплом, красками, дыханием, звуком.
Десять секунд разделяли слова и понимание. Долгие, но прошедшие как будто разом. Быстрые, но растянувшиеся в вечность. Две параллельные, которым не пересечься, как далеко не продлевай. Дороги встретятся, но только окончание пути - с его началом. Круг замкнулся. Уроборос укусил себя за хвост.

- Прекращай. Если бы я хотел к ней вернуться - я бы вернулся. И не сейчас, а еще тогда. У меня был шанс, но я вернулся... понимаешь, я вернулся - к тебе. Ты убежала, и я нашел тебя. Так сейчас не начинай по-новой. Вопрос только в одном - ты примешь меня с новыми обстоятельствами? Я не могу просить. Не в этот раз, видимо. Между нами нет секретов, потому я говорю тебе первой. Утром обо всем узнают родители, они не позволят сделать аборт. Пусть они и не любят Камили, ребенка они заберут правдами и не правдами... это будет и мой ребенок. Продолжение, в первую очередь, мое. - В какой-то момент пришло понимание, что ты мог и не говорить. В планах все равно нет желания растить этого ребенка или принимать его, но бросить в беде - а Камилия это беда - не мог. Если бы родители узнали, этого они бы уже не простили. И, к сожалению, ты был им обязан слишком многим, чтобы отнять у них внука, которого они требовали все время, пока длился ваш брак.
- Я понимаю, это какой-то пиздец... я понимаю и мне жаль, что ты проходишь через это, но ничего не изменить уже. - Злости не было, только какая-то отчаянная предрешенность событий. Как будто бы знал ответ заранее и был готов к любым событиям. Конечно, так только казалось.

Смотришь на Соню, будто пытаясь запомнить ее такой. - Ты можешь уйти, я тебя не удержу и, возможно, даже пойму. Ты можешь остаться... дело ведь не в том, что я буду делать, а что ты будешь делать. Я меня нет выбора. Посмотри на меня... - криво усмехнешься. - Да, посмотри. Я - лучшее, что поучилось. Поздний ребенок, разбалованный и испорченный. Никто не знает, может завтра я сдохну и кто останется у родителей? Они этого не переживут. Потому ребенок остается. Они все сами устроят и организуют. Я даже не уверен, что буду знать его достаточно хорошо. Я даже не уверен, что буду значится отцом. Они могут все оформить на себя... это не важно в общем-то. Сонь, я ведь больной человек. У меня вот здесь - палец упирается в лоб - неизлечимая болезнь. Ты и сама это знаешь. - Тяжело признаваться другому человеку, что неизлечимо болен. Страшно, что тебя не примут. - Ты можешь уйти, но я хочу, чтобы осталась. - Впервые у Сони есть выбор. Скорее всего - и в последний раз.

+1

7

Каждое его новое слово – тонкая удавка на шее. Горло перетягивает всё сильнее, врезаясь в кожу, оставляя на ней темнеющие борозды. Меня душит тон его голоса, смысл произнесенных им слов и эта тяжелая правда, которая опять растаскивает нас друг от друга. Хочется закрыть уши и не слышать. Хочется попросить его заткнуться и не знать. Потому что всё это пустое и уже ничего не изменит. Потому что внутри осталась пробоина от очередной нанесенной им раны. И её уже не зашьешь, не сделаешь вид, что её нет, можно лишь изрезать до едва различимого кровавого месива, обезобразить ещё больше.

– Если бы я тебя не принимала, я бы не срывалась к тебе с работы, стоит тебе только позвонить. Я бы не слушала тебя сейчас и не пыталась понять. Если бы я тебя не принимала, меня бы давно уже здесь не было, – обреченный тон голоса отзывается в подсознании отвращением: к себе, к нему, к совершенно новым обстоятельствам, к которым ни один из нас не готов. – И дело не в том, принимаю я тебя или нет. А в том, что я не знаю, понятия не имею, что творится в твоей больной голове. Понимаешь? – развожу руками, словно чувствуя необходимость отхапать чуть больше пространства, ещё кусок воздуха, сантиметр сжирающей нас пустоты, потому что иначе я чувствую себя обнаженной – до той степени наготы, которая вызывает стыд у других, от которой хочется укрыться, лишь бы не видеть, как посторонний человек раскрывает нараспашку душу. – У меня нет гарантий, что ты не уйдешь завтра же, что тебе не взбредет в голову играть с ней в счастливую семью, что ты не пропадешь опять, просто потому, что тебе так захотелось, – легко подумать, что меня вновь сковывают собственные страхи, не дающие продохнуть, не позволяющие вступить в нормальные отношения. Легко подумать, что дело в доверии, а точнее в его отсутствии. Легко подумать, что мне в очередной раз будет проще оттолкнуть, чем принимать ворох собственных эмоций, вызванных последствиями чужих проблем. Но нет. – Просто я не знаю, чего ждать от тебя дальше. Да, мне кажется, ты и сам не знаешь... – тусклый взгляд скользит по его лицу, пытаясь уловить хоть каплю понимания. – Я не могу быть уверенной, что ты не придешь однажды и не скажешь «знаешь, я убил человека», – поздно понимаю, что позволяю себе слишком мрачный пример, и не успеваю вовремя остановиться. – А принимать твои ошибки и жить с ними – мне, – пока он дает мне выбор и возможность уйти, я даже не рассматриваю подобный вариант, как возможный. Наверно потому, что каждый из нас слишком многое поставил на карту ради сохранения этих отношений: переезд каждого из нас, взаимная необходимость учиться доверять, безусловное принятие друг друга, когда каждый насквозь проеден червем пагубной порочности.

И какого черта, Коперник... Это всё неправильно. Всё, что ты сейчас говоришь, это неправильно..., – произношу словно в пустоту, даже не уверенная, что он понимает, о чем я. И пусть меня не волнует судьба Камили, но то, как он говорит о ней, словно о каком-то живом контейнере, у которого отныне нет выбора, вызывает у меня отвращение и страх. Но это уже не мое дело.

– Я не злюсь. Ни на тебя, ни на будущего ребенка. Я просто не понимаю, что будет дальше. Как быть. Как мне быть. Со всем этим. Ты станешь отцом. Отцом человека, которого ты даже не хочешь знать. От женщины, на которую ты променял меня на раз два. И это всё слишком,
– тяжело выдыхаю, потому что ощущение такое, что мы говорим сейчас на разных языках. – Тебе наверно сложно понять... я помогу. Просто представь, что я залетела от Скотта за то время, что мы не были вместе, – пауза. События, которых никогда не могло быть оживают в сознании слишком яркими образами. – Приятно? – я наконец замолкаю, смотря на него прямо, не пряча взгляд за обидой или непониманием. В глазах лишь острое желание, чтобы всё это оказалось неправдой, сном, ложью, ошибкой. Чем угодно. Только не правдой.

– Но ребёнок, Крис, ребёнок... - произношу так, будто ожидала от него всего чего угодно, но не этого. Воцарившуюся в комнате тишину нарушает лишь мой тяжелый усталый выдох. Хочется подойти ближе и сгладить углы. Хочется взъерошить копну волос и сказать, что все будет хорошо. Но внутри разверзлась пропасть непонимания, не дающая сделать хоть шаг ему навстречу. Вместо этого мне тяжело даже находиться с ним в одной комнате, хочется вбросить тело в пространство другой реальности. Но сил хватает лишь на то, чтобы сделать пару шагов и выйти в прихожую, чтобы устало опуститься на пол, закрыв лицо руками. Столь желанное сейчас одиночество не приносит успокоения.

+1

8

Так уж вышло, что из вас двоих, Соня человек понимающий, а ты - с дырой в башке. Так вышло, никто не виноват. А потому, когда она говорит о проблемах, нельзя сказать, что давит, скорее требует ответа, понимая, что его нет. Ты можешь сказать сейчас и пообещать все, что угодно, но правда в том, что поступать придется исходя из событий, которые далеко не всегда зависят от тебя самого. - Перестань... ты же знаешь, что такого не будет. Гарантий нет, но какая может быть гарантия если я - здесь. - Даже одна мысль о том, что ты можешь поступить так - приводит к внутреннему возмущению. Как-то так получилось, что ты давно все решил и видишь только Соню рядом. Потому что путь пройден и на нем вы изменились, подстроились друг под друга. - У меня есть счастливая семья - с тобой. Зачем мне другая? - Соня почему-то считает, что ты способен на предательство. Если быть максимально честными - перед собой в том числе - себя в таких реалиях больше не видел. То ли перерос, то ли нашел именно свое, потому и держался, крепко сцепив пальцы.
Соня раскручивает клубок страхов, но тебе не понять почему именно это ее пугает. Почему она ждет плохое, даже когда нет никаких предпосылок. - А ты не жди ничего. Не думай об этом. Пусть жизнь идет своим чередом. Обещаю, если кого-то убью, то не скажу тебе! - Улыбка, как будто шутка, но на самом деле, пусть Соня и не знает, но на твоей совести уже есть заказ на чужую жизнь. Из-за нее. Потому что никто не имеет права причинять вред Соне. Твоей Соне.
Если уж не сказал об этом, то и о другом промолчишь. Так уж получается, что жизнь идет по спирали, но иногда можно сделать зигзаг и перепрыгнуть, как будто, на чужой путь, сделать его своим собственным. Соне не понять этого. Она продолжает видеть в тебе того человека, с которым познакомилась. Который ударил лицом о капот и надел ошейник. Который перерезал вены и не хотел жить. Но правда заключается в том, что ты смог измениться. Незначительно в рамках вселенной, но весомо для одной жизни. Вашей общей.

- Блять, Сонь, а что правильно? Ты можешь сказать, как правильно жить и поступать? Сомневаюсь. - Если бы Соня знала - ее бы здесь точно не было. Потому рядом с тобой хоть трава не расти. Рядом с тобой Хирасима и Нагасаки - это мелочи, даже там теперь цветет сакура, ты же несешь только разрушение. Беги, Соня, Беги.
Не убегает. Стоит, пытается доказать, что не злится, но в каждом слове читается злоба. - Прекращай сравнивать. Это не одно и тоже. Ясно? - Она как будто забыла, кто такая Камили. Как будто не понимает, что вас когда-то связывало. Но главное, чего она не понимает - все в прошлом. Злость и ревность застилают глаза, а тебе и сказать нечего. Так, блять, к сожалению бывает. - Я не изменю уже прошлого. Извини, это все, что я могу сказать. Но жить придется с последствиями. Если это мой ребенок - то он будет жить. - Говоришь честно и откровенно, не ставишь на весы его жизнь и ваши отношения, скорее пытаешься донести, что это уже от тебя не зависит. Некоторые вещи происходят потому что так вышло. Потому что по-другому уже не будет. - Нет, не приятно, но тебе было бы легче, если бы я сказала Кам делать аборт? - Не перекладываешь решения на Соню, но спрашиваешь серьезно. Некоторые моменты лучше выяснять на берегу. Потому будет поздно. Жизнь, она же не может состоять исключительно из страдания.

- Да, Сонь, ребенок. И что? Что это для тебя меняет? - Выдержав паузу, спрашиваю громко, чтоб она могла услышать. В любом случае, если она захочет уйти - ты ее не остановишь. Поедешь решать проблему с Ками. Может, за время разлуки что-то и поменяется. Но, блять, как же ты не хотел, чтоб заканчивалось все вот так. Рушилось карточным домиком, когда ветер подул слишком сильно, а вы не успели взяться за руки. Глупые беспечные картонные людишки.

+1

9

Он прав, появление ребенка, особенно в тех обстоятельствах, которые он описывает, не меняет ровным счетом ничего. Но, в то же время, это меняет всё. Ведь всё произнесенное - это лишь слова, пустые, часто лживые, почти всегда бесполезные. И как бы мне не хотелось довериться ему, я не могу себе этого позволить, потому что ни он, ни я не знаем, что будет завтра. И, скорее всего, дело вовсе не в нем. А во мне, ведь я так и не научилась доверять, с детства привыкшая, что людям свойственно уходить. А потому, найдя то единственное, что мне не хочется терять, я боюсь, что ускользнет и оно. Боюсь, что Кшиштоф просто уйдет, испарится, как уже сделал это однажды. Наши страхи взаимны, судя по тому, что он не перестает твердить, что хочет, чтобы я осталась. Я тоже хочу этого. Но могу ли?

Медленно поднимаюсь с пола, так и не отвечая на брошенные мне в спину слова. Все эти разговоры утомляют, кажутся ненужными, потому что мысли кипят от противоречивых эмоций, которые зашкаливают в сознании каждого из нас, а потому мы едва ли готовы сейчас слышать друг друга. Нужна передышка, момент принятия. По крайней мере мне.

По пути в спальню стягиваю с себя надоевшую после рабочего дня рубашку - она слишком разнится с тем, что скрывается под ней. Раздражающий предмет одежды летит на пол у шкафа, из которого достаю любимое платье, наспех переодеваясь, пока не передумала, пока Крис не остановил, пока мне не помешали усталость, раздражение или здравый смысл. Рабочая одежда так и остается валяться на полу, пока я поправляю макияж. Заставляю себя улыбнуться. Заставляю себя поверить в то, что мне нравится то, что вижу в отражении.

– Я пойду пройдусь, - равнодушно бросаю так и сидящему на диване парню, когда возвращаюсь в гостиную, чтобы достать из рюкзака пачку сигарет и телефон и переложить их в сумку. Я вру и мне всё равно. Он видит, что я вру, и на это мне тоже всё равно. По длине платья и высоте каблуков он явно уже всё понял сам. Так и не поднимая на него глаза, поспешно выхожу из квартиры, пока он не успел сделать ровным счетом ничего. Опять сбегаю, оставляя его наедине со своими демонами. Мне не стыдно, потому в отместку я остаюсь со своими. Меня кроет от стыда, пока еду в такси. Мне хочется вернуться, но я себя отговариваю. Я стираю слезы, потому что надоело в очередной раз наблюдать, как едва созданная идеальная картинка медленно разваливается под натиском чужих усилий.

Я сбегаю туда, где шумно и весело, где некоторое время назад встретила Мэд, где мы любим отдыхать со Скоттом и где приятно остаться даже одной, отдаваясь льющейся в уши музыке и алкоголю. Мне плевать, что поступаю неправильно. Лишь бы отпустило. Лишь бы перестало разрывать в клочья. И у меня почти получается - забыть, отпустить, расслабиться. Я вливаю в себя очередной коктейль, в компании какого-то парня, который черт знает откуда взялся. Его зовут Джеффри, он не отсюда и бла-бла-бла. Мне по большому счету всё равно, кто он и что из себя представляет. Просто с ним легко, просто он отвлекает, хоть и пытается напоить, не зная, что от кипящего внутри напряжения я всё тяжелее пьянею. Я уже готова прервать его и увлечь танцевать, как играющая песня сменяется другой. Я рефлекторно напрягаюсь, не сразу понимая, что послужило тому причиной, пока не понимаю, что звучащий из колонок голос - это ее голос. Что каждое произнесенное ею слово написано им. От этого пробирает до костей. От этого хочется сбежать. Но вместо того, чтобы попрощаться с Джеффом и пойти домой, я лишь делаю шаг к нему ближе, произнося едва слышно: – поехали к тебе.

Я утягиваю Джеффа за руку прочь из клуба, прочь от этого голоса, прочь от написанных Крисом слов.Прочь в мрак такси, в чужие объятья, навстречу чужим поцелуям на своих губах, ближе к несдержанным рукам, что изучают тело. Десять минут в такси - в диком запале, в нетерпеливых прикосновениях, в болезненных укусах на шее, в невольных стонах. И пока Джеффу хочется перейти черту и зайти дальше, мне просто хочется чувствовать на себе чужие руки, чужие прикосновения, чужое дыхание. Лишь бы выместить из головы его.

Я ломаюсь в последний момент. Когда, уже будучи в чужой спальне, чувствую, как разгоряченные руки дергают за молнию платья. Что ты делаешь. Что. Ты. Делаешь. Я отстраняюсь - слишком резко, что парень думает, что сделал больно и начинает извиняться. С губ срывается неразборчивое: – я так не могу. И, пока он едва ли понимает, в чем дело, я поспешно поднимаюсь, извиняясь напоследок, и ухожу. Остаток ночи я провожу в отеле, засыпая сном мертвеца.

Утро не дарит новых надежд, а осознание содеянного бьет в голову покрепче чьей-то тяжелой руки. Я не должна была уходить вчера. Я не должна была оставлять его. Я не должна была рваться в чужие руки. Но содеянного уже не перепишешь. Остается лишь жить с виной и пытаться хоть что-то исправить, давая себе шанс.

Когда я возвращаюсь к Кшиштофу, на часах уже почти 12. Я застаю его на кухне, ещё более разбитым, чем он был вчера. Он переводит на меня взгляд, а мне хочется спрятаться. Потому что он видит - синяк на запястье от чужой руки, засос на шее от чужих губ, вину во взгляде. Он видит всё. А я и не скрываю.

– Ты дозвонился родителям? – это не то, что я должна сказать. Это не то, что я хочу сказать. Но это всё, что я способна сейчас из себя выдавить.

+1

10

Жизнь - это какая-то хуйня, резюмируешь, когда Соня уходит, теряясь в глубине квартиры. Так хочется знать, что ты в этом гребанном огромном мире не один. Но правда в том, что рождаемся и умираем в одиночку, а все время, что между - пытаемся доказать себе, что не обязательно жить в одиночестве. Засыпая, всегда видим перед глазами темную пустоту, в которой миллионы лет назад взрывались звезды... и погасали. Угасли звезды, угаснешь однажды и ты сам. А пока что - гори. Синим пламенем. Ярким огнем. Взрывами. Как будто сверхновая не за горами. На самом деле, новых вселенных уже давно не возникает. Мир конечен, он начинается и заканчивается тобой. После твой смерти - исчезнет и вселенная. Твоя собственная.
Загадай на Новый Год круг перерождения. Загадай жить вечно. Если душа бессмертна, то куда она исчезает, когда дыхание обрывается?
Собираешься пойти в комнату, попытаться достучаться до Сони, когда успела игра в отношения зайти так далеко? Вы же раньше всегда играли друг с другом и друг другом. Не отношения, а игра на чужих нервах и возможностях. Быть рядом вопреки желаниям. Быть рядом, разрываемые интересом, доковырять до глубин боли. Быть рядом.
Тебя хватает на ближайший диван, нога разрывается от боли, стоило бы поехать в больницу, но сейчас нет сил ни на что. Заботит Соня, и больше всего, осознание, что она не поняла, а потому не простит и не примет. День ото дня лучше не становится. Наоборот, как будто только хуже. И уже вот это - самое отвратительное. За примирениями вылазят ошибки, от которых не скрыться. Раз за разом. Однажды получится разорвать круг, но не сегодня.
Жизнь - это какое-то дерьмо, - вздыхаешь, когда видишь, как разодетая Соня выходит из коридора. Понимаешь все без слов, и хочется сказать, куда пошла, тварь? К ноге. Но только открываешь рот, чтобы сказать хоть слово, а она уходит. - Можешь не возвращаться, - говоришь серьезно, хоть и не уверен, что она услышала.
Пьешь. Мечешься по кухне раненным зверем, забывая и о ноге, и о ребенке, и о Камили. На первый план выходит Соня и ее решение. Ты сильный. Тебя не первый раз бросают. Но, блять, как же больно. Мир раскачивается, или это ты сам?..

Утро наваливается яркими лучами поднявшегося из-за горизонта Солнца. Ничего не изменило: квартира по прежнему пуста, только на автоответчике одно сообщение от родителей. Они ждут тебя домой, как и Камили. Эта сучка сказала им новость сама. Ну, и тем лучше. Отвечаешь им сообщением на вайбер, что пусть сами решают все дела с Камили, и тебе этот ребенок не нужен. Так сильно презираешь Камилию, что придушил бы ее, окажись та рядом. Почему она до сих пор вызывает в душе такую бурю эмоций? Не знаешь, но еле сдерживаешься, чтоб не высказать в голосовухе, где видел ее внезапное появление и куда ей стоит сходить. Ни слова о ребенке, вся ненависть - ей.
Надо бы прийти в себя, глянуть что там с ногой, но желания вставать с дивана нет совсем. Лежишь, смотришь в потолок и думаешь: сделать кофе или вскрыться. Трезвость сознания дает понимание о том, что ты все проебал, а как жить с этим - не понимаешь. Не видишь смысла. Если он и был, то явно где-то потерялся. Найти бы его теперь. Да где там...
Собрав мысли в кулак, да и впрочем себя, ползаешь в дивана, только ради того, чтобы включить кофемашину и выпить дурманящий напиток с первой сигаретой. Такое сочетание - прямой путь в больницу к гастроэнтерологу. Но, что поделать, каждому свое. Тебе вот такая болезненная и долгая смерть.

Сидишь, пьешь кофе, куришь. Соня врывается, как к себе домой. Только ты ее уже не ждал. Спрашивает буднично, как будто вчера ничего не произошло. Ты же не сводишь взгляда, оценивая внешний вид. Отметины следов от чужих рук и губ, внутренне закипаешь. Зря она пришла такая. Зря.
- Ага, где шлялась? - Спрашиваешь, поднимаясь с места. Идти больно, но злость перекрывает все чувства и ощущения. Оказываешься близко в пару шагов, хватаешь за волосы и тащишь за собой. - Развлеклась, да, шлюха? - От теплой и трепетной любви до обжигающей ненависти в одну секунду. Тебе противно от нее. И ты готов ее убить. Кто угодно, но Соня... зачем она так с тобой? Приравняла отношения, которые ты воздвиг на пьедестал, ко всем прочим, не означающим ничего. Дотащив до ванной, включил воду, склонил и начал поливать голову из душа, как будто в желании смыть чужие прикосновения. - Какая же ты сука, Соня. Что, скучно стало? Теперь, надеюсь, весело. - Она предала тебя, и ты не знал, как теперь принять ее - и нужно ли? Убить бы, да и дело в концами. Если не хочет быть твоей и с тобой на правах любимого человека, то пусть будет как псина у твоих ног и на цепи. Если не умеет и не хочет иначе.
Ушла. Вернулась. Чтобы что, Сонь? Чтобы, блять, что?! Ты ненавидел ее сейчас даже больше, чем когда-либо ненавидел себя.

+1

11

Острый внимательный взгляд ползёт по телу. Я чувствую его физически. Он стягивает удавку на шее - ровно в том месте, где осталась свежая отметина от чужих губ. Он болезненно сдавливает руки, словно наручники, аккурат там, где проявляются следы чужих прикосновений. Делаю неловкий шаг назад, в желании скрыть слишком очевидные последствия прошедшей ночи. Тело действует против моей воли, по инерции качая головой, чтобы волосы спали с плеч, прикрывая шею, заводит руки за спину. Так глупо. Так наивно. Так по-детски. Сделать вид, что ничего нет и верить, что содеянное правда исчезнет из памяти, а вслед и сотрется из реальности.

Вглядываясь куда то сквозь застилавшую глаза напротив злость. В тебе есть хоть что-то ещё кроме неё? Знаю, что да. Знаю, что там, под слоем этой прожигающей меня ненависти стелется острая боль. Вот только хочется закрыть на неё глаза. Не видеть. Не обращать внимания. Потому что теперь её причина кроется во мне. Смотри, что ты сделала. Нравится? И, пока подсознание издевается, я понимаю, что да. Мне нравится видеть эту боль в его глазах, мне нравится, что теперь он понимает, как это - быть брошенным, быть преданным, быть растерзанным человеком, которому доверился.

Но за этим эгоистичным чувством удовлетворения следует новая волна стыда. Она накрывает с головой, пока я не захлебываюсь. Мне страшно быть на его месте, мне противно видеть в отражении его взгляда себя такую - уподобившуюся ему, действующую на эмоциях, не думающую о последствиях, знающую заранее, что сделаю больно близкому человеку. Теперь мы квиты? Видно нет. Ведь, если он о собственных ошибках забывает на следующий же день, то я вряд ли смогу когда-либо вычеркнуть из памяти это чувство вины, что, кажется, несовместимо с жизнью.

Ещё один шаг назад, начиная пятиться, когда он поднимается с места. Несмотря на заметную боль в ноге он сокращает расстояние между нами в несколько резких шагов, надвигаясь чем-то мучительно страшным и неизбежным. Его сухой, словно равнодушный тон голоса, выдает его злость лучше любого возгласа. Но лучше бы он орал. Лучше бы рвал легкие, чем говорил с таким презрением, которого и я сама отсыпала себе сполна.

Отпусти. –  Перехватываю его руку за запястье, когда он хватает за волосы и тащит за собой. Даже не пытаюсь вырваться, понимая, что не смогу этого сделать чисто физически - слишком неравное распределение сил. – Да отпусти же ты, –  он словно не слышит или не хочет слышать, пока я, спотыкаясь, продолжаю отчаянно хвататься за его руку, как за последнюю опору, что так просто может лишить меня жизни в порыве гнева. Тяжелым прикосновением от вталкивает в ванную, я валюсь с ног, теряя равновесие, и хватаюсь за бортик, пытаясь подняться. Не успеваю. Он давит на шею, тянет вниз, заставляя сесть, как непослушную суку. На колени.  Хочется завопить, что мне больно, но задетое нутро приказывает заткнуться, потому что знает, что ему от этого станет лишь легче, его это только раззадорит, заставит сделать больнее. Он включает душ, пока я пытаюсь безуспешно вырваться, чувствуя, как тело немеет от потоков заливающейся холодной воды. Руки хаотично бьют по телу сзади, оставляя красные росчерки на ладонях, отбивая чечетку локтями чуть выше его коленей, пока я не начинаю захлебываться и не сдаюсь, вяло выскальзывая из его рук и обмякая на пол. У меня нет больше сил бороться. Упираясь ладонью в тумбу под раковиной, пытаюсь отдышаться, стирая с лица то ли воду, то ли слезы.  Едва вновь чувствую его тяжелое прикосновение, стряхивая руку и поворачиваюсь к нему лицом, успевая предотвратить второй акт этой пытки. – Ничего не было. Ясно тебе? –  я выгляжу жалко, как человек молящий о пощаде перед заслуженной расправой. Больше не пытаюсь подняться, оставаясь на полу, поджав под себя ноги и подняв вверх ладони, чтобы защититься в ожидании удара. Заглядываю ему в глаза, почему-то даже не пытаясь найти там понимания. – Но я хотела, – не лучшее время для подобной откровенности, но я хочу чтобы он знал, хочу чтобы он понял, даже если осознаю, что вряд ли сможет, по крайней мере, не сейчас, когда каждое моё слово лишь отзывается новой вспышкой агрессии. – Хотела, чтобы тебе было больно. Хотела, чтобы ты почувствовал то же, что чувствую я. И я не смогла, – опускаю руки, понимая, что мне всё равно, что будет дальше. Плевать, что ударит. Плевать, что отвечу. Плевать, что будет с нами. Ведь мы добровольно испоганили всё, что можно было, и продолжаем это делать. – Что? Ударишь? – спрашиваю сквозь усмешку, замечая в его глазах блеск желания сделать больнее, увидеть, как кожа расцветает бутонами оставленных им гематом, услышать жалобный умоляющий стон. – Давай. Так по-твоему выглядит счастливая семья, да?

Отредактировано Sonya Ellington (2022-01-13 23:22:58)

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » слышно, как взрываются звезды, как мир рушится


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно