полезные ссылки
лучший пост от сиенны роудс
Томас близко, в груди что-то горит. Дыхание перехватывает от замирающих напротив губ, правая рука настойчиво просит большего, то сжимая, то отпуская плоть... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 17°C
jack /

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron /

[telegram: wtf_deer]
billie /

[telegram: kellzyaba]
mary /

[лс]
tadeusz /

[telegram: silt_strider]
amelia /

[telegram: potos_flavus]
jaden /

[лс]
darcy /

[telegram: semilunaris]
edo /

[telegram: katrinelist]
eva /

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » даже если у тебя сердца нет или кто-то есть


даже если у тебя сердца нет или кто-то есть

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

2018 год

Eola fon Wedderburn (Denivel Simon) & Eldrin fon Wedderburn (Rebecca Moreau)

https://i.imgur.com/9h1BrHL.png
я тебе позволю то, что никому раньше.
стану пластилином - делай всё, что ты хочешь.
я позакрываю ебаные гештальты.
так хорошо.
где ты был раньше?

[NIC]Eola fon Wedderburn[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/krQ8eV6.png[/AVA]
[LZ1]ЭОЛА УЭДДЕРБЕРН, 18 y.o.
race: демон-полукровка, пожиратель душ
love: Eldrin fon Wedderburn
[/LZ1]

Отредактировано Denivel Simon (2021-09-21 22:44:18)

0

2

Он надеется, что умрет в одном из своих первых сражений, — это будет достойная кара за грехи, но продолжает выживать. Подчиненные называют его капитаном Фростом, но не из-за ледяных способностей, а из-за того, что он никогда не пишет домой и в принципе не обсуждает личное. Элдрин муштрует своих подчиненных, яростно рвется в каждый бой, какой только может найти и, наверное, пьет чуть больше, чем следует. У него кожа пропитывается серостью восточной пыли и людской кровью, которую проливает с поистине чистокровной легкостью: сила бурлит в нем, выливаясь наружу снегом и льдом, и, кажется, чем отчаяннее пытается погибнуть, тем с меньшими потерями побеждает. Командование хвалит. Подчиненные боятся. Фон Уэддерберн смотрит по утрам в свое отражение в зеркале и думает о том, что все еще недостоин прощения.
Эола пишет ему часто. От ее писем пахнет домом и чем-то неизбывно сладким, а оттого мучительным, потому что вина все еще ворочается под ребрами громадным ядовитым змеем, и он может себе позволить только прижать каждое письмо к губам, впитывая давно стертое тепло ее прикосновений, прежде чем сжечь, не читая. Ему не хочется знать о том, что сестра его ненавидит — еще больше не хочется знать обратного, потому что тогда начнется сомневаться в необходимости нахождения на фронте, а сомнений он недостоин.
Каждый день здесь похож на другой: пыльный, пахнущий кровью и магией — люди сражаются яростно, используют новое оружие и заклинания. Слабость в этом месте равна смерти, и Элдрин старается быть сильным, потому что таким его бы хотел видеть отец. Таким бы его хотела видеть мать. Таким он должен быть для сестры, что снится ему каждую ночь, плача и умоляя ее отпустить, пока его рука с ледяным кнутом  в руке поднимается и опускается, поднимается и опускается, точно заведенная, а сквозь кровавые раны на изящной спине начинают просвечивать белоснежные кости. Щелчок, щелчок, щелчок — практически выстрелы человеческого оружия. Он просыпается каждое утро в поту и еще некоторое время лежит в палатке, поднимая перед собой ладони и рассматривая их в надежде увидеть на артистократичных фалангах кровь, но видя только пепел, поглощающий белизну кожи: в этом месте мало кто ходит без полного демонического облика, дающего доступ к полной силе, — это слишком опасно — а оттого их лагерь радикально не похож на столицу, где демоны пытаются притворяться людьми. Здесь у каждого второго рожки, хвосты и острые когти, а глаза горят неестественно-ярко. Элдрину нравится подобная искренность: позволяет не забывать истинную сущность. Не забывать, на что может быть способен, когда очередной виток ностальгической тоски по дому затягивается на шее подобно петле висельника.
Так проходит полтора года, смазывающиеся в его восприятии в один большой комок однотипных событий: стычки и битвы, вылазки и пытки — каждый день настолько типичен, насколько отличается от всех других. Он уходит на войну, чтобы очистить голову и н е д у м а т ь, а она с королевской благосклонностью позволяет ему такую вольность.
Нет ничего удивительного в том, что их отправляют зачищать очередную деревню: давно теряет счет тому, сколько человеческих жизней успел погубить и сколько товарищей умерло на его глазах. Основная мощь армии уже прошлась по поселению огнем и мечом, оставляя на них необходимость добить тех, кто остался, а заодно осмотреть местную церковь, где, как гласят данные разведки, прятались местные маги, чтобы забрать все магические документы, какие попадутся под руку: вдруг повезет и там будут содержаться формулы новых заклинаний, против которых пока приходится защищаться общезащитными заклятиями, а не специализированными. Они рассредотачиваются, и под ногами армейских ботинок хрустят обломки штукатурки и дерева: церковь выдерживает массированный удар, но выглядит так, словно развалится в любой момент от легкого дуновений ветерка. Чтобы не завалило, приходится действовать осторожно. Вдруг слышит какое-то движение за алтарем. В руке моментально появляется одноручный узкий меч, и он подходит ближе к источнику шума, держа наготове свободную руку на тот случай, если придется отражать магический удар. Элдрин ожидает увидеть кого угодно: священника, чудом выжившего мага или даже военного — однако видит лишь маленькую девочку.
Девчонка вжимается в угол, обхватывая коленки, и дрожит, а когда поднимает голову, то глаза у нее оказываются такими прозрачно-серыми с застывшими в них слезами, что его тело невольно пронзает дрожь от тяжести невольно всплывающих воспоминаний. Элдрин медленно садится перед ней на корточки. — Хэй, не волнуйся, я не трону тебя, — ласково сообщает на международном наречии и улыбается, позволяя серости уйти с тела: поступок довольно глупый, учитывая, что находится на территории врага, однако не хочет пугать ребенка. Девочка шмыгает носом, а волосы у нее золотистые, хоть и покрыты толстым слоем пыли и мелких щепок. — Как тебя зовут? — спрашивает фон Уэддерберн, пока в груди что-то болезненно щемит и мечется. Эола тоже смотрела на него волком, и по щекам ее катились крупные, прозрачные слезы. — Почему вы их всех убили? — внезапно спрашивает ребенок, и от неожиданности, но логичности вопроса Элдрин замирает, не зная, какие подобрать слова, чтобы объяснить все.  Война — это всегда сложно, особенно когда обе стороны воюют так давно, что едва ли сами могут сказать, почему и для чего это все продолжается. — Почему? — уже кричит малышка и вдруг, отчаянно крича, бросается на него, цепляясь пальцами за его лицо. Тело будто прошивает ударом молнии, и демон только сейчас понимает свою ошибку.
Девочка продолжает кричать, испуская из себя мощные магические волны: выброс непроизвольный, — вряд ли она даже осознает его, вряд ли даже понимает, что таким образом может убить не только противника, но и себя, — но от этого не становится легче. Кожа ребенка будто начинает светиться изнутри: магия света, как отмечает про себя фон Уэддерберн, и закрывает глаза, потому что инстинктивно понимает, чего ожидать дальше. Магия переполняет малышку, ее крик уже тонет в звенящем гуле, и когда все вокруг взрывается, погребая его под обломками церкви, Элдрин думает только о том, насколько иронично умереть от рук обезумевшего от горя и страха ребенка-мага, в то время как из каждого боя со взрослыми, опытными человеческими магами выходил целым и невредимым. Элдрин думает о том, что все равно бы не смог убить ее, даже зная, чем все закончится: слишком та похожа на сестру, когда та была маленькой, а сестре причинил и без того достаточно боли — хватит на несколько жизней вперед.
Вот только судьба в очередной раз точно смеется над ним, когда он приходит в себя в военном госпитале в столице, пробывший без сознания несколько дней. Лекари называют это чудом и просят остаться под присмотром врачей еще на несколько дней: магия света выжигает его изнутри, и только чистота крови, а следовательно, и соответствующая ей сила, спасает от неминуемой гибели, но даже они не способны залечить такие раны моментально. Шрам, пересекающий левую половину лица от лба до подбородка прямо по глазу, чудом не теряющем зрение, и уголку губ, останется с ним навсегда, как и хромота на левую ногу, пострадавшую во время обвала. Ему говорят, что он спасается чудом, а также просят не перенапрягаться и отдохнуть, раз так не терпится вернуться домой. Элдрин создает нетающую ледяную трость с наболдашником в виде головы ворона и, впервые за полтора года, возвращается домой.
В поместье все неуловимо меняется и будто остается неизменным. Слуги поначалу точно не знают, как вести себя с еще более мрачным и угрюмым хозяином, а Эола оказывается отстраненной и холодной — под стать зиме, во всю вступающей в свои права. Ее поведение обижает, но при этом кажется каким-то естественным и закономерным: он едва ли заслуживает чего-то другого. Он в принципе едва ли заслуживает хоть чего-то, а потому редко выходит из собственной комнаты: только на регулярные прогулки по саду да в библиотеку, предпочитая есть в одиночестве. Светлая магия продолжает пожирать его изнутри, заставляя захлебываться собственной кровью, но не позволяет ухаживать за собой даже старой нянечке, что присматривала за ним, пока он был ребенком. Все приглашения на приемы и чаепития отклоняет, прикрываясь состояние здоровья. Шрамы на лице и ноге зудят, и магия не позволяет этот зуд унять, — даже мази, выданные врачами, не помогают. Он практически не может перемещаться без трости, стук которой теперь всегда предваряет его появление: предупреждение для Эола, если той вдруг не захочется случайно встретиться в коридоре с братом. Он не лезет в управление поместьем, позволяя сестре вести быт так, как вела. Его точно и нет: безмолвный призрак, перемещающийся между двумя комнатами и слоняющийся бесплотной тенью в саду — ему нравится эта роль. Она соответствует тому, кем он на самом деле сейчас является: случайно выживший, отравленный магическим ядом — было бы куда гуманнее добить его сразу, а не заставлять мучиться в ожидании скорой смерти.
Книги больше не радуют, но Элдрин продолжает читать, потому что едва ли ему остается хоть что-то еще. Магия послушной сукой стелется у ног, но не может справиться с тем, что его внутренности напоминают кровавую кашу. Он теперь не расстается с платком, которым регулярно промакивает поврежденный уголок рта, где выступает кровь. Ожидание смерти его тяготит. Сестра не желает его видеть — он сам не желает себя видеть. Но каким-то бессмысленным упорством продолжает пытаться выжить и открывает очередную книгу, вслепую взятую со стола в библиотеке. Из книги выпадает листок бумаги, от которого пахнет сестрой. Эл замирает, но все же подбирает его, медленно разворачивая с каким-то практически эзотерическим страхом. Судя по перечеркнутым строчкам, это черновик письма. Судя по его имени в самом верху, это черновик письма ему на фронт — одного из множества тех, что он никогда не читал. Но читает сейчас, силясь рассмотреть буквы в мешанине из чернил.
Эола пишет о том, как скучает, как ждет его домой и как до сих пор любит. Остальной смысл оказывается утерянным, но главная мысль бьется ускорившимся пульсом в висках, и Элдрин зажимает себе рот покрытой шрамами левой ладонью, чтобы не рыдать в голос. Он думает о том, сколько боли продолжает ей приносить, даже когда уходит ради ее защиты, и это точно какой-то проклятый цугцванг: какой ход не сделай — все равно проиграешь. Он думает о том, что могло быть в других ее письмах. О том, что она пережила, оставаясь жить в мире, где остальные чистокровные ее презирали. О том, что с ней могло произойти в его отсутствие, когда некому было ее защитить. Элдрин плачет из-за того, что Эола заслуживает лучшего брата, чем тот, который ей в итоге достается.
Он не думает о том, что есть хоть какой-то шанс что-то между ними исправить, однако считает своим долгом хотя бы попытаться, пока проклятая магическая отрава окончательно не свела его в могилу.
Элдрин ловит сестру в гостиной после завтрака, спускаясь туда впервые за многие дни нахождения дома. Тяжело припадает на левую руку, держащую трость с такой силой, что набухают венки на покалеченной ладони. Улыбается криво из-за шрама на губах, но взгляд остается потухшим, будто присыпанным пеплом. Медленно облизывает сухие потрескавшиеся губы. — Эола, прости, если отвлекаю, но не могла бы ты составить мне компанию во время прогулки? Обещаю, что не отниму у тебя много времени: просто нам нужно поговорить, — и едва ли надеется на положительный ответ, но когда получает его, то кажется счастливым — впервые с того момента, как переступает порог поместья после возвращения с войны, который теперь уже закончена для него навсегда.
Они выходят в сад чуть позже. На улице удивительно светло для их мира, а мороз приятно покалывает кожу: ему в принципе не бывает холодно, за что следует благодарить магию льда, но сейчас больше волнуется о том, как бы не замерзла сестра — она всегда была более хрупкой и ранимой, нуждающейся в особой заботе. Элдрин щурится, поднимая голову вверх и смотря на их вечно тусклое солнце, под ногами скрипит недавно выпавший снег. Ему нужно начать говорить, потому что крайне странно звать сестру на разговор, а после молчать, разглядывая сад, где играли еще будучи детьми. Он останавливается возле старой ивы, раскидывающей свои голые ветви вокруг себя, точно оружие, которым точно не побоится воспользоваться. Летом те покрыты сочной листвой, хотя и выглядят так же воинственно, готовые защищать всех, кто решит спрятаться под ними, от досужих глаз.
— Помнишь, как мы прятались летом под ее ветвями? Там всегда было прохладно и дышалось даже легче, — с болезненной хрипотцой говорит и улыбается, протягивая руку, чтобы коснуться ближайшей ветки и погладить ее, точно любимую и верную собаку. А потом переводит взгляд на Эолу, и улыбка становится печальной, вечно кривой. — Ты всегда заслуживала лучшего брата, чем я. Прости, что я вел себя недостойно. Я должен был… — закончить фразу не получается. Кашель наступает внезапно, и Элдрин пытается заглушить его, но ничего не получается. Приступ сильный и мучительный, отчего даже делает шаг назад, жестом прося сестру потерпеть и ничего не предпринимать: он обязательно продолжит, но чуть позже. Однако ощущение, точно легкие просятся выпрыгнуть наружу, и фон Уэддерберн прижимает ко рту ладонь, чувствуя, как та покрывается горячей, отравленной кровью. Алые капли падают на белоснежный снег, когда он сгибается практически пополам и выплевывает кровавый сгусток. Тяжело дыша, достает из кармана платок и вытирает рот и ладони. — Прости, — улыбается виновато и выпрямляется, но во рту по-прежнему солоно и горько от привкуса собственной крови. Он не хочет, чтобы она видела, насколько на самом деле тяжелое у него состояние, однако даже тут не справляется. Но ему все еще нужно сказать то, зачем ее позвал: умирать с незаконченным делом будет крайне непростительно. Должен же он хоть раз поступить правильно по отношению к сестре? Если не может выполнить ни одного своего обещания, так хотя бы перед лицом смерти должен найти хоть немного смелости в собственной трусливой и жалкой душе?
— Я хотел сказать, что пойму, если ты не захочешь меня простить. Пожалуй, это будет даже единственно верное решение, но я хочу, чтобы ты знала, что я искренне раскаиваюсь. Я должен был быть с тобой грубым. Я должен был причинять тебе боль. Прости, солнышко, — сквозь улыбку чувствует, как на губах снова проступает кровь, и поспешно вытирает ее платком. — Вот и все, о чем я хотел поговорить. Спасибо, что уделила мне время, — сейчас будет правильно, если она уйдет, а ему ничего не останется, кроме как постоять здесь и отправиться следом. Тем более все равно стоит передохнуть, прежде чем идти обратно в поместье: этот приступ словно выпивает из него все соки, отчего даже просто стоять оказывается нелегко. Но он продолжает смотреть на сестру так, словно не может насытиться ее образом: боится, что после разговора она продолжит его избегать, а он так и не поймет, насколько сильно та изменилась — исключительно в лучшую сторону, конечно же. Теперь ей вряд ли будет нужен хромающий калека, причинивший и без того столько боли.
[NIC]Eldrin fon Wedderburn[/NIC][STA]loving her was a death sentence[/STA][AVA]https://i.imgur.com/DRPoNNj.png[/AVA][LZ1]ЭЛДРИН ФОН УЭДДЕРБЕРН, 30 y.o.
profession: чистокровный демон, герцог, офицер первой демонической армии в отставке
little princess: Eola[/LZ1][SGN]«you're stuck in war
you can’t win»
[/SGN]

+1

3

[Алели капли на снегу, как погребальные цветы]

Ночь всегда обезоруживает. Именно ночами Эола не может сдержать слез и рыдает в подушку до тех пор, пока, измотанная до основания, не отрубается на смятых простынях, уткнувшись носом во влажную наволочку - брат бросил её. Ушел на фронт толком не прощаясь, не интересуясь её мнением, не заботясь о её страхах, игнорируя тот факт, что она на самом деле была не готова полностью вести хозяйство, держать всё на своих хрупких еще детских плечах. Никто не спрашивал её перед тем, сможет ли она выдержать бесконечные шепотки за спиной не только от других чистокровных, но и от собственной прислуги. Прислуги, которая вне всякого сомнения, слышала ссору между ней и братом. Прислуги, которая была абсолютно точно в курсе того, как Элдрин стегал её ночью кнутом - два следующих дня Эола провела в кровати, а нянечке, которая по возрасту девочке уже была не положена, но оставалась рядом на правах камеристки, пришлось стирать жесткие, пропитанные кровью и потом простыни. Вне всякого сомнения, она смогла сложить дважды два. Знала больше других. И фон Уеддерберн оставалось только надеется, что уж она-то не станет чесать языком за её спиной, украшая историю сказочными подробностями или вполне правдивыми фактами.
Никто не смел перечить в лицо. Но Эола каждый день своего существования чувствовала косые взгляды. Натыкалась на презрительные усмешки. Чувствовала, как в сердцах подчиненных теперь ей демонов подымается возмущение и негодование, желание скалить зубы. И сначала это было особенно тяжело. Морально выматывало. Ранило доброе юное сердце девочки, что не могла быть строгой и настойчивой. Эола искала компромиссы. Пыталась быть понимающей и доброй. То, что другие с презрением называют словом "человечная" относилось к полукровке Эоле больше, чем к кому-либо.
И это не работало. Это, блять, совсем не работало.
Со временем доброта в сердце истончалась печалью, отчаянием, ощущением полнейшей несправедливости происходящего. И по утрам, выходя из комнаты, Эола фон Уеддерберн начала выходить не потупив взгляд, а подняв подбородок и нацепив на лицо холодную маску почти полнейшего безразличия. Научилась делать вид, что её не трогают шепотки за спиной. Даже научилась наказывать отсутствием жалования тех, кто всё-таки не сумел сдержать свой язык при себе в её присутствии. Ей не хотелось быть жестокой, но иного выхода не оставалось, судьба швыряла Эолу не заботясь о том, что та может переломать себе позвоночник, и девочке невольно пришлось ожесточиться. Впрочем, она всё ещё не использовала телесных наказаний, не готовая брать на себя такой грех.
Элдрин не писал писем. Не передавал весточек домой. Если бы не его кровь, что всё ещё плескалась в венах Эолы, она бы сошла с ума, не зная, жив ли еще её любимый брат. Но он был жив. И ей приходилось окольными путями выведывать информацию о том, что с ним происходит на фронте. Не спрашивать прямо, но прислушиваться к разговорам. Ходить на редкие ужины, куда её приглашали время от времени в качестве исключения, скорее чтобы потешиться над тем, насколько Элдрин не ставит её в известность о своей жизни, чем из сочувствия или соблюдая правила приличия. Но Эоле было всё равно - она надевала лучшие платья, просила у камеристки сделать для неё красивую прическу, упрямо поджимала пухлые губы и шла, чтобы очаровательно и немного наивно улыбаться, слушать разговоры и качать головой в тех местах, где это было просто необходимо делать. Эола никогда не была дурочкой, но все ждали от неё именно этого, и она, не имея лучшей альтернативы, пользовалась тем, какие преимущества даёт её мнимая глупость.
В ночь, когда Эола вернулась домой после приема, на котором граф Монтгомери снова сидел рядом с ней, обходительно улыбался и подливал ей вино, девочка смеялась на полу в комнате до тех пор, пока смех не обернулся истеричными рыданиями. Брат был прав - граф Уильям отчаянно желал получить её в качестве удивительного опыта секса с редкой полукровкой. Она отбилась, конечно же. Оттолкнула его руки, что легли ей на талию так по-свойски, и прошипела холодно и очень четко: "Элдрину это не понравится настолько, что вы можете не досчитаться на досуге или своего состояния или какого-нибудь из ваших титулов".
Элдрин не читал писем сестры, но старому графу знать об этом было неоткуда.
Иногда Эола думала, что брат вообще забыл о её существовании. Но кровь его текла по венам легко, размеренно и живо - это успокаивало.

В тот вечер, когда Элдрин фон Уеддерберн попадает в беду, Эоле становится плохо за ужином. Вот она сидела, легко сжимая в пальцах вилку, а вот уже перед её глазами всё темнеет и она соскальзывает с кресла на пол. Заходится в крике, потому что  [е г о] кровь в [е ё] венах начинает буквально гореть. Её тошнит на пол прямо перед собой. Паника подступает быстро, захватывает собой разум девочки, заставляя ту заливаться слезами отчаяния и страха. Больше всего на свете Эола боится, что брат не вернется с фронта. Ей ничего не страшно так, как мысль, что она больше никогда не увидит Эла.
Но брат выживает. Возвращается домой, тяжело опираясь на трость, сотканную из собственной магии. Лицо его пересекает шрам и когда девочка видит это, сердце в груди сжимается болезненно сильно, а глаза застилает туман из слез. Он судорожно сглатывает, но не плачет. Уже наплакалась, пока брат этого не видел и был без сознания. Она и сама провалялась в кровати больше суток, пока кровь в венах не перестала жечь и пытаться уничтожить полукровку заодно с её покровителем, буквально подарившим ей вторую жизнь тогда, пять лет назад.
Она приветствует главу рода сдержанно, но вежливо. Рассказывает о том, что случилось дома, пока его не было. По факту ничего серьезного, потому что Эола не собирается рассказывать о том, сколько всего ей пришлось пережить. Не собирается она и спрашивать о том, почему брат не отвечал на письма, в которых она так отчаянно писала о том, как сильно нуждается в нём. Из отсутствия его ответов девочка сделала простой и доступный для неё вывод - она не интересует брата. И обида в ней оказывается жива даже спустя почти два года, что прошли с момента их последней проведенной вместе ночи.  Эола никогда не забудет, что брат ушел даже не попрощавшись. Она не ждала от него извинений за случившееся тогда между ними. Она давно простила ему эту вспыльчивость и то, как груб он был, как причинял ей намеренно боль. Откровенно говоря, ей столько раз за полтора года снилось, как он снова делает с ней это: плеть взлетает над её спиной, в ушах звенит от того, как та рассекает воздух, а затем её крик разрывает тишину комнаты. Ей столько раз снилось, что брат снова жесток с ней, что он берет её силой, не спрашивая мнения или разрешения. И она просыпалась зареванная и возбужденная, в постыдном иступляющем желании снова быть в его власти, на несколько часов стать центром его вселенной.
Простить Эола не может совсем не это.
Она не прощает, что Элдрин ушел не попрощавшись. И потому, когда видит брата живым, хоть и покалеченным, едва может подавить в себе порыв броситься на него и вцепиться ногтями ему в лицо, вымещая злость и обиду, которые испытывает, от которых не может избавиться как бы не старалась. И сердце болит ни капли не меньше, чем после той их памятной ночи. Но всё же где-то в глубине души девочка выдыхает: она боялась никогда больше не увидеть того, кого любит сильнее жизни.

В одно зимнее утро, когда девочка совсем того не ждет, привыкшая сознательно, хоть и с болью в сердце, игнорировать старшего брата большую часть времени, Эл спускается к ней и ловит её после завтрака. Она смотрит, удивленная и растерянная, цепляясь за него широко открытыми глазами цвета расплавленного серебра, потому что никак не может поверить, что он собрался заговорить с ней первым. Но он правда заговаривает. Зовет прогуляться и поговорить. И девочка, удивленная и пораженная, соглашается.
Можно подумать в какой-либо вселенной у неё бы хватило сил, чтобы отказаться.
В сад они выходят немного позже. Солнце светит над их головами не ярко, но этого вполне достаточно, чтобы развеять, казалось бы, извечный туманный сумрак, в котором они живут большую часть времени. Снег искрится и скрипит под ногами, когда они молча идут рядом друг с другом. Эоле совсем не холодно, потому что сердце в груди стучит так быстро, словно собирается загнать себя до смерти. Она прячет руки в карманах черного пальто и вместе с братом они выглядят среди белоснежного пейзажа словно две черные вороны - в другой ситуации мысль заставила бы её рассмеяться, но сейчас девочка молчит. Хотя, если быть совсем откровенной, Эола понятия не имеет, когда она в последний раз смеялась, позволяя себе отпустить ту маску, что так прочно прилипла к её лицу.
Ей почти хорошо даже просто вот так идти рядом с братом и молчать. Молчание между ними хоть и напряженное, но всё равно сближает их, застывших словно по разные стороны стены, что была возведена с легкой подачи Эла. Но вся иллюзия этого "хорошо" разбивается в тот момент, когда брата настигает кашель. Заставляет его согнуться едва не пополам в резком приступе, разрывающем легкие до такой степени, что на снег приходится сплюнуть кровь.
Эола пугается.
Она знала, что её брат серьезно болен. Все это знали. Но девочка даже представить не могла, что всё зашло так далеко - выглядит ситуация паршиво и от этого сердце в груди замирает, больно сжимается. Эола смотрит на брата испуганно, боиться пошевелиться или открыть рот, когда он буквально останавливает её от любых дальнейших действий взмахом руки. Ей страшно. Страшно видеть слабым того, в ком всегда было столько силы. Она закусывает губу и хочет отвести взгляд, но не может - глазами всё время возвращается то к окровавленному снегу, то к уголку губ брата. Но страх сменяется злостью, когда брат, наконец-то откашлявшись, продолжает с ней разговор. Так просто зовёт солнышком. И так непросто извиняется - она видит, что слова даются ему совсем не легко. Но всё равно злится. Та часть её натуры, в которой жив огонь и запечатаны остатки эмоциональности, моментально вспыхивает.
- Должен был, Эл? - её голос звенит кристально чистой яростью, - Позволь спросить, кому же ты так задолжал, братик? - пухлые губы трогает неожиданная и такая наверняка непривычная для брата усмешка, - Хочешь я скажу тебе, что ты на самом деле должен был сделать? Ты должен был остаться! - срывается на крик, отчего-то не выдерживает быть в этом разговоре сильной, спокойной и уравновешенной. Обиды внутри хрупкого женственного тела так много и она собирается вырваться наружу ураганом из эмоций, что так давно пытались сдерживать внутри, - Ну или попрощаться на худой конец должен был! Ты должен был читать мои письма! И писать ответы тоже должен был! - вместе со словами из тонкого гибкого тела словно уходит и вся жизнь, и весь пыл. Эола вдруг, словно опомнившись, удивленно моргает глазами, прикусывает губу, а затем очень устало и очень по-взрослому вздыхает, выпуская изо рта воздух, который тут же превращается на морозе в облачко пара.
- Ты едва не умер там, Эл. Я знаю. Я чувствовала. И чуть с ума не сошла от страха за тебя. Боялась, что я никогда больше тебя не увижу, - голос падает до тихого шепота, Эола не смотрит в глаза брату. Она вообще на него не смотрит. Только вниз, себе под ноги. Она и говорит как будто бы с собой, просто озвучивает вслух страшные мысли, - я боялась, что ты никогда так и не узнаешь и не поймёшь, - на этих словах Эола всё же находит в себе силы поднять на него глаза, встретиться взглядами. В ней так много решимости в эту секунду, ведь она знает - другого шанса может уже не быть и кровь на снегу под ногами говорит об этом ярче любых слов. Порыв ветра подхватывает белые волосы, откидывает их от лица, отчего оно становится еще более открытым и искренним. Губы её складываются в единственную верную фразу, которую так сложно столкнуть с языка в образовавшуюся пропасть между ними:
- Я люблю тебя.
И голос звучит чётко и уверенно. Спокойно, потому что Эола приняла эту правду много лет назад. Тогда, когда ей было всего тринадцать. Поэтому сейчас говорить о таком легко. Легко обнажать душу, когда целых полтора года боялась, что уже никогда не получишь шанс этого сделать, а тайну придется унести в могилу вместе с собой. Легко, когда всё поставлено на кон. Легко, когда боятся уже нечего, ведь хуже всё равно едва ли может быть.
- Люблю тебя. Не как брата, как мужчину.

[NIC]Eola fon Wedderburn[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/krQ8eV6.png[/AVA]
[LZ1]ЭОЛА УЭДДЕРБЕРН, 18 y.o.
race: демон-полукровка, пожиратель душ
love: Eldrin fon Wedderburn
[/LZ1]

Отредактировано Denivel Simon (2021-09-23 22:43:51)

+1

4

Алая кровь на белом снегу выглядит иррационально красиво. Эдакая безнадежная эстетика, как и все его проклятое существование, отсчитываемое падением песчинок в песочных часах: в скором времени упадет последняя, и тогда мучение закончится, позволяя ему слиться с бесконечным ничем, в которое наверняка провалится после смерти — растворится в черной пустоте, обретая столь желанный в последние дни эфемерный покой. Эола смотрит на него со страхом, закусывая пухлую нижнюю губу, а Элдрин улыбается в какой-то нелепой попытке заставить ее поверить, что все хорошо. Ему хочется сказать, что волноваться совсем не о чем; что волноваться о нем больше не зачем — у нее явно должны найтись занятия куда более важные и интересные, чем тревога за блудного брата, недостойного ничего, кроме презрения и забвения. Он снова касается платком уголка губ, чувствуя, как внутри начинается буря, пока успешно игнорируя разрастающееся недомогание: это стоит оставить на тот момент, когда останется в одиночестве. В конце концов у главы семьи фон Уэддерберн должна же оставаться хоть какая-то гордость — только за эту нелепую потребность держать лицо даже перед собственной сестрой и цепляется, как потерпевший кораблекрушение цепляется за часть деревянной обшивки корабля, плавающей рядом. Чувствует легкую грусть, когда смотрит на Эолу: она так прекрасна, а у него едва ли появится шанс узнать получше, какой личностью выросла в его отсутствие. И даже если такой шанс представится, уж точно не хватит времени на узнавание. Песок продолжает сыпаться, даже не думая замедляться. Если игнорировать это ощущение близости смерти, то оно однажды уйдет [ или ты просто умрешь ]. Он жил полтора года в предвкушении того, что в любой момент может случиться то, что оборвет его существование, а потому медлительное увядание не становится тем, к чему невозможно привыкнуть. Пожалуй, чего-то подобного ожидал с того момента, как осознанно причинил боль сестре и взял ее силой в ту роковую ночь, когда позволил дьяволу внутри себя взять над собой верх.
Вот только Эола злится. Привычная нежность ласкового голоса сменяется леденящей звенящей яростью, и он не может оторвать глаз от того, как при этом изменяется выражение ее лица. Плавность черт заостряется решительностью и злобой, а вместо мягкой улыбки губы кривятся жестко и беспрекословно в усмешке, которую едва ли мог ожидать увидеть в исполнении сестры. Та всегда была робкой и осторожной, тактильной и трепетной, податливой и терпеливой, но сейчас больше похожа на неотвратимого ангела мести, готового жечь словом и мечом всех провинившихся грешников. Элдрин готов первым беспрекословно положить голову на плаху, если палачом будет она, и непроизвольно тянется вперед, к ней, ощущая яркий свет ее магии, такой зовущей и манящей, обещающей тепло и уют. Фон Уэддерберн лишь сильнее сжимает трость, накрывая левую руку с вздувшимися от напряжения венами правой ладонью, и улыбается мягко и влюбленно, осознающий один простой и такой логичный факт: его сестра давно уже не маленькая девочка, нуждающаяся в защите. Она теперь сама способна за себя постоять, а значит, он не так уж и нужен ей. Значит, он может умирать со спокойствием, потому что Эола сможет выжить в этом суровом и жестоком мире [ особенно жестоким к таким полукровкам, как она ]. Наверное, он ждал этой суровой отповеди, чтобы уже получить возможность уйти спокойно, но голос сестры неожиданно ломается, одновременно ломая что-то внутри самого Элдрина, хотя, казалось бы, разве в нем остается еще хоть что-то, что можно сломать? Самому кажется, что внутри него давно остается лишь груда осколков, которые пинает из угла в угол без особой причины — все равно те ни на что больше не годятся, и вряд ли хоть когда-нибудь получится их все соединить воедино и притвориться, что он всегда был целым.
Он знает, как звучит бессилие; как звучит болезненное принятие; как звучит безнадежность — ему бы никогда не хотелось слышать эти эмоции в голосе сестры. Она даже не смотрит на него, рассматривая с каким-то нездоровым интересом снег под ногами, а у него даже нет сил на то, чтобы подойти к ней ближе или хоть что-то возразить. У него даже нет на это никакого права. То, что мертво, умереть не может, а, если быть честным, он мертв задолго до той роковой встречи с ребенком-магом в стенах полуразрушенной церкви. Только прижимает к губам платок, давясь собственным кашлем: Элдрин сомневается, что протянет до весны с таким состоянием. Или до конца этой недели: его магии не хватает на постоянное сражение с проклятием, что сидит под ребрами, и это кажется даже чем-то извращенно логичным — весьма верный конец для того, кому нужно расплатиться за многие совершенные грехи, и это даже несмотря на то, что демоны в принципе грешны по факту своего существования.
Элдрин сомневается, что правильно слышит сестру, точно это какая-то изощренная галлюцинация, вызванная болезнью внезапно возникает перед его глазами, вливается отчаянной решительностью тихого тона в уши. Он медленно моргает, и глаза становятся практически полностью черными от того, насколько стремительно расширяются в удивлении зрачки, пока молча смотрит на сестру. Медленно облизывает губы, чувствуя солоновато_металлический привкус собственной крови. — Эола, — тихо шепчет ее имя таким тоном, словно сейчас только оно и имеет хоть какой-то смысл. Словно эти четыре буквы способны заменить для него целый толковый словарь, составленный на всех языках из всех существующих миров. Пустота под ребрами ощущается намного острее и болезненнее, чем последние полтора года, от жуткого осознания: он все портит. Окончательно и бесповоротно. Топчет ногами то, что у них было, поддаваясь собственными сомнениям и страхам, позволяя демону внутри себя одержать вверх. Она любит его даже тогда, когда он меньше всего достоин этой любви. Она любит его, и это осознание с ликующим трепетом проносится жаром по стонущим от перманентной боли венам, вызывая учащенное биение усталого сердца.
— Ох, Эола, — снова повторяет ее имя с невыразимой грустью, потому что не может ничего изменить: ни для нее, ни для себя. Бесконечно слабый и жалкий — разве такой демон может являться лидером чистокровной семьи? Разве таким демоном могут гордиться родители? Он делает шаг к ней навстречу. Тяжелый, медленный шаг, и снег скрипит под подошвой его кожаных сапог, выкроенных на военных манер: когда-то так сильно любил в них охотиться, а теперь едва ли познает снова счастью хищной погони за каким-нибудь невинным животным. Опирается вынужденно на трость одной рукой, чтобы получить возможность протянуть руку вперед и коснуться ее щеки — такой холодной, но все такой же бархатисто_нежной, как и помнит. — Ты права. Я должен был остаться. Я должен был попрощаться. Я должен был читать твои письма. А еще я должен был быть лучшим братом. Я должен был вести себя с тобой более благородно. Я должен был обеспечить тебе достойное будущее. Я должен был сделать тебя счастливой. Я должен был сдержать данное тебе обещание и защитить от любой опасности, а не становиться такой опасность. Так много чего был должен, и ничего не выполнил из своих обязанностей. Тебе стоит и дальше злиться на меня, солнышко, а не любить, — ласково проводит пальцами по ее лицу, точно пытаясь запомнить на ощупь, неуверенный в том, представится ли еще хоть раз такой момент. Искорки магии срываются с ногтей, щекоча ее за ухом, и Элдрин улыбается, потому что оказывается способен на подобные невинные проявления магической силы, которой точно становится все меньше и меньше с каждый днем, прожитым в борьбе со светлым проклятием.
— Вот только раз я все равно ничего не могу сделать правильно, — тихо шепчет с легким оттенком горячечного сомнения, прежде чем обхватить ее голову ладонью, устраивая большой палец на скуле, а остальными зарываясь в светлые волосы на затылке, и склониться к ее губам. Прижаться к ним жадно и отчаянно будто бы прощаясь. Будто бы не веря в то, что ему ответят или что он сможет прожить достаточно долго, чтобы повторить этот поцелуй. Целует противоречиво: жестко и мягко, осторожно и безумно — точно спрашивая разрешения касается языком ее губ, прежде чем проскользнуть им внутрь рта, касаясь десен и зубов. Их поцелуй с привкусом крови и пепельности близкой смерти, и ему так страшно от того, что не сможет уже сделать все правильно. Единственное создание, с которым должен был так поступить, которое заслуживает верного отношения, стоит перед ним, и ее губы такие сладкие и упругие, как он помнит. Как ему снилось каждую ночь.
Их прерывает очередной приступ кашля, и Элдрин отрывается от нее стремительно, чтобы выплюнуть очередной кровавый сгусток на землю, хотя кажется, что выплевывает собственные легкие, которые горят и ноют, а грудная клетка тяжело вздымается. Кровь течет из уголка губы вниз, на подбородок, но он все равно улыбается, уже особо не пытаясь ее вытирать — это все бессмысленно. Остаток его жизни бессмысленнен, и только сестра по-прежнему значит хоть что-то в этом давно прогнившем до основания мире. — Для меня существовала всегда только ты, солнышко. Только ты всегда имела значение. Я даже не уверен, что слово "любовь" способно описать всю глубину моей привязанности к тебе, — перехватывает ее руку и подносит к своим губам, пачкая ее бледную кожу кровью, которую тут же вытирает, не желая пятнать ее симптомами скорой смерти. — Я думал, что будет безопаснее для тебя, если меня не будет рядом. И посмотри: ты выросла такой сильной и красивой. Я горжусь тобой, солнышко, — осторожно растирает изящные пальчики в своей ладони. — Но ты совсем замерзла. Тебе стоит вернуться в дом. Не хочу, чтобы ты заболела, — сплевывает накопившуюся во рту кровь, смешанную со слюной: ее как-то слишком много, и она будто не собирается останавливаться — очень плохой признак. — Иди домой, Эола. Я догоню тебя, — старается говорить как можно увереннее и спокойнее, но слишком широко не улыбается, чувствуя, что зубы покрыты кровью, которой наверняка скоро начнет захлебываться. Что ж, по крайней мере, он успевает извиниться. Он успевает поговорить с ней, а остальное больше не имеет значения.
[NIC]Eldrin fon Wedderburn[/NIC][STA]loving her was a death sentence[/STA][AVA]https://i.imgur.com/DRPoNNj.png[/AVA][LZ1]ЭЛДРИН ФОН УЭДДЕРБЕРН, 30 y.o.
profession: чистокровный демон, герцог, офицер первой демонической армии в отставке
little princess: Eola[/LZ1][SGN]«you're stuck in war
you can’t win»
[/SGN]

+1

5

Признание, сорвавшееся с губ, падает между ними легко и мягко. Эола боялась, что её слова могут вызвать куда большее стихийное бедствие. Но всё тихо. Почти безмятежно. Ветер всё еще бережно треплет их обоих по волосам. Снег всё ещё слегка скрипит под ногами. Даже воздух не наэлектризовался и не упал на несколько градусов - девочка делает простой вывод, что Элдрин не разозлился услышав её отповедь. Напротив, его глаза, сверкнув синим, стали как будто бы немного ярче, и это малюсенькое изменение во внешности брата согревает девочке сердце, ложится на него целебной мазью в попытке хоть немного смягчить грубые рубцы на израненном сердце.
Ей не нужно его раскаяние. Она не хочет слушать о том, что он должен был сделать и не смог. Ей хочется ответить, что никто не святой и все ошибаются, но почему-то язык не слушается и вместо важных слов она способна только на молчание. Смотрит на брата преданно и открыто, любуется каждой его черточкой, каждой особенностью. Эолу не пугает ни его храмота, ни шрам, пересекающий красивое лицо. Всё это, по её собственному мнению, не делает его хуже. Элдрин фон Уэддерберн по-прежнему потрясающе красив и харизматичен. Он по-прежнему её любимый брат и единственный мужчина (и дело совсем не в том, что она скована его магией, запрещающей спать с кем-либо кроме него). Дело в том, что в системе ценностей Эолы никто даже близко не может сравниться с кровным братом, который буквально подарил ей жизнь. Она почему-то совершенно не обращает внимание на том, что вместе с жизнью он собственными руками подарил ей столько страданий, сколько ни каждому дано вынести и не сойти с ума.
Он не признается ей в ответ, и Эола не знает, ждала ли она вообще этого, или была готова к тому, что ответных чувств может и не быть. Но в сердце всё равно неприятно щемит, а дышать становится труднее. По крайней мере до тех пор, пока он не касается пальцами мягкой кожи её щеки. Магия Элдрина, тихая и слабая, щекочет её за ухом и девочка покрывается мурашками. На улице холодно, но она прекрасно знает, что погодные условия, мягкий и влажный туман, снег под ногами - не при чем. Ей больно оттого, насколько слабой стала его магия. Она больше не трещит в воздухе, не вырывается синими искрами так живо и безудержно. Тело старшего брата отравлено, он умирает и магия покидает его быстрее, чем этого хотелось бы им обоим. Эола понимает, что в глазах у неё блестят слезы, а грудь сжимает тоска. Хочется отвернуться и не показывать своей слабости, но вместе с тем она просто не может отвести взгляда от глаз напротив.
Он касается её губ мягко и осторожно, словно спрашивая без слов разрешения, и когда не находит никакого сопротивления, то неизбежно становится жестче и уверенней. Брат целует её жадно, от чего у Эолы моментально кружится голова, а земля словно уходит из-под ног. На самом деле, она даже не надеялась, что будет шанс снова почувствовать его губы на своих. Запомнить. Поддаться их требовательной мягкости. Девочка отвечает на поцелуй самозабвенно, без раздумий бросаясь словно с обрыва в воду. Ей нечего терять. Она ничего уже не боится, потому что самое страшное уже случилось - Элдрин болен и эта болезнь может забрать его в любой момент. Даже если они не говорили об этом и ничего не обсуждали, но Эола не дура. Она теперь видит всё сама. Ужасается симптомами, ощущает слабость главы рода. И это пугает её до безумия, от чего она целует нежнее и отчаяннее. Глубже. Мягче. Нежность к брату буквально затапливает всё её существо, не оставляя места ни обиде, ни злости на него. Разве можно злится, когда каждая минута может стать последней, фатальной?
Кашель ломает их планы, едва не сгибая Эла пополам в очередном мучительном приступе. Эола смотрит на него в ужасе, упрямо стискивает пухлые губы. Не хочет верить, что дела обстоят настолько серьезно. Но все доказательства не лицо, отмахнуться от них не получится и злые слёзы снова жгут ей глаза. Ей хочется кричать, что всё это так несправедливо и не может быть правдой.
Но это правда.
И в голове судорожно бьется одна единственная мысль: "ты не должен умереть".
Кровь в уголке его губ манит. Алое на белоснежности алебастровой кожи. Им обоим всегда нравилось это сочетание. И никто из них даже представить не мог, что однажды оно будет сулить им скорую вечную разлуку. Эола вздрагивает. Тянется пальцами к подбородку брата, а он перехватывает её руку, нежно касаясь холодной кожи холодными же губами. Кровь остается на пальцах девочки, но Эл тут же стирает её, словно сам себя считает прокаженным. Но ей не противно. Ей просто больно видеть его таким. И потому она упрямо тянется к уголку его губ, мягкими подушечками пальцев стирая отравленную кровь. И кровь, оказываясь на её коже, моментально засыхает, покрывается трещинами и тут же красным пеплом осыпается вниз, на снег. Эола смотрит на всё это не верящим взглядом, глубоко пораженная и впечатленная. Брат что-то говорит ей, но она не слышит. Не слышит она и того, что он едва ли тоже не признается ей в своих чувствах. Отрывается от разглядывания снега и подымает не верящий, удивленный взгляд на него. Шумно и судорожно сглатывает.
- Элдрин... - зовет его глухим шепотом, сначала собираясь озвучить внезапно поразившую её догадку, но потом передумывает. Адреналин бурлит в её крови, заставляя вспыхнуть щеки ярко красным. Пальцы её дрожат, но не от холода, когда тянется к черному шарфу, обнимающему шею, и развязывает его нервно и спешно, путаясь в последовательности движений. Порыв холодного ветра проходится по оголенной коже шеи, но фон Уэддерберн совершенно не чувствует этого, разгоряченная и увлеченная пришедшей ей в голову идеей.  Шарф выскальзывает из тонких девичьих пальцев, кружится, подхваченный ветром, и оседает на снег. Девочка оттягивает пальцами ворот пальто, еще  больше оголяя белоснежную шею кожи, открывая к ней доступ. Эл может видеть, как быстро бьется сиреневая жилка на открывшемся взгляду участке.
- Ты должен сделать это. Давай. Пожалуйста, - девочка сомневается, что брат станет делать это в попытке спасти себя, слишком увлеченный идеей самобичевания, - я хочу вспомнить, как это. Как это, когда твои клыки рвут нежную кожу, Элдрин. Как ты делаешь первый глоток. Пожалуйста, не лишай меня еще и этого.
Она даже не обманывает. Ей не приходится, потому что в действительности Эола буквально с ума сходит от желания почувствовать эту близость, разделить самое сокровенное, что когда-либо у них было. А если вдруг повезет и это сможет помочь Элдрину, она в самом деле будет счастлива.

[NIC]Eola fon Wedderburn[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/krQ8eV6.png[/AVA]
[LZ1]ЭОЛА УЭДДЕРБЕРН, 18 y.o.
race: демон-полукровка, пожиратель душ
love: Eldrin fon Wedderburn
[/LZ1]

Отредактировано Denivel Simon (2021-10-08 14:39:36)

+1

6

Элдрин знает: если что-то и должен сделать в своей жизни правильно, то сейчас наступает момент как раз для этого. Быть хорошим старшим братом; таким братом, которого Эола всегда заслуживала, и если это значит, что ему суждено будет умереть, то едва ли имеет право просить судьбу о чем-то ином. В конце концов, он ведь уже извинился — больше все равно ни на что не способен.
Вот только сестра продолжает его удивлять — столь необычное, уникальное создание, которое почему-то выбирает в качестве предмета своей особенной, нежной любви кого-то столь недостойного, как он. Эола совершенно не собирается уходить — только смотрит решительно, когда тонкие пальчики распутывают намотанный на шее шарф, оголяя изящную шею, при одном только взгляде на которую Элдрин судорожно сглатывает, потому что проклятая память услужливо подкидывает воспоминания о том, какой сладкой свежестью пахнет кожа сестры; как нежно_бархатна та на ощупь; как заполошно и заманчиво бьется под ней жилка, несущая в себе терпкость столь желанной крови. Ослабленный болезнью организм все еще пытается бороться, а оттого реагирует быстро: чуть заостряющиеся клыки впиваются в нижнюю губу еще до того, как девушка предлагает себя брату. Да, у него однозначно наблюдаются весьма прогрессирующие проблемы с самоконтролем, но ведь должны быть хоть какие-то поблажки для умирающих, не так ли?
— Я… — хрипло произносит фон Уэддерберн, с легким оттенком паники переводя взгляд с гипнотизирующе обнаженной кожи на уверенное выражение лица сестры, но не двигается с места, пытаясь держать себя в руках. — Я не хочу причинить тебе боль, — шепчет, и собственные клыки царапают тонкую, точно обветренную кожу губ. Он боится, что проклятие может быть заразно, а последнее, чего ему хочется, это быть причиной гибели Эолы. Однако она смотрит на него так умоляюще, уверенная в принятом решении, что Элдрин в очередной раз понимает, насколько на самом деле слаб. Всегда был слабаком, если дело касается сестры: едва ли способный ей отказать, как и едва ли способный держать под контролем свои собственные желания, если вдруг речь идет о ней. — Что же ты делаешь… — с тихим вздохом делает шаг по направлению к девушке, и сам толком не понимает, к кому обращено сетование: к сестре, предлагающей то, от чего никогда не умел отказываться, или к самому себе, в очередной раз проявляющему патологическую слабость.
Держит трость крепко, но ноги точно дрожат, когда подходит к Эоле вплотную. Нежно проводит ладонью по ее шее, осознавая, насколько кожа его рук теперь непомерно грубая на фоне ее кожи. Тычется носом, как глупый, нашкодивший щенок, и сначала проводит языком, слизывая ее вкус, точно пытается на жизни вперед запомнить, какая она была на его губах, в его рту. И кусает: осторожно, стараясь вонзить клыки как можно скорее, чтобы боль не была чрезмерной по ощущениям. Опираясь левой рукой на трость, правой обхватывает ее за талию, прижимая ближе к себе, и в таком крепком объятии они оба оседают прямо на снег, но вряд ли замечая это.
Кровь у сестры сладкая и пьянящая, и Элдрин не может остановиться. Ему хочется сделать лишь глоток — исключительно чтобы удовлетворить нерациональное желание сестры, а после уже покончить со всем, но стоит первой капле оказаться на его языке, как любые попытки самоконтроля сносятся лавиной из запретных ощущений, и он тихо стонет, пока жадно глотает то, чего был лишен в последние годы. Чувствует себя пьяным и каким-то безмерно счастливым, растворяясь в ощущениях: солоновато_металлический привкус, тяжесть ее телах в руках, частое и жаркое дыхание где-то возле уха, дурманящий запах — это все в совокупности заставляет теряться в реальности, не замечая того, как что-то внутри незримо меняется и будто встает на место. Элдрин дышит ровнее, без тихих хрипов и сипов, доносящихся из гниющих заживо легких, пораженных проклятием, и привычная магия, напитанная силой чистокровных демонов, начинает течь по венам свободно, отчего все тело точно поет. Но сестра почти что дрожит в такой непозволительной близости, и все становится неважным, пока он не заставляет себя оторваться от нее.
Оторваться и замереть, даже забывая вытереть тонкую алую струйку, стекающую из уголка губ.
Снег вокруг начинает кружиться в каком-то древнем, языческом танце, признающий своего полноправного хозяина, и Элдрин в удивлении поднимает руки, рассматривая их привычную бледность, которая больше не отдает предсмертной серостью. Выпирающие венки на тыльной стороне ладоней хранят в себе силу, а не яд, и глава рода фон Уэддербернов ведет шее так, что хрустят позвонки, и выпрямляет спину до боли в лопатках, принимая свой истинный демонический облик, который снова приходит к нему по малейшему зову без какого-либо труда. Радужка вспыхивает ярко-синим, и пусть шрамы не исчезают, а левая нога все еще чувствуется будто бы инородной, Элдрин знает — чувствует — что смерть отступает. Проклятие исчезает так же быстро и легко, как было наложено, и демон смеется, пока снежная буря вокруг только набирает обороты, явно не собираясь останавливаться.
Он роняет прям на снег сестру, нависая над ней сверху, и рой синих искорок срываются с кончиков его пальцев, оглаживающих ее раскрасневшиеся щеки, чтобы залечить рваную рану на шее, из которой только что пил кровь. Смех все еще трогает его губы, а затем Элдрин целует сестру, не до конца понимая, как так получилось, что именно ее кровь смогла его спасти от смерти, но четко осознавая, что теперь никуда ее не отпустит.
— Ох, солнышко, — прижимается к ее лбу своим лбом и улыбается, снова смеясь, гладя будто бы невпопад белокурые волосы, продолжая испытывать тактильный голод в отместку за все те месяцы, когда не касался сестры. — Боюсь, тебе придется потерпеть меня еще какое-то время. Надеюсь, ты позволишь мне загладить свою вину перед тобой? — чуть отстраняется и смотрит серьезно, глаза в глаза, однозначно готовый понести любое наказание, если коим Эола вдруг решит наградить его.
[NIC]Eldrin fon Wedderburn[/NIC][STA]loving her was a death sentence[/STA][AVA]https://i.imgur.com/DRPoNNj.png[/AVA][LZ1]ЭЛДРИН ФОН УЭДДЕРБЕРН, 30 y.o.
profession: чистокровный демон, герцог, офицер первой демонической армии в отставке
little princess: Eola[/LZ1][SGN]«you're stuck in war
you can’t win»
[/SGN]

+1

7

Мгновения до того момента, когда брат всё-таки делает шаг на встречу Эоле, кажутся вечностью. Бесконечностью, помноженную на другую, точно такую же, бесконечность. И все эти мгновения девочка испытывает страх и панику, что Элдрин откажется пить её кровь, прикрываясь честью, обязательствами или собственной слабостью.
Предлагать себя всегда неловко. По крайней мере в мире Эолы фон Уэддерберн это именно так. Но сейчас она прекрасно знает, для чего делает это и потому чувствует внутри себя силу и уверенность. Знает, что поступает правильно. И испытывает просто невероятное облегчение, когда видит, как брат всё-таки двигается в её сторону. Совсем не так прытко, как раньше. Он уже не может одним шагом преодолеть разделяющее их расстояние, но внутри Эолы рождается надежда, что совсем скоро у него снова получится. Она упрямо сжимает кулаки, чувствуя внутри себя дрожь от предвкушения, желания почувствовать как Эл вспарывает клыками её кожу, и от страха, что её предположения ошибочны. Больше всего на свете в этот момент полукровка боится, что она сделала неправильные выводы - терять надежду было бы невыносимой мукой.
Но каким бы ни был результат, одно остаётся правдой, фактически аксиомой - она действительно очень хочет, чтобы брат испил её крови. Никто из них не знает, будет ли у них на это хоть когда-то еще один шанс. Поэтому нельзя медлить и сомневаться тоже нельзя. Моральные терзания тоже можно оставить на потом, когда ничего другого уже не останется.
Пока у них еще есть время, пусть даже оно стремительно утекает сквозь пальцы, забирая у этой вселенной её прекрасного, самого великолепного в мире брата и мужчину. Но они всё ещё дышат. Смотрят друг на друга. И во взгляде за секунду до того, как Эл касается губами нежной кожи на её шее, вспыхивает желание и жадность.
- Ну же, давай. Не бойся, Эл, - она подбадривает брата свистящим шепотом, который стелется по снегу между ними, путается со снежинками и умирает там, выполнивший своё предназначение. Эола улыбается, когда чувствует влажность языка, скользящего по её шее. Покрывается мурашками и прикрывает глаза в предвкушении.
Она ждёт боль.
И боль приходит.
Врывается в её разум и тело клыками брата, разрывающими кожу слабо, но настойчиво. Светлые глаза девочки широко распахиваются, она сдавленно вскрикивает. Давится всхлипом, чувствуя, как горит кожа в месте укуса. И слезы набегают на глаза, срываются с влажных ресниц и текут по бледным щекам Эолы. Не от боли. От счастья и облегчения. От того, что она снова может чувствовать то, как брат пьет её глоток за глотком. Жадно. Стискивая в своих руках крепко и властно, прижимая к себе тонкое девчачье тело. И они оба соскальзывают в снег, но словно не замечают этого. Девочка жмётся сильнее к старшему брату, пальцами впивается в пальто на его плечах, цепляется за него так, словно брат её последняя надежда на счастливое существование. Она и правда так думает. И желание подымается в ней волной. Не убитое, но бережно усыпленное на всё то время, что Эл сражался на войне за будущее их народа. Эола глухо стонет от возбуждения и боли одновременно.
Снег не тает под Элдрином фон Уэддерберном - чувствует своего хозяина, признает его и откликается послушанием. Но тает под теплой Эолой, которая всё ещё недостаточно сильна для подобных фокусов, да и к тому же не имеет ничего общего с магией льда и холода. Подол её платья вымокает, но обращать на этот ничтожный факт внимание было бы глупо и мелко. Она может чувствовать только то, как его руки, стискивающие её в объятиях, становятся крепче, прижимают сильнее. И это вызывает в ней детский восторг, полную эйфорию от осознания, в которое так страшно поверить - она смогла помочь брату так же, как однажды он сам помог ей. Её кровь вдохнула в него жизнь, разрушая сковавшее тело проклятье.
Когда Эл отрывается от шеи сестры, снег вокруг них подымается в воздух, кружится в танце и лёгкое счастье заполняет брата с сестрой до краев. Впервые за очень долгое время младшая из рода фон Уэддерберн видит, как её старший брат смеется. И смех его звенит у неё в ушах, теплом наполняя девичье израненное сердце - Эола не может сдержаться, и смеется ему в ответ, пальцами ловя кружащиеся вокруг них снежинки. Ей не нужно задавать вопросов о магии брата - девочка видит, как он меняет форму, которой не пользовался ни разу после своего возвращения, прямо у неё на глазах. Кожа Элдрина меняет цвет, радужка глаз вспыхивает синим и девочка, глядя на самого любимого на свете мужчину завороженно и зачарованно, тянется хрупкими белоснежными пальцами к его губам, чтобы стереть с них кровь. Но рука замирает на месте, не дойдя до цели. Отбросив смущение и страх, Эола подается на встречу губам брата и, высунув острый язычок, порхает им по влажной коже, слизывая с неё свою же кровь.
Элдрин опрокидывает сестру в снег, нависая над ней величественно и властно, от чего сердце в её груди сначала сжимается, а затем бьется о ребра с такой силой, что грозится их сломать. И когда брат целует Эолу сам, вырывая из её хрупких рук инициативу, девочка наконец-то чувствует облегчение вместе с переполняющим её счастьем. А снег вокруг всё кружится-кружится-кружится.
- Да, - выдыхает шепотом, словно боясь разрушить момент, в котором они сейчас находятся. Её серебряные искорки срываются с ресниц, вспархивают с кончиков пальцев и переплетаются в танце со снежинками старшего брата. Эола до исступления хочет, чтобы он взял её. В снегу. В кровати. На столе. Где угодно, чёрт возьми. Везде. Хочет, чтобы касался её жадно и развратно, чтобы заполнил собой всё пространство в ней и вокруг неё. Затмил собой солнце и звезды, потому что он и есть вся её вселенная. И она просит, всё ещё не уверенная, что имеет на это право и что правильно истолковала его губы на своих губах:
- Пойдем в кровать? Или снег кажется тебе более подходящим ложем? - взгляд её блестит, а влажные приоткрытые губы манят.

[NIC]Eola fon Wedderburn[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/krQ8eV6.png[/AVA]
[LZ1]ЭОЛА УЭДДЕРБЕРН, 18 y.o.
race: демон-полукровка, пожиратель душ
love: Eldrin fon Wedderburn
[/LZ1]

Отредактировано Denivel Simon (2021-10-28 15:59:07)

+1

8

Он чувствует себя настолько счастливым, что это кажется чем-то инфантильным, а глава семьи фон Уэддербернов, как известно, не может позволить себе ребячиться. На его плечах по-прежнему весит груз ответственности, от которого в этот раз не получится так просто сбежать на войну, потому что даже война теперь для него запретна [ пусть проклятие теряет свою силу, — это Эл чувствует каждой клеточкой неожиданно ликующего тела — но он все еще травмирован достаточно, чтобы не лелеять надежды на полноценное исцеление; даже чистокровные демоны не обладают безграничной регенерацией ]. Вот только сестра сестра рядом с ним выглядит такой счастливой и запредельно близкой, что становится как-то моментально наплевать на любые правила, диктующее нормы поведения. Элдрин помнит: много лет назад дал сам себе клятву, что никогда не позволит извратить их отношения с Эолой, однако это обещание, как и то, где клялся не причинять ей боль, давно утрачивает силу. Ему хочется верить, что настоящая, глубокая, безграничная любовь дает ему право отрекаться от собственных слов. Любовь в принципе ведь должна списывать все долги, так ведь?
Снег продолжает вокруг кружиться, вытанцовывая странные ритуальные танцы, повинуясь одному лишь бессознательному приказу демона, как в старые-добрые времена, и было бы ложью сказать, что это ощущение не нравится Элдрину. Чувствовать себя вновь повелителем льда — приятно; прежняя власть над магией, податливой и способной, возвращается, и это чувство опьяняет, хотя и не так сильно, как осознание, что Эола по-прежнему благоволит к нему. Что Эола дает ему еще один шанс, хотя совершенно не обязана этого делать. Пожалуй, та дурная часть его сущности, предпочитающая заниматься извращенным самобичеванием, до сих пор считает, что ей стоило бы прогнать его, отослать от себя, наказывать игнорированием еще долгие и долгие годы, но сейчас не хочется поддаваться аутоагрессивной тоске — сейчас хочется наслаждаться моментом и столь желанной близостью сестры, о которой не мог перестать думать, как бы ни пытался. Война могла оставить на нем шрамы, отравить его сущность, практически уничтожить его, но не могла быть сильнее любви, проросшей внутри него с упорством сорняка, не поддающегося выкорчевыванию.
— Не хочу, чтобы ты простудилась, — заботливо шепчет прямо в приоткрытые пухлые губы, но, противореча собственным словам, склоняется над ними, чтобы поцеловать. И снова. И снова. Он совсем не чувствует холода — побочное действие магических способностей — и в очередной раз должен поступить более ответственно по отношению к сестре. И в очередной раз проигрывает эту битву с самим собой, потому что поцелуи становятся более глубокими и требовательными; жадными и многообещающими. Проводит ладонью по ее телу, снова и снова, сетуя на ткань платья, не позволяющую ощутить нежность кожи и сопоставить тактильные ощущения нынешние с тактильными ощущениями из их единственной проведенной вместе ночи. Тогда он был непозволительно груб и эгоистичен, но теперь знает достаточно о том, насколько больно может быть вдали от сестры, чтобы снова рисковать потерять ее.
У нее как-то неприлично много нижних юбок, и платье неудачно длинное для этой ситуации, хотя вполне подходящее для этого времени года, но Элдрин весьма настойчив, когда задирает подол, не отрываясь от поцелуя, и забирается под него одной рукой, прямо под нижнее белье, которое чуть приспускает, чтобы не мешалось. Голову дурманит тот факт, что Эола это все ему позволяет: не зажимается, а наоборот — подается пальцам, мучительно вспоминающим, каково нести ласку и наслаждение, а не боль и смерть [ война калечит его не только физически, но черта с два он позволит этой части себя причинить вред сестре; снова ]. Губы перемещаются с губ на скулы, подбородок, аккуратный носик, за кончик которого игриво кусает, пока пальцы осторожно начинают ласкать клитор. Она вся жаркая и влажная — исключительно для него, из-за него, но было бы слишком грубым брать ее прямо здесь, возле парковой дорожки на снегу, что не тает по его приказу [ иначе промокнут оба, а это точно излишнее ].
Ее хочется целовать: много, везде, слизывать вкус бархатной кожи, катая его на языке подобно изысканному и дорогому вину. Хочется глотать ее стоны, крадя каждый томный и хриплый звук, срывающийся с зацелованных и оттого припухших губ. Хочется заменить пальцы членом и оказаться в ней: такой горячей, узкой, жаждущей — пока приходится обходиться только тем, что может провернуть, не срывая с сестры одежду прямо во время снегопада. Достаточно ей задолжал, чтобы продолжать ласку, потираясь носом о ее висок подобно преданному псу, а после игриво обхватывая губами мочку уха, ускоряя темп движения пальцев. Снова целуя шею, но не рискуя кусать и пить кровь — и без того взял у нее уже достаточно. Член больно упирается в ширинку брюк, жадно подрагивающий, желающий большего [ желающий всего ], однако в том, что касается смирения собственных желаний, у Элдрина достаточно опыта, даже если и не всегда особенно удачного. Как и в том, чтобы ставить сестру на импровизированный пьедестал [ делал же так до того, как окончательно сошел с ума от страсти ]. Так что продолжает трахать Эолу пальцами, не стесняясь оставлять засосы на белоснежной лебединой шее: в конце концов если чего и хотел достаточно долго, так того, чтобы все знали, кому именно она принадлежит.
[NIC]Eldrin fon Wedderburn[/NIC][STA]loving her was a death sentence[/STA][AVA]https://i.imgur.com/DRPoNNj.png[/AVA][LZ1]ЭЛДРИН ФОН УЭДДЕРБЕРН, 30 y.o.
profession: чистокровный демон, герцог, офицер первой демонической армии в отставке
little princess: Eola[/LZ1][SGN]«you're stuck in war
you can’t win»
[/SGN]

+1

9

Снег кружится вокруг них, подчиняясь воле Элдрина, чувствуя его и реагируя на каждое его малейшее желание. И Эола ощущает во всем этом себя так правильно, купаясь в почти детском восторге брата, осознающего, что снова может пользоваться своей магией [Эл, конечно же, не прыгает от счастья, но сестра знает его достаточно, чтобы считывать эмоции через скупые мужские способы проявить чувства].
Эола в целом знает о нём больше, чем кто-либо другой.
И пока снег вихрем скрывает их от чужих глаз, падает в красивом ритуальном танце на его тёмные волосы, чтобы никогда на них не таять, Эола млеет от того, как он прижимает её не то к себе, не то к укрытой снегом земле, но в любом случае между ними почти не остается расстояния кроме того, что отбирают слои одежды. Холод мог бы волновать её, но не сейчас, когда брат наконец так близко. Настолько близко, что сливается с ней губами, бежит руками по её спрятанному в длинных юбках тонкому телу. Она выгибается на встречу его рукам, отчаянно хочет помочь брату справиться со слоями юбок, но вместо того жадно запускает длинные белые пальцы в его темные волосы, зарывается в них, чтобы почувствовать и прижаться ближе.
О с о з н а т ь.
Но вместо осознания, что здесь и сейчас она действительно принадлежит ему, а он - ей, у неё получается осознать совершенно другое: мало. Ей так чертовски мало его. Эола хочет чувствовать брата всем телом. Прикасаться кожей к коже. Скользить руками по родному, но всё-таки еще совершенно не изученному телу. Хочет знать как это, когда целовать можно не только губы. Хочет скользить языком по чуть солоноватой, прохладной коже - пробовать на вкус. В конце концов, хочет снова почувствовать брата в себе. Только на этот раз медленно и размеренно. Долго. И эти фантазии доводят её до исступления.
Когда пальцы брата наконец скользят под её бельё, Эола задыхается стоном и покрывается мурашками. Дрожит и выгибается на встречу нежному, но требовательному прикосновению. Хочет еще, изголодавшаяся по ласке, о которой всегда могла скорее мечтать, чем в действительности попробовать [они оба без напоминаний помнят, как начался и чем закончился их первый и единственный раз]. Она смотрит в его глаза своим затянутым туманом желания взглядом и облизывает губы судорожно-нервно, когда брат передвигается поцелуями к скуле, буквально осыпая её мягкими прикосновениями губ. Контраст с тем их первым-последним разом настолько разительный, что девочка не в состоянии спрогнозировать дальнейшее развитие событий. Она просто не знает, что так нежно вообще может быть.
Зато Эола знает, что отдалась бы брату еще раз, даже если бы он снова причинил ей боль. Она знает, что вытерпела бы и плеть, и унижения, и что угодно, только бы его пальцы касались её, сокращая между ними расстояние, заставляя захлебываться стонами. Она бы позволила делать всё это с собой снова и снова, только бы он больше никогда и никуда от неё не уходил. Она бы вытерпела всё, что угодно, если бы он пообещал остаться с ней навсегда.
Эола помнит, кому она принадлежит.
Пальцы Элдрина входят в неё мягко и плавно, и девочка мечется под ним, удивленная и до глубины души пораженная этой мягкой уверенностью движений, что заставляет её ещё сильнее выгнуться навстречу, похабно приподняв бедра. Румянец застилает бледные щеки. Сбитое дыхание слетает с влажных, искусанных губ. Она готова молится каким угодно богам, чтобы всё это никогда не заканчивалось.
Пусть снег продолжает кружится вокруг них, пряча от лишних глаз. Пусть пальцы Элдрина движутся в её теплой глубине, сопровождаемые влажными развратными звуками. Пусть стихия поглощает стоны, которые Эола не в силах держать в себе, а потому застенчиво дарит их старшему брату, мечтая, чтобы он вошел в неё по-настоящему, придавив сверху своим тяжелым телом. И плевать, что воспоминания об этом у неё болезненные и страшные. Гораздо страшнее всё равно было то, как брат ушел на войну и не попрощался. По сравнению с болью в сердце боль в теле не значит для Эолы фактически ничего. И она почти ждёт её, как ждут старую подругу.
  Но боли нет. Вместо этого старший брат украшает шею своей сестренки ожерельем из отметин-засосов, что пылает на шее алыми рубинами, и у Эолы от этого кружится голова. То, как он предъявляет на неё права. Делает её своей. Фактически ставит клеймо. И она не против даже если он выжжет его металлом на её тонкой алебастровой коже - Эола хочет принадлежать Элдрину фон Уеддерберн. Хочет принадлежать своему старшему брату. Она знает, что не сможет быть ни с кем другим по многим причинам. Начиная с той, что Эл еще тогда, до войны, связал их магией, которой девочка не в силах противиться. Заканчивая той, что она любит его до изнеможения, готовая пожертвовать собой и всем, что у неё есть, только бы он был цел и невредим.
- Эл, пожалуйста, я не могу больше, - с шумным стоном выдыхает куда-то ему на ухо, бессознательно скользит кончиком языка по мягкой мочке этого самого уха, чуть прикусывает его зубами и в очередной раз подаётся бёдрами на встречу трахающим её пальцам, - я хочу чувствовать тебя. Всего, - и голос её срывается, сбивается очередным стоном среди бушующей вокруг них метели.

[NIC]Eola fon Wedderburn[/NIC]
[AVA]https://i.imgur.com/krQ8eV6.png[/AVA]
[LZ1]ЭОЛА УЭДДЕРБЕРН, 18 y.o.
race: демон-полукровка, пожиратель душ
love: Eldrin fon Wedderburn
[/LZ1]

Отредактировано Denivel Simon (2021-11-29 09:49:29)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » даже если у тебя сердца нет или кто-то есть


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно