Карие глаза галериста, светской львицы и дочери миллиардера, смотрят на него из экрана монитора у него в офисе. Так он знакомится с ней впервые, заочно... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 25°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » place the bets


place the bets

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

https://i.imgur.com/rnPaSQb.png
england; last days of sienna's tour; december 20 '21;
- - - - - - - - - - -

THOMAS FLETCHER & SIENNA RHODES
come on and break the door down - i'll load the gun,
you place the bets // tell me, who will make it out alive

Отредактировано Sienna Rhodes (2021-10-05 10:18:15)

+4

2

Еще один шот стекает по горлу, лица мерзко одинаковые и чужие. Когда с помпой топишь печаль в затяжной пьянке по-другому и не бывает.

«Тут стрельба недавно была»
«Да, на фестивале»

Силуэты сольются в однородное пятно, здесь так скучно, что хочется выкинуть любую хуйню, но драка уже была, а ебаться не тянет. Тянет пустить пулю в башку под пластмассовый смех и жалобную мелодию. Она лезет в душу.

«Год официально проклят»
«Тебе нравится Трамп?»

- Мне похуй, он не мой президент, -  зажигалка подкурит сигарету в собственных пальцах, дым заполнит пустоту внутри.

Ему сказали, он развеется и, если повезет, подцепит девку прямиком с красной дорожки, но пока подцепил только отвращение к себе. От музыки хочется взвыть. Поворачивает голову, в полутьме женское лицо. Зажигалка издаст короткий щелчок возле ее рта, свет огня ляжет по коже ровно. Ни единого изъяна, словно ее не родили, а собрали на фабрике, чтобы вытащить из коробки и водить на вот такие мероприятия, которые по огромной ошибке кто-то назвал веселыми. В этом лице нет эмоций, нет души и, кажется, нет жизни. Застыли в плотной штукатурке, она курит, лишь бы заиметь хоть каплю индивидуальности. Разве что во взгляде сквозь меланхоличную скуку проступает такое родное отвращение ко всем. Флетчер цепляется за этот взгляд своим и изучает сквозь рваную дымку, собираясь с мыслями. Стоит сказать что-то остроумное, завести разговор, но истерзанное виной угасающее во мраке сознание рождает лишь один вопрос.
- Что за унылое дерьмо играет, кто-то умер? - морщится он, швыряя слова, будто в его бедах она виновата лично. Отчасти прав.

Унылое дерьмо написала она и получила за него премию с платиновым статусом альбома вместе. Ее зовут Сиенна Роудс.

Ее лицо лениво оглядывает рождественскую толпу с экранов вокруг площади, пока Биг-Бен коротко отбивает пять чаcов и десять дней до конца двадцать первого года.
- В вашем доме? Ты ее знаешь? - племянник тычет в мигающую панель, цветные блики играют на черном мерсе. Везет их за город, ему пиздец не терпится в тусовку.
- Не знаю, - цедит Флетчер, сжимая в зубах сигарету. В сумерках Лондона не видно ни черта, только холод лезет сквозь пальто под рубашку, пока ветер треплет полы и тушит огонь зажигалки. От ветра негде спрятаться, в нем нет пыли и песка, только влага мутной Темзы. Охуенное чувство. Как он по нему соскучился. - Я никого там не знаю, ты сам по себе. Заберу кое-что и уеду.

Через сорок минут он швырнул очередной бычок на вымощенную камнем дорожку и повернулся ко входу. Два этажа, белый фасад. Кровь и пот в каждом кирпиче этого дома. Сегодня здесь веселятся ублюдки, снявшие его на пару ночей, как шлюху, а он попал на оргию по знакомству и большому везению. В свой же, сука, дом.
- Что ты сделала? - переспрашивал Флетчер в трубку, заказывая билет до Лондона и сидя в калифорнийском офисе, где никогда не бывало по-настоящему холодно.
Мать на другой стороне поясняла, что хочет жить в городе, у нее любовь (опять?). Сошлась с прокурором, которого Флетчер одним утром встретил за завтраком. Тот первым делом запретил хоть пальцем трогать свою дочь, хотя спал с его матерью. «Не хочешь остановиться у нас?» - безмятежно вещала она. Нет, блять, спасибо. Он бы припомнил тот завтрак, но посыпались упреки, мол он полтора года не был дома, этот самый дом ее замучил, и она не продала его только из уважения к памяти отца. Его деда. Дед положил жизнь на этот дом.

Сиенна Роудс наверняка находила его слишком дешевым. Флетчер сбросил пальто в коридоре и прошел внутрь. В круглом холле картина: вот он, старый пройдоха. Смотрит с холста, держа в руке деревянную трубку. Отвратительная мазня, его мать дерьмовая художница, находить друзей и водить сборища у нее получалось куда лучше. Рядом смеются две девки, длинная гирлянда мерцает на вымазанной неоном стене. Бокалы с шампанским дрожат, капли срываются на паркет. Белый дуб, он сам его выбирал. Одна нелепо кривляется, копируя хмурое лицо старика. Отодвинув ее плечом, он схватив раму рукой и потянул вниз.
- Ты вор? - смеется, она пьяна.
- Да, - Флетчер наградил ее слишком вежливой улыбкой и, прихватив полотно, двинулся по широкому коридору. Перевернул картину. «In loving memory». Улыбнулся. Пидарасу перерезали глотку за махинации, пришлось постараться, лишь бы не сдохнуть следом и выплатить долги, сохранив сраный дом. Ему заняться оружием, его жене - умереть. Четыре года назад, в Вегасе, он топил отчаяние в виски и странных компаниях на афтепати премии, названия которой не знал.

Дерьмовое было время.
Череда панорамных окон тянет прохладой, снаружи сияет огнями низкая ель. Вдали за мертвой лужайкой стынет пруд. Под особо мощными колесами он пялился на воду полдня. Интересно, утки еще прилетают весной? Наверняка, да. Жаль снега нет. Отогнав видение, Флетчер повернул за угол.
На кухне толпа срывает голоса поверх автотюна, телки царапают каблуками длинную стойку в плотном смоге травы. Хватают руками потолок, отпечатки тонут в побелке. Одна из них скользит шпилькой по разлитой луже, ее ловят шесть рук. Племянник хлещет хеннеси.
Ничего интересного.
В зале гремит бильярд, на диванах пара знакомых лиц местной богемы. Пришли помолиться на задницу Роудс? О да, она впечатляет. Воспоминания сливаются в длинный цветной шлейф. Номер девять, карусель вывесок Вегаса, драка, размытое лицо с четкими белками - глаза закатились к затылку.

Так где кортик деда? На втором этаже видимо, там же, где блестит черный рояль. Помимо дерьмовый художницы его мать дерьмовая пианистка, играли обычно ее ебари: прикармливала через фонд творческих прохиндеев младше себя раза в два, Флетчер спускал их с лестницы. Внезапно снизошла до копов. Старость, не иначе. Он поправил напольную лампу, которую кто-то небрежно сдвинул в сторону, пропустил вниз компанию, прижав картину к перилам и глядя сверху на острова людей. Его племянник неловко искал к кому прибиться. Щенок. На втором этаже спальни, мастерская и большая гостиная с выходом на балкон. Широкие белые двери.

- Туда нельзя, - паренек в пидорском пиджаке лениво поднимает взгляд из ленты смартфона. Походу, на стреме бросили, он порядком заебался. Флетчер молча кладет ладонь на дверную ручку. - Ты слышал?
Медная ручка проваливается вниз. Открыто, значит можно. Мог вернуться позже, придти сюда в любой другой день, но с какой-то радости выбрал именно этот. Дело не только в старом барахле. Том рывком распахивает дверь.
- Блять, - цепной пудель подскакивает с дивана и бросается вперед, но спотыкается об ногу и пролетает дальше, ударившись в плечо.
Картина стучит об пол, останавливая время, пока взгляд шарит по комнате. Не спиздили же его наследие, зачем богатым выродкам его хлам? Живая елка в потолок пахнет хвоей, среди украшений их старые. Все будто на своем месте, только он точно знает, чего здесь не было и не должно быть. Вот так встреча.
Соска с огромными губами и сиськами в глубоком декольте спешит через зал и машет руками что-то между «извини» и «свали».
- Сиенна скоро спустится, я передам ей…это, - она поднимает картину за угол и почти брезгливо подтягивает к себе, указывая свободной рукой на выход. Будто эта самая Сиенна не стоит за ее спиной, ничего не слышит и не умеет говорить. Милостиво позволила оставить дань королеве прежде чем выгнать за дверь. Цепной пудель поправляет пидорский пиджак. «Я же сказал».
- «Это» моё, - Флетчер тянет картину обратно, саркастично отзеркалив ее высокомерие с вежливым лицом. - Это мой дом, - произносит громче, чем нужно, поднимая голову.

На гладком лице нет эмоций и признаков души. В глазах тот же металл, за четыре года она сточила его до ножа. Если провести по не менее острому лезвию, искры испортят паркет и здесь.

- И что за унылое дерьмо играет, кто-то умер? - пересекаясь с ней взглядом между растерянным парнем и грудью ее ассистентки, Том не удержался от улыбки.

Ее имя выкрикивают стадионы, зачем ей помнить хоть что-то. Для ностальгии она должна быть слишком счастлива. Так чего такие грустные песни, Роудс?

Отредактировано Thomas Fletcher (2021-10-06 11:51:00)

+7

3

Время приближалось к восьми, когда в дверь раздался первый звонок, а Кимберли, назойливо впиваясь в телефон своими длинными ногтями красного цвета, перестала засыпать дисплей моего десятками коротких уточняющих сообщений и голосовых. Предпочитаю напрочь их игнорировать, смотрю в зеркало — белый мне к лицу, отмечаю этот факт про себя сразу же после того, как натягиваю однотонное, обтягивающее платье почти до колена, на голое тело — чтобы сохранить красивый силуэт. Белье кажется лишним. Сегодня особенный случай.
Особенный случай, чтобы произвести неизгладимое впечатление.
Небольшая подкладка, вшитая в платье, слегка уменьшает «вау-эфект», предположительно впечатляющий противоположный пол подобным нарядом благодаря некоторым его деталям. Металлическая застежка скользит наверх по молнии, поддаваясь управлению двумя пальцами. Ногти длинные и острые, но за много лет, приловчившись, можно даже научиться вскрывать ими замки — платье кажется чем-то обыденным на фоне, фурнитура достигает своей цели за считанные секунды — посадка идеальная, скольжу руками по телу, проглаживая, чтобы убедиться наверняка.
Выуживая заколку из области затылка, посаженную глубоко в волосах, прохожусь пальцами по сбитым локонам — последние штрихи, чтобы сделать этот вечер по-голливудски незабываемым. Темные вместо светлых пряди падают на лопатки, две тысячи двадцать первый год подходит к концу, мой тур — тоже — кажется, от этого года больше ничего не осталось, осадки по-прежнему напоминают о себе, пусть и глухо.

Ретроградный Меркурий изменил курс своего движения осенью в третий раз за год и абсолютно ни черта с собой не принес.
О Джонни больше ничего не было слышно с тех пор, как мы виделись в баре в последний раз. Тони плотно присел, вместе с ним его шайка и вся цепочка последователей, на всё его имущество наложен арест, даже ебаный розовый фламинго забрали (так и не смогла вспомнить, был он из дерева или нет). Шон все-таки сгеился. Сначала в угоду трендам, потом по любви — нашел себе какого-то повара-брюнета — всего-то нужно было иметь член, чтобы ему угодить. Теперь семьянин. Джордан так и остался козлом. Об Итане с нашей последней встречи перед туром я так ни разу и не вспомнила. Дэйв тоже не появился.
Новых отношений не было,
в какой-то момент от всего этого захотелось просто взять перерыв.

Кимберли тоже выбрала карьеру. С тех пор, как мы виделись в баре с Джонни в последний раз, в наших диалогах больше ни слова о нем. Смутное воспоминание, оставшееся где-то в первой половине года — ставить на первое место работу оказалось даже легче, чем девять лет назад мне. Подражать проще, чем подавать пример. Разница в глубине. Я впустила его глубже — Кимберли понадобилось всего полтора месяца, чтобы отпустить, Смит опять наступил на те же грабли.
Говорят, во второй раз не так больно.
Спроси его тогда — может, на это утверждение ответил бы иначе.

Иден уже привез шампанское? — Её третий размер заходит в комнату почти что бесцеремонно, пока глаза опущены в телефон, а сумка прижато висит на сгибе у локтя, свисая с руки. Ногами перебирает быстро, рыжие локоны растрепаны, в комнате отдает запахом бабл гам и роз — она почти врезается в старое кресло своими джинсами и лишь после удосуживается поднять глаза на меня. Привет — Протягивает фразу, замыкаясь на месте в какое-то непродолжительное мгновение.
— Привет. — Расслабленно отпускаю, плевать, если ей так больше нравится. — Сказал, что будет через час. — Дергает бровями наверх, сообщая немногословно «ясно» и смахивает уведомления на экране. — Иден опять ебется перед выходом из отеля, ему не до шампанского. — Хочется добавить: «поэтому он больше на меня и не работает». Добавляю:
— Для кого-то любовь важнее работы. — Кимберли хмыкает, поджимая губы.
Мы обе знаем, что эта фраза не про неё.

Как тебе дом? — Оторвавшись от сотового, наконец решает пройтись по комнате и осмотреться. Руки сложены на груди, джинсовая куртка едва ли могла бы на ней застегнуться — ей не терпится обмыть потраченные на съем этого старого здания счета — не то, чтобы все это вписывалось в глянцевый стиль Сиенны Роудс — но все же, подходит?
— Дом, как дом. — Равнодушно бросаю в ответ, поворачиваясь задницей к зеркалу. — Пол, стены, несколько картин, несколько ящиков с алкоголем, если повезет и его привезут. Ничего лишнего. — На скорый приезд Идена рассчитывать не стоило, на декор этого дома и на него в целом мне было плевать.
Видела этот портрет в центре холла? Симпатично.
На портрет было наплевать тоже.
Вечеринка не трогала, всего лишь дань высокой планке, заданной с самых первых лет существования бренда с моим именем. На деле — ни больше, ни меньше: гнилая свалка для таких же гнилых людей.

Часами позже встречаю гламурный пиджак Идена взглядом осуждения, обмениваемся парой фраз, после оставляю его сидеть за дверью — последние приготовления перед выходом на первый этаж, Кимберли почти голая и плевать, даже если у него не встанет — как-то не к месту в этом случае  собираться прямо у него перед лицом.
Ты готова? Саша из Vogue уже здесь, Эйбел будет через десять минут, массовка из AHS тоже в зале. Они сделают пару снимков, пока все не сильно нажрались. — Кимберли сверлит взглядом наручные часы, двигаясь в сторону двери. — Ещё нет.
Ручка опускается, за приоткрытой дверью слышно, как Иден матерится. Моя ассистентка выскакивает вперед, идя на опережение и выпроваживает первого встреченного нами за сегодня гостя, но уже поздно.

Вот же блять.

Ретроградный Меркурий меняет курс своего движения в четвертый раз за год. Можно ли считать не совсем бывших своего рода предзнаменованием этого периода?
Кимберли бесцеремонно берет у него картину, общаясь с ним так, будто хорошо знает. Сообщает, что передаст её мне.
Что, блять, ты передашь? Зачем мне эта картина? Вы знакомы?
Надеюсь, хотя бы с ним ты не встречаешься?

Вопросов к нему ещё больше, их я не задам вслух.

И что за унылое дерьмо играет, кто-то умер? — Ост две тысячи семнадцатого года Сиенны Роудс проигрывается на фоне всей этой истории, но мы больше не в клубе, и я знаю его достаточно, чтобы попытаться начать флиртовать после этой фразы. Нескольких месяцев хватило, чтобы не хотеть вспоминать о нем больше никогда.
(Странно, что он пришел не 9ю годами после, а дал себе всего четыре)
— Чьи-то надежды. — Холодно и ровно выдаю в ответ, подхожу поближе к Кимберли, подталкивая её за локоть вперед и настаиваю: — Выйди. — Также настойчиво смотрю на экс-ассистента. — Ты тоже. — Длинная женская рука забирает свой мобильный и сумку, увлажненные кремом мужские пальцы в последний раз проходятся по волосам, глядя на отражение в зеркале позади меня, чтобы после скрыться за дверью. Хлопок, не предвкушающий ничего хорошего.
Мне не нравится — Томас Флетчер ебал в рот мое «не нравится».
Ну конечно.

— Значит, это твой дом? — С какой-то иронией в голосе падаю в то самое кресло, раскинув локти по сторонам и приложив указательный палец к губам. Ноги скрещены. На лицо нагло просится издевательская улыбка. — Купил его, чтобы поговорить со мной? Мог бы просто скинуть смс, позвать на кофе, не знаю. — Знает: Я бы все равно не пришла, а пить дерьмовый кофе в каких-то заведениях — это не уровень Сиенны Роудс, но мог бы придумать что-нибудь ещё.
— И давно тебе интересны мероприятия такого плана?
Один из немногих вечеров, когда можно заметить его в таком месте. На вечеринки Томас редко ходил. Ещё реже — на пафосные Голливудские вечеринки.
С картиной в руках я тоже видела его впервые. Но мы не виделись достаточно долго, прошло четыре года — может, теперь он фанат Райана Гослинга и смотрит Блаблалэнды, кто знает.
(К моей унылой музыке привыкнет и подавно)

Отредактировано Sienna Rhodes (2021-10-06 23:13:15)

+4

4

Надежды были мертвы четыре года назад, мертвы до сих пор. Каждое утро, проверяя пульс собственной души, убеждался - все еще мертвы.

Унылая музыка Сиенны Роудс останется с ним до конца жизни.

Позади хлопает дверь, Флетчер не оборачивается. Словно в замедленно съемке на лично им выбранное кресло (мягкая кожа отличного качества, оно дороже, чем ей кажется) опускается Сиенна, осознанно двигаясь с той степенью наигранности, чтобы ей прониклись в радиусе километра сквозь закрытую дверь. Блять, она точно репетирует свои трюки и собралась высосать из него немного жизни. Это ее блядский секрет, о котором она молчит и дорисовывает возраст косметикой, чтобы никто ничего не понял. В ее глазах едкое ожидание. Он пришел сюда, словно в музей собственной памяти, поглядеть через стекло на самые ценные (в руке) и уникальные (в кресле) экспонаты, но доставать из витрины последний не планировал. И речь ей не готовил. Заглянул бы позже, лет через девять, но, в отличие от картины, Роудс не вечна.

Вечна ее стервозность.
Флетчер поднимает брови. Надо же. Судя по позе, выделит не пять, а все семь с половиной минут. Жаль, они в не в кино, там принято набрасываться друг на друга, стоит хлопнуть двери. Но за семь с половиной минут много не сделаешь, даже если бы он знал, что на ней заранее нет трусов.

- Решил сразу познакомить с родственниками. Это мой дед, он мертв, как и мои надежды, - Флетчер поднял картину выше, демонстрируя ей мазню. Беззвучный смешок повиснет в воздухе. Конечно, четыре года сочинял ей смс где-то между катанием пуль по столу и копкой могилы для очередного трупа. По букве в неделю. Начал с «как», чтобы дописать «дела» и знак вопроса, но почему-то написал «как я заебался» и все стер. Зачем что-то отправлять, если оно осядет в непрочитанных. - Собираюсь ее сжечь.

Хотел ухмыльнутся, но не вышло. Холод сжал грудь.

«Собираюсь ее сжечь», - слишком азартно кричал он в трубку, объясняя Роудс, зачем именно ей тащить свою жопу на миллион долларов из теплого номера.
«Ты когда-нибудь видела, как горит машина? Блять, если тебе не понравится, напишешь об этом песню да и все».
Певицы ведь так справляются с проблемами? Потому что у него свой метод.

Он без понятия, как поджигать машины, но что-нибудь придумает. Старый понтиак, цвет небесно-голубой. Так убеждал перекуп: не синий, не обосанной морской волны, а небесно-голубой. Марка десять лет как обанкротилась, но вот именно эта древняя гора мусора ей приглянулась по картинке и отчасти из-за названия. Пиздец, она прыгала прямо на каблуках, когда увидела эту хрень и почти подвернула ногу. Через два месяца ее зарезали, как собаку, оставив посланием плавать в реке. На месяц быстрей, чем он искал ебаный понтиак. Продавать машину не планировал. Ни за что в жизни не станет отчитываться левому хуесосу за каждое пятно в салоне и молча смотреть, как чужие пальцы шарят по изгибам металла. Смотреть, как ее безжалостно уничтожит пресс еще хуже. Пошло все нахуй, он ее сожжет. Кремировать тело, как она когда-то просила, не дали разрешение криминалисты. На деньги плевать. Дела все равно хуево, он в дерьме, и выбор давно размылся до черного и белого. Либо ты, либо тебя. Так какая разница? Он сожжет этот ебаный понтиак среди пустыря, у него свои методы решения проблем.

Так и не объяснил тогда, зачем сжег тачку. Сказал, что из интереса, Сиенна все равно держала за психа, который встряхнул ее теплую жизнь светской дивы. «Да это же дешевка», - смеялся Флетчер, глядя как в адском мареве красного огня лопается небесно-голубая краска, стекая черной гарью вниз. О том, что денег у него на самом деле немного, он Роудс тоже не сказал. Ответа, почему, не нашел до сих пор. Как и ответа, на чем они уедут, ведь машина, в которой он ее привез, сгорела до каркаса.

Есть вопрос полегче? У Сиенны есть один, у нее всегда было дохуя вопросов. Но сегодня Флетчер им открыт, он не рассчитывал, что она их вспомнит. Ее интересует, с каких пор он посещает мероприятия в собственном доме, который, возможно, сегодня же и разгромят. Действительно.

- С тех пор, как одно из них оказалось не таким уж плохим, - к чему врать, этим стенам не помешает немного честности. Они пропитаны ложью. - Ну и…с тех, как мои дела пошли лучше.

Неопределенный взгляд без чувства вины все же ушел в стену. Кажется, она потом узнала, что на деле не такой уж он и богатей и не может позволить себе скупать машины, чтобы оценить, как хорошо они горят. Позволить себе ресторан, где на блюде размером со сковороду подают второе размером с горошину, он мог, но без энтузиазма. Водил Роудс и чуть не сдох от тоски, так еще и не наелся. Не сильно расстроился. Тогда плохо переваривал обыденность.

Он заебался держать картину, сунул свободную руку в карман. Как назло вокруг нет ни одного стула, диван прижат к стене. К черту садиться, времени не так много. Стоит напротив, словно приглашен на аудиенцию. У нее есть повод для обид? Хуй знает. Лениво поднимая подбородок, Флетчер оглядывает ее снизу-вверх. Хорошее платье, обтягивает так, что почти лопается по шву. В стиле Сиенны Роудс.

- Еще хотел понять кое-что, - больше честности. Покачал головой, прикидывая результат. Все лучше, чем безразличие. - Понял.

Вот теперь появилась ухмылка: ее лицо знакомо недовольно. Ей, как и в большинстве случаев, не нравится.
Но она зачем-то сидит и даже выгнала своих шестерок, значит готова проглотить недовольство без чужой помощи, потому что ей интересно, нахуя его принесло. Интересно на целых семь с половиной минут. У Сиенны Роудс тоже есть музей.

Флетчер посмотрел на часы: сколько там у него осталось? Пока шел наверх, внизу ее уже спрашивали.

- Это твое мероприятие надолго сегодня? - трактуй, как хочешь. - А ты в Лондоне?

Взгляд коротко касается плеч, возвращаясь к лицу. Нет, хватит пялиться. Время скоро кончится и они, возможно, не увидятся больше никогда. Сидя в машине, он не воспользовался предложением гугла расширить запрос «сиенна роудс» до «сиенна роудс горячие фото», хотя тот выдаст почти одинаковый результат.

+5

5

Закатываю глаза. Правая нога заходит за левую, касаясь щиколотки и неуверенно упирается в асфальт острым каблуком, тело слегка склоняется влево — пытаюсь удержать равновесие, сложив руки на груди и недовольно поджимаю губы, цокот перебивают отдаленные звуки автомобилей, проезжающих где-то на трассе позади нас — мы здесь совсем недалеко, почти у дороги, достаточно, впрочем, чтобы скрыться от любопытных глаз. Края темного пальто опускаются на землю, пачкаясь — я бы убила за такое, Томасу похуй, лишь бы горело ярче и эффектней, усилий и тряпок для этого не пожалеет — даже если придется вкинуть верхнюю одежду вместе с остальным багажом, в сымпровизированный им же костер. Пальцы обхватывают челюсть, большей частью руки падая на скулы и щеку, большой палец на противоположной стороне, где-то пониже, задумчиво, глаза уставились в одну точку, с интересом. Смотрит. Второй рукой крутит колесико зажигалки вниз к кнопке возгорания, пламя вспыхивает, касаясь желтым отпечатком части лица, после отдает отражением на металле — касаясь топлива, скользит по нему, словно языком по шее, достигая самой верхней точки — эффект производимого послевкусия и легкое ощущение безумия от сделанного — несравним ни с чем.
Флетчер похож на того, кто готов вывести собственное отчаяние на совершенно новую ступень.
В голливудской жизни Сиенны Роудс едва ли найдется место чему-то подобному.

Просто побыть в тишине, наблюдая за тем, как сгорает несколько тысяч долларов. Может, это был его способ.
Возмущения придержу при себе, оставив ему время просто насладиться моментом.
(Но только на сегодня, завтра верну их все с лихвой, на чем-то доехать до города нам все же сегодня придется)

— Дерьмовая песня получится. — С какой-то едкостью в голосе, подхожу к нему ближе, пальцами веду по левому плечу, к правому предплечью касаюсь щекой, слегка облокачиваясь на него — пальцы касаются пальцев, второй рукой после обвиваю руку — мне можно, и дело даже совсем не в этом комментарии, мне нравится. (Ему об этом тоже не скажу)
«Одной больше, одной меньше» — что-то подобное из его уст вылетит, но разницы действительно никакой, сама суть в моменте.
Пальцы нежно проходятся по более грубой коже — на улице не холодно, по линиям жизни отдает ток.

Металл прогибается под давлением жара.

Так и не объяснил, к чему все это было. Я тоже не поняла — заходя в квартиру, напомнила себе, что у меня пиар-контракт, а с Томасом так и не стало яснее — все та же беспросветная неясность, умноженная на тысячи часов его спонтанных исчезновений, таких же внезапных встреч, странных разговоров и ещё более странных уходов от ответов — возможно, не стоило увлекаться,
особенно тем, чему до конца не можешь найти точное определение.

В яме можно зарыться, пока докопаешься — вот точное определение Томаса Флетчера, с его привычкой всегда выглядеть по-британски галантно, и так же галантно проезжаться по ушам, оставляя пелену недосказанности в каждом диалоге. Мой удел — запредельная откровенность во всем. Короткие, обтягивающие задницу наряды и привычка говорить людям то, что я о них думаю, но врать самой себе. (По иронии, конечно)

Закатить глаза снова — ещё один привычный атрибут. Он ему не удивится — наблюдать закаты со мной удавалось чаще, чем сжигать то, что ему дорого, видеть мои глазные яблоки со всех сторон — больше, чем все, что скрывалось за обтягивающим белым платьем на мне прямо сейчас (что-то скрыть было нельзя). Ловко закидываю ногу на ногу, скрещивая их, чтобы расположиться в кресле поудобней. На картину мне все ещё плевать — доставляет какое-то особое удовольствие язвить, приятно просто отметить, как он изменился внешне, и зафиксировать этот образ, прежде, чем он опять сольется в разгар этого никому не всравшегося праздника.
— Не поздновато для знакомств? — Характерно раскошелюсь на яд, сладко обвивая его шею собой, пусть и не так очевидно на первый взгляд, Томас ощутит долю давления. — Кто-нибудь поживее найдется? Или все родственники покончили с собой, не сумев вывезти силу твоего остроумия? — Пальцы соскальзывают с губ, тянутся к идеально подобранному клатчу более весомых размеров, чем обычно и нащупывают пачку сигарет внутри. Во взгляде Томаса читается: «Ты же больше не куришь», в моем: «Спустя четыре года, курение — не худшее, что есть в моей жизни. Видел бы ты, как хорошо я смотрюсь в полицейских участках».  Фиксирую сигарету между губами, поднимаюсь на ноги, опираясь ладонями на подлокотники и слегка натягиваю платье вниз, возвращая ему первоначальную форму. К Томасу не подхожу — говорить со мной ощутимо труднее, находясь ближе, даю ему возможность вести диалог ещё немного, прежде, чем спущусь по лестнице вниз.
(Встречать гостей совершенно не хочется, есть необходимость — пока кто-нибудь опять не напросился на личную аудиенцию)

— Понятия не имею, на сколько времени все это затянется. — Разговаривать с сигаретой в зубах неудобно, зажигалки как назло нигде нет. Кимберли ушла, Иден — тоже. Бросаю раздраженный взгляд на Флетчера, вытаскиваю — потом попрошу, все равно планировал что-то жечь.

— Чем теперь занимаешься? — Короткое, оставляю практически без паузы. — Фокусы показываешь? — Вспоминая его увлеченность всем процессом сжигания автомобиля от и до, могу предположить, что он сделал это оплачиваемым хобби. — В Лондоне. — Слегка прищуривая глаза, немного задумчиво. Нет, что-то не сходится. — Сдаешь дома в аренду? — Не удивлюсь, если теперь их несколько. — Портишь чужие вечеринки? Надеюсь, Шон хорошо отвалил тебе за этот вызов. — И не ебется же ему в его счастливой семейной жизни. — Нет? — Слегка покачиваю головой, держа сигарету между средним и указательным.
Черт с ними, с любезностями.
— Зажигалка не найдется? Не хочу пока спускаться. — Закурить хочется больше,
ублюдки с Netflix-а все равно никогда не стоили моего внимания.
(Томас чего-то стоил)

+4

6

Горячее пламя вспыхнет порталом в ад, и лед внутри поддастся. Лицо обдаст бешеным жаром, но этого мало. Сильнее. Все еще холодно. Рука Сиенны теплее, чем все остальное. Она решилась подойти, рискуя растаять или хотя бы поплавить глазурь.
- Нет, песня будет отличная.
Охуенная.
Отблеск огня ляжет по коже ровно. Если прижать ее ближе, наклониться к губам и сочинить причину, по которой им придется переночевать где-то вместе, а она вдруг сделает вид, что поверила, найдут ли ее позже в реке синим лицом вниз? Или найдут его. Она решит, что куда-то делся и забудет эту ночь раньше, чем гроб опустят в яму. А если не забудет? Если запомнит та, кого запомнят тысячи, это считается?

Через четыре года понял - да.

Ладонь скользит по ее плечу под красные всполохи. Тебя найдут с синим лицом? Уже его видит. Ее, свое, всех, с кем был близок. Ледяные руки тащат на дно, но он-то жив. Огонь поглотит обивку, краска слезет больными пузырями, гарь выест глаза. Металл прогнется под пламенем и издаст последний печальный всхлип. Вот как она горит. Он тоже не знал.
Слишком длинный всполох прыгнет вверх, сжигая черное небо. Флетчер закроется рукой, прижав Сиенну ближе. Они отшатнутся.
- Я прочитал в интернете… - сноп искр вырвется наружу, хлопая, будто картечь. - …что они не должны взрываться.
Блять, кто-то вызвал полицию, заметив пожар возле трассы. Не слишком умно, как и все, что делал последний год. - Идем. Фокусы кончились, - он кинул канистру в огонь, небесно-голубой давно превратился в черный. Вот и все. Обернувшись через плечо, все что он видит - мертвую груду металла.
Не поздно сбрехать, мол они снимают клип, у него живое доказательство. Нет, все равно увезут в участок, а потом напишут в ее имени одну «н» вместо двух, и Сиенна (не Сиена) их всех сгноит, его в том числе. Надо валить.

Ему все еще кажется, что имя она взяла специально. Знакомые белки прямо сейчас, пока она меняет позу, чтобы выебать мозги качественнее. Про родственников - это было неплохо.
- Осталась мать, но ее чувство юмора еще хуже, - к ней прицепом идет ебучий прокурор. - Тебе не понравится.
Когда Сиенне что-то сильно не нравится, она курит. Во взгляде Флетчера читается «это идет тебе меньше, чем ты думаешь», но у нее свой словарь. Пока она ищет зажигалку, он нащупал в кармане свою и сжал, прямо встречая ее колючий взгляд. Конечно, у него есть. Была с собой четыре года назад, ничего не поменялось.

Не хочешь попросить? Нежно и вежливо.

В качестве оплаты град  из сорока восьми вопросов, по одному за каждый месяц отсутствия. Любезности на сдачу.
Вечеринки? Нет, спасибо. Кто такой Шон? Его тоже посадили федералы? Разбирать, где вопрос, а где сарказм, рано: скорее всего везде, плюс красоваться ей важнее смысла. Фокусы? Есть один.
Он достает нагретую зажигалку из кармана, приподнимая вверх. Металл блестит в руке. Взгляд скажет: «Это ищешь?».

И продолжит: «А чем ты занималась?»

Был такой тип, Сорренто. Когда Том начинал, имя звучало в пример. «Будешь, как Сорренто, если повезет», видимо имея в виду количество его сук тоже (Сорренто, плохие новости - эта конкретная дала мне раньше). Закончить, как Сорренто не хотелось бы. Сиенна с ним путалась, после его упекли федералы. Магия. Репортер CNN бодро щебетала в микрофон, пока по большому саду бродили сотрудники с надписью «police» словно Сорренто ебаный Джеффри Дамер и зарыл свои секреты на заднем дворе.
- О, фламинго, - Сид усмехается в экран, где какой-то мужик вынимает птицу из земли и выносит из кадра. Репортер воздает хвалу пидорам из ФБР и подводит грустный итог: Тони пизда. Автозагар не помог ему раствориться в калифорнийском закате.
- Это журавль, у фламинго клюв другой, а там такой, как утиный был…блять, найду потом, скажу точно, - Винс открыл третье пиво.
Пес лает в экран.
- Он розовый, это фламинго, - Флетчер потрепал собаку, она замолчала.
- Да ему баба выбрала, вот он и розовый, - фото Роудс висит в углу экрана, репортер зачем-то упоминает ее новый альбом. - Она певица?
- Не знаю, - дым вьется в потолок. - Может он просто педик?

Правда, не Сиенна ли задарила ту странную хуйню? Тот спор не разрешился. Можно узнать у нее вместе с вопросом, какого черта она забыла с Сорренто. Но сначала рассчитаться ответами, задолжал немного. Зажигалка найдется. Уже нашлась.

- Дома сдает моя мать, это ее очередная отличная шутка, - теперь на лице Флетчера написано, как ему это не нравится. Примерно как двадцати Сиеннам Роудс сразу. - А я…

Он был мясником, когда они познакомились, и остался им официально. Полгода назад хлопнул шампанским за первый оружейный тендер, но хуй ей скажет. Особенно после истории с Сорренто. Сказал бы, что фермер, но уже представляет ящик пандоры, который вскроется, стоит ему произнести слово вслух. Не известно, сколько Сиенна выделила на овертайм, возможно эту сигарету, но, блять, она спустит все на сарказм по поводу его нового занятия. Не придется искать вопросы. Металлическая крышка щелкнула. Делая к ней три шага и чувствуя, как ребра колеса для искры врезаются в большой палец, он понял, что про ферму не скажет ничего.

- …Я расширил бизнес. Решил, что нет смысла заниматься мясом в Англии, когда можно возить его сюда откуда-то еще, - немного сарказма для ценительницы, пока огонь плавит ее сигарету под бесстрастный взгляд глаза в глаза. - Так что я теперь в Калифорнии, открыл мясокомбинат. Понравилась местная погода, - держи, проверим, вывезешь ли ты потрясающее остроумие. - Дам тебе адрес, где подают нормальные стейки. Они лучше, чем те, куда ходили мы, хотя внутри не так роскошно и уныло, как в твоих любимых местах, - пора сменить позу еще раз, увлекся настолько, что нагретое колесо припекло палец. Черт. Флетчер убрал зажигалку в карман.

Разговаривать близко проще, не нужно напрягать голос через расстояние: оно сократилось, схлопнуло время, и четыре года ужались до хотя бы двух. До одного на краткий момент, пока ее лицо опускается к огню. До половины, пока дыхание с губ оседает на пальцах с первой затяжкой.
Кажется, он планировал сделать комплемент или около того, но что-то пошло не так. Глядя в лицо Сиенны Роудс, он вспомнил небольшое обещание. Блять нет, он не будет этого делать.
Не будет.
Сука.

- У меня тоже есть пара вопросов, - почти без паузы. - Можешь расписаться где-нибудь? По старой дружбе, - кажется, она называла это так. Пояснил взглядом «ты же не думаешь, что я себе». Не помнит, чтобы и пиздюк был ее фанатом, а вот прохиндеем точно был, это семейное. Сбагрит подписанное на ибэй. Достал из кармана приглашение на ее великолепный праздник рождественского лицемерия. Ее лицо занимает весь глянцевый чуть мятый лист. - В любом месте, - как насчет рта? Протянул, но не спешил отдавать, крепко держа в руке край бумаги. - И что ты скажешь своей.. - как ее назвать-то, кроме шлюхи? Ту, с сиськами наружу. - ..помощнице, когда она спросит, кто это заходил?

Она точно спросит. Второе интересней первого. Главное, не откинуться от остроумия друг друга вместе.

Отредактировано Thomas Fletcher (2021-10-09 12:51:27)

+4

7

Горячим дыханием на губах пробивает ток на скулах — скрытый артиллерийский снаряд для стрельбы по открытой цели, стопроцентное поражения живой силы противника на близком расстоянии. Томас слишком близко. Затуманенные глаза касаются ресниц, носа, а затем жадно сверлят мой рот. Томас слишком близко снова и дыхание сбивается, сдавливая горло, если коснуться губ — выстрелит точно в сердце или пронесет?
Пальцы сжимают его предплечье, локоны падают на темное пальто. Мгновение бесконечно, хочется растянуть его на всю жизнь, достанется лишь вечер — лишь вечер, огонь и оттенки вкусов после. Останется ли столько же теплым воспоминанием? Определенно.
С Томасом и после будет настолько же хорошо, но останется непонятым.
Лицом отворачиваюсь от него, уставившись на горящее авто. Взглядом с разгоряченного сердца падает груз. Нет ничего идеальней, чем испортить идеальный момент для поцелуя. Напоминаю себе — с Томасом чертовски сложно. Я ничего не знаю о нем. Языком это не исправить — даже если пытаться делать это, стоя на уровне ширинки.
Биться в закрытую дверь — все колени стереть.
Мы оба молчим, застряв у горящего костра — ноги быстро устанут от давления высоких каблуков, где-то позади нас слышны звуки полицейской сирены — «отличный вечер, чтобы сесть на несколько суток», думаю про себя. Все лучше, чем разбираться в собственных чувствах, описание которым никак не найти.
Флетчер со мной не согласен. Скрываемся с места преступления быстрее, чем тухнет огонь.

Песня и вправду выйдет отличная. Каждая, вышедшая после того, как мы в последний раз увидимся. А потом мир увидит не один по счету альбом. О Томасе напишу между строк в каждом — ебучее загадочное инкогнито размытыми фразами прямо в точку. Нарочно вспоминать в разговорах с друзьями и знакомыми не стану — это табу. В бывших никак не отсветится — сделаю вид, что забуду, в биографии Сиенны Роудс ни слова о голубоглазом брюнете, и никакие сгоревшие тачки там не числятся. Драки при участии оных тоже, жаркий секс.

Секс с ним запомню особенно хорошо.

Глядя на его пальцы спустя годы, трудно забыть, как он касался ими не только у костра. Грубые кисти рук останутся темными отпечатками на моих бедрах. Желание под себя подмять и подчинить, жадность во взгляде, пастью вцепиться в плоть и утащить под воду — все это он мог.
Задерживать дыхание я умела. Флетчер доминировал.
И прекрасно умел закрывать мне рот.

Глядя на него через всю комнату, и вслушиваясь в интонацию его голоса, была практически уверена, что прямо сейчас этим умением он бы воспользовался. (Воспользовался бы и многими другими)
Податливо затыкать рот на простую просьбу было отнюдь не в моих правилах, нужно было заставить меня прогнуться.

Сделай это ещё раз, получше.

Вскидываю бровь с какой-то иронией во взгляде. Почему-то не удивляюсь предприимчивости его матери — эта черта, похоже, у всех Флетчеров в крови. Начиная от его покойного деда и заканчивая самим Томасом — мог бы продать картину покойника за какие-то бабки, впарив интересующемуся коллекционеру, усопший ответил бы ему одобрительно, заходя на шестой по счету круг.
Задумываюсь: мы с ним дошли бы до девятого?
Посреди словесной баталии, потеряв счет времени и всему происходящему вокруг. Флетчер бы двигался на скоростях вперед, уходя от ответов — я бы пошла за ним, только чтобы разговорить и поязвить. Без одежды в аду смотрелась бы особенно органично.
Так и дошли бы до самой низшей точки. (С ними проблем никогда не было), ещё бы научиться разговаривать и не задушить друг друга в процессе.

Он выкидывает очередной финт козырем и достает зажигалку, поблескивая ею, словно красной тряпкой — знает, что меня бесит. Получает неописуемое удовольствие, увлеченный процессом. Сначала не движется вперед, на несколько секунд позволяя нам обоим зависнуть в этом моменте.
Что же я сделаю, попытавшись получить из его рук то, что так сильно желаю?
Что же что же.

Для недобывшего, ему слишком сильно нравится эта игра. В воздухе ощущается чувство какой-то незавершенности. Чего ты хочешь, Томас? Рука упрямо задерживает сигарету в воздухе, показываю готовность принять его гребанную зажигалку в дар. — Ну.. она хотя бы не рисует тебя во всех позах с незнакомыми тебе людьми, присылая свое творчество на каждый праздник точно по адресу. — Разочарованно вздыхаю: в мире ебанутых увлечений моя матушка заняла бы почетные первые места. Мы ведь так и не помирились с тех пор, как я уехала. Мне было не до этого, она не пыталась как-то выйти со мной на связь.
Как будто несколько попыток в оригинальное творчество что-то исправят.

Он подходит ближе, прокручивая колесико так, словно после я буду ему что-то должна. Смотрит ровно — счетчик в его глазах мотает цифры, ожидая, пока сигарета не загорится и в воздухе не повиснет желанное стоп, а за ним не полезет столь же желанная красивая цифра.
Времени или денег. А, может, он запросит за свои услуги дабл счет.
— Знакомиться не советую. Сочные стейки, оплаченные из чужого кармана, могут вдохновить её нарисовать твой член. — Взглядом: «тебе не понравится», сопровождая колким: — Не лучшая пиар-кампания для столь перспективных предпринимателей. Если, конечно, не подобрать к ней удачный слоган.
Озвучивать варианты вслух не буду, перебьется.

Прячет зажигалку в карман, двойной тариф превращается в услугу. Тянет в иронию. Затягиваюсь, выдерживая небольшую паузу, и лишь после улыбаюсь, выпуская дым. Томас Флетчер решил взять от этого вечера по максимуму. — Автограф? Как предлагаешь подписать? «Спасибо за три месяца тому, кто взял для тебя эту роспись»? Для кого он? Уточняю заранее, не хотелось бы, чтобы мое лицо портретом висело на твоем мясокомбинате. — Береженого от бизнесов бывших Бог бережет, как говорится.
— Ещё несколько таких просьб и ты вполне себе сойдешь за моего поклонника. Она не удивится. — Кажется, он уже жалеет, что спросил. — Или ты хочешь, чтобы я вас познакомила? — Пути Джонни Смита неисповедимы, я даже не удивлюсь.
Ручки под руками нет, приходится доставать из клатча помаду и сверлить глазами Флетчера: «она дорогая» — придерживая край бумаги, расписываюсь прямо у себя же на груди, плавно расчеркивая подобие доллара и несколько волнистых штрихов около, скручивая помаду обратно в тюбик. Отходя к креслу, возвращаю декоративную косметику на место, взглядом говорю: «будешь должен такую же», за многие годы его счетчик так и не обнулился.
Стук каблуков Кимберли узнаю по мере их приближения. Пора спускаться.
Сигарету не докуриваю, в комнате остается все та же незавершенность.

+3

8

В Роудс не было жалости. Пока ему приносили соболезнования и смотрели взглядом мерзкого сострадания ради приличий, в ее стоял привычный лед. Она ничего не знала, она такой была. От знакомых тошнило, от родственников тем более. Непонятно, чего там больше: страха, что он вскроет глотку или осуждения, что не вскроет. Пусть поплачут в другом месте, он не собирается в могилу за кем-то там, пусть у кого-там на пальце подаренное им же кольцо. Блять, палец ведь отрезали с кольцом вместе. Тем более не собирается. Как и быть до конца жизни печальным вдовцом и убийцей в одном лице. Но сначала придется сломать привитый шаблон, он зашит внутри, держа смелость в цепях чувства вины и страха одиночества.
«Не хочешь ухватится за горе и угаснуть следом?».
«Совсем дурак, путаться с бабой, когда бизнес кладут на лопатки, а сам вчера похоронил жену?».
Пошли на хуй, гнуть по-своему стоит хотя бы ради вытянутых, искаженных предельной дозой охуевания лиц советчиков. Чтобы уйти красиво, если придется. И еще по паре причин.
Взирая с голливудской орбиты, Роудс уменьшала горе вместе с ним. Им обоим не нравится большинство вещей в этом мире - мог бы взять ее в кругосветку, обсуждая, какое вокруг говно. В Калифорнии ебаные бомжи, в Англии ебаные иммигранты и еще более ебаные местные, в бедных странах глупость и грязь, а в богатых - недостаточно богато. Когда этот мир закончится, спуститься к ядру земли, осуждая первый круг ада за недостаточный жар, а последний - за недостаточный холод.
Не нравятся ее унылые песни, ей не нравится, что эти песни ему не нравятся, она сама не нравится намного меньше, чем бесит все остальное.

А что ей нравится? Твою мать, он спалил машину у нее перед носом, то умирая, то воскресая внутри, и все, что получил - чуть более громкое цоканье, чем обычно. Через три недели все решится, и он упадет в кресло самолета, если не сдохнет. Но сначала отвезет ее домой, заплатив водителю слишком большую сумму за тридцать минут пути. Она живет в Сакраменто, он снимает апартаменты в шумном центре, потому что тихого дома с краю не выдержит. Неплохой город, не то что сраный ЛА. Сплошные дороги и ни капли зелени.

- Нельзя, чтобы тебя узнали, - Флетчер завешивал ее лицо волосами, перед тем, как отправить на заднее чужой бмв. Назвал водиле свой адрес, ей ничего не сказал. Будто спиздил, за это могут посадить, но пока машина летит по темной трассе, есть время подумать. Найдут ли ее в реке и какая к черту разница. Бессонные ночи валятся как домино. В ней нет жалости, рядом дышится легче. - Разбудишь в городе? - пока блики фонарей бродят за окном, он завалился на ее колени, первый раз легко падая в сон. От Сиенны пахло другой жизнью, счастливее и светлее, пусть и от вспышек камер.

Этот запах перебивал гарь с пальто, она осталась за той трассой.
Ее лицо не синее, оно живое и горячее прямо здесь, смотрит взглядом «ну и что дальше». Роудс не выдает костылей в виде паршивой лести или подсказок для немощных. Можно путано объяснить ей все языком, а можно однозначно залезть языком в ее рот. Уже поставил олл-ин, когда назвал адрес. Так выяснил, что прогнуться она все-таки может, если жестко нажать, но сначала поплавить, сползая губами по груди и залезая руками под тесную юбку.

Блять, стаскивая с нее влипшую змеиной кожей ткань под характерный треск, думал, что тряпья теснее сшить невозможно. Но она не теряла времени - эта белая хуйня бьет все рекорды. Нитки трескаются заранее, терпение еще держится. Не прочь познакомиться с ее мамашей, если Роудс после подпишет высокохудожественный член, оставив на нем след помады. На комбинацию сарказма и отборного остроумия у нее привычный яд, только второй рептилии похуй, слишком хорош иммунитет, кровь съест любую чуму. Их максимум - посмотреть, кто кого сожрет первый.

- «За три с половиной», - недовольно ткнул он пальцем в бумагу. Почему ты округляешь в меньшую сторону? Учесть ту недописанную смс, и набежит все четыре, а за намеки в песнях еще один. Почти полгода фиктивной дружбы. - Это племяннику, он тоже жив, если не откинется здесь сегодня, - малолетней кретин на нее дрочит? Она старше его лет на шесть, пусть выберет школьницу из тик-тока. - А трупы в доме мне не нужны.

Пока она выставляет итоговый счет за представление, он достает телефон. Что там по пунктам их короткого диалога? Что, блять, сжечь, чтобы ты немного растаяла?
На Калифорнию ноль реакции, как и на информацию, что они теперь добрые соседи.
Стейки ее, конечно, не привлекают, есть с кем мяса поесть и, скорее всего, рейр - ее выбор.
Картины не нравятся. Игры в остроумие надоели уже ему, очередной выпад встречает молча.
Точно, никаких костылей. Хуй с ним, разберется потом. Так. Буква «С». Селина, Серена, Синтия договора и Сандра кони. Сколько сук и по какой логике выбрали эту потрясающую первую букву для имени? «Н». Флетчер с легкой улыбкой принимает от нее подписанный глянец. У него в контактах «Сиена Роудс». Ну что, «Сиена Роудс», посмотрим, сменила ли ты номер за четыре года, ты вроде как не против задать еще пару десятков вопросов при случае. Подсунув бумажку под телефон, он нажимает большим пальцем на единственную строку, к уху не подносит. Незачем. Гудки тихо слышны из динамика, пока за дверью каблуки пробивают его паркет цвета «белый дуб»: ее помощница вежливо предупреждает о себе, портя дорогое покрытие. Войдет внутрь под вибро мобильника Сиенны в руке. Вот это стабильность. Поздравляю, твой номер не утек в массы, значит фото из галереи в том числе - хоть чего-то видел больше, чем остальные.
Довольно убрал трубку в карман.

- Так когда ты обратно? - на другой стороне бумажки Лондон последний в списке, а у него впереди свой тур по лучшим странам мира: Сербия, Польша и, если не повезет, Пакистан. Она свой маршрут обязана знать точнее, хоть и промолчала первый раз. А теперь машет перед носом сигаретой, пока ее шлюха сверлит взглядом его спину. «Поклонник», блять.

Картина бьется об пол ещё раз. Освободившейся рукой Флетчер ловит запястье Сиенны, другой вынимает сигарету из ее пальцев. Полгода сокращаются до месяца.

Черт, - ругнувшись сквозь зубы на смещенные приоритеты, он поднял раму с пола. Что там больше повредилась: мазня или ебаный белый дуб? Нарисует ей потом в ответ за ремонт, какого черта. Ее тупые обезьяны испортачили стойку на кухне.

Твою мать, он же хотел сделать комплемент перед тем, как пройти на выход мимо суки-с-сиськами. Твое имя тоже на «с»? Нет, знакомить не надо. Основную проблему комплиментов Роудс Флетчер просек еще на той тусовке: когда кто-либо пытается похвалить ее внешность, взгляд упорно валится ниже линии рта.

Белый тебе к лицу, - добивая за нее затяжку и выдыхая носом дым, он думал, что все пошло как-то не по-киношному. Жизнь похожа на документалку о человеке, который никак не определится - искать спасение или смерть. Развернулся к двери. - Это - нет, - приподняв сигарету, рванул ручку вниз. Видеть ее реакцию не обязательно.

«Мне все к лицу» - скажет лицо Сиенны Роудс.
Дверь хлопнет.

Отредактировано Thomas Fletcher (2021-10-11 18:47:57)

+3

9

Делаю очередную затяжку, глядя на Флетчера и прикидываю примерную стоимость картины — нашего диалога вполне осознанно избегаю, на губы просится то улыбка, то ухмылка, то в комнате становится слишком уныло, и даже ебучая рождественская ёлка не производит желаемого успокаивающего эффекта. На ней лишь мишура. Колющие стальные полоски, искусственный снег и тонна разочарований, витающих в воздухе, мелкими частицами осаживающихся на зеленые ветки. Сугубо для красоты — декор в виде пустых игрушек.
Наши жизни столь же пустые — просто никто не вывешивает их напоказ, прячет все дерьмо в картонную коробку.
Камеры фоторепортеров скроют пустоту всего происходящего в жизни Сиенны Роудс, так ни разу и не раскрыв её души, копаться в ней — отнюдь не прерогатива Голливуда, другие увидят её глаза лишь при личной встрече, но сколько было этих других? Один, другой — остальные просто существовали рядом, были где-то поблизости, находясь при этом прямо за столиком напротив. С годами сменяли друг друга, оставаясь исключительно каким-то воспоминанием.
Никто так и не задержался. Лотта тоже уехала из города. («Это навсегда» — подумала я тогда, но не сказала вслух. «Это не на год»). Познакомилась с каким-то парнем, увидела для себя другую жизнь, но я её ни в чем не виню.
Рано или поздно все уйдут.
Каждый найдет для этого свой способ.

Томас тоже ушел и выбрал для этого не лучший момент. В объективы папарацци, впрочем, так ни разу и не попал — успевал скрыться с радаров до того, как я успевала что-то о нем понять, менял места встречи, уходил от определенных тем и разговоров. Не помню, чтобы мы хоть раз сфотографировались. (Мои фото у него все же были) — чуть меньше, чем на моей памяти его исчезновений. Причины так и не объяснил. Зачем вернулся теперь?

Затяжка, ещё одна.

Оба смотрим на украшения, взглядом интересуюсь: «нравится?». Маленькие дурацкие гирлянды включались раз в год большой круглой кнопкой в конце провода и напоминали обо всем дерьме в жизни симбиозом цветов.
Хорошего тоже было предостаточно.
Воспоминания дурманили рассудок и дергали за старые раны, окружающая обстановка возводила все в абсолют отчаяния — сплошной островок из розовых грез и несбывшихся надежд.

Смотрю в окно с пассажирского сидения такси, за стеклом на меня выглядывают яркие ночные блики. Оранжевые с желтым, не отпечатываясь, падают прямо на лицо, теплотой касаясь скул, а после перекатываются дальше — по мере передвижения авто, и исчезают вовсе, стоит лишь от них отъехать, но исключительно на какое-то непродолжительное время. Фонари стоят столбами, прибившись к земле. Источники света опущены вниз — как небольшие, приятные глазу прожектора, не бодрят, а успокаивают, нас обоих медленно клонит в сон. Томас сдается первым, по-хозяйски обняв рукой мои колени и ложится головой поверх платья, второй рукой упираясь в сидение. Одежда прилипает к его вискам только частично — большая часть лица касается ног, платье относительно короткое, но ему плевать — кажется, так теплее. Кожа, соприкасаясь, дает нужный градус комфорта. Прикроет глаза и практически сразу же уснет.
Водить пальцами по его волосам и шее кажется странным, но желание пересиливает предполагаемые последствия. Сквозь сон ничего не заметит. Овальные ногти нежно пройдутся по коже от затылка до ворота.
Тишина окутает.
Близости запомню в тот вечер больше, чем увижу в отношениях других людей.

Воспоминания обрываются — весь фокус внимания на себя в очередной раз берет глубокое декольте Кимберли. В комнату ассистентка входит не спеша, но не особо довольно, дает понять сразу: гости меня уже заждались, не лучшее время, чтобы вести переговоры с бывшими любовниками. Часики тикают, уровень алкоголя в крови собравшихся достигает околотусовочной нормы, самое время спуститься.
«Ты идешь?» — Читается у неё в зрачках, я это игнорирую.
Обмен взглядами прерывает звонок моего сотового — номер неизвестный, но, глядя на руки Флетчеру снова, я уже знаю, кто звонит.
— Отличная вечеринка, хоть кто-то в вашей семье знает в них толк. — Делаю два шага в сторону, поправляя платье ещё раз и подбираю клатч с подлокотника у кресла. Даю ему понять: времени больше нет, я спускаюсь. Взглядом бросаю напоследок: «Это всё?», сигарета покоится у рта, хочется успеть сделать несколько крайних затяжек перед выходом.

Так когда ты обратно? Коротко отвечаю:
— На Рождество. — Вернусь ночью, может, проведу его в компании ещё более унылой, чем эта. Кимберли уедет на выходные к своему новому парню, Иден — скорее всего, к своему. У меня из такой же приятной компании — только крепкий Джек Д. и Джеймсон. В праздники все плевать хотели на работу. Небольшое напоминание: не забыть пополнить бар. — Теперь можешь прислать мне блестящую открытку в мессенджер. — Хочется уточнить: — В телеграмм. — Вотсапп давно слег, в фейсбук лучше не заходить после больших сбоев осенью.
С почти раздраженным взглядом выбивает сигарету из рук, доставая наглости затянуться прямо перед носом.
Скрашивает жест комплиментом. (Ну или пытается)
Уходит.

Что это было? — Кимберли тычет на дверь, поворачивается ко мне лицом и спрашивает. Смотрю на неё ещё какую-то минуту, потом слегка отвисаю, делаю глубокий вдох.
— Ретроградный Меркурий. — Сводит брови на переносице от непонимания. В комнату, следом за ней, возвращается Иден.
Ты его знаешь? — Поправляет сначала ворот рубашки, затем свой гламурный пиджак.
— Ты тоже его знаешь. — Когда Кимберли только начинала на меня работать, Иден уже вовсю проводил время с моей компанией. Некоторых людей тех лет он хорошо запомнил, кто-то тусовался с нами до сих пор.
— Помнишь вечеринку в семнадцатом году? — Просит уточнить, вечеринок в тот период было достаточно много. — Ты приехал позже остальных, Макс уже сидел у бара с разбитым носом. Он уехал до тебя. — Указываю на дверь, Иден складывается два плюс два, на лице маячит божественное озарение.
Так это он ему врезал?
Что? Он и Макс? — Кимберли подает голос. Понятия не имею, поняла ли она хоть что-то из этой истории.
— Вы идете? — Время идет на секунды, мне больше не до разговоров. Ручка опускается вниз.

После полуторачасового обмена любезностями буду сгорать от желания засунуть два пальца в рот.
В зале неожиданно вырубят свет. Медленно погаснет и в других комнатах, судя по удивленным вздохам. За руку кто-то дернет. Сквозь панику и свет загоревшихся смартфонов рассмотрю знакомое лицо (похожее на то, что уже видела сегодня на другом этаже). Спасибо, что подписали приглашение. — Выдавит оно через улыбку. Улыбнусь в ответ из вежливости. Кажется, сегодня все же познакомлюсь с кем-то живым.
— В вашем доме всегда так или эти сбои происходят только по особым случаям? — За неимением зрения, обострится тонкое чувствование раздражения, исходящего от третьего лица, фигура впереди меня почти что сольется с обстановкой.

Отредактировано Sienna Rhodes (2021-10-15 20:36:01)

+3

10

Сложив руки на груди, Флетчер навалился на стену широкой овальной арки и смотрел, как вдатый пацан в белой футболке с красным кирпичом суприм вскрывает еще одну бутылку моэт. Пробка выскакивает, пена оседает на полу липкой лужей. Вместо белого дуба здесь темный орех. Суки. Девка рядом с ним, брезгливо отскочив назад, швырнула в эту лужу кучу салфеток и достала из пленки красные стаканы, раздавая в пустые руки вокруг. Через стащенную из гостиной систему хуячил речитативом Ферг: грустная шлюха в чужой тачке хотела бы уехать с ним, но едет с другим нигером. Народ радостно подваливал к бутылке, растаскивая ногами мокрые клочья бумаги. Ебать высшее общество.

- Блять, - ругнулся Флетчер сквозь зубы: в толпе хлопнуло об пол стекло, стаканов хватило не всем.
- Кто такой Шабба Рэнкс? - рядом с Флетчером знакомая по матери, старше его лет на пять. За приступом негодования Том не мог вспомнить ее имя (Линда?), но поддерживал беседу: любопытно, как тут жизнь. Бит стряхивает побелку, Ферг стелит панч: у него две суки, восемь золотых перстней и золотые зубы. Он как Шабба Рэнкс. «Ша-Шабба Рэнкс» - качают в воздухе руки. Секунда тишины, хлопки, радостные крики. - О, скрипки, - с улыбкой говорит вроде бы Линда, когда трек меняется на бодрое пиликанье. А после разваливает низким гудящим басом стрип-клуба. Ее лицо вытягивается.
- Так что, говоришь, вы затеяли? - спрашивает Том, пока чувак из колонок сообщает, что кончил своей суке на лицо и мог бы стать ей папочкой.
- В основном детская благотворительность, - пока она описывала беды сирот, бит разогнался, текст тоже: детка, сделай это глубже. Хук и припев долбил этим «глубже» по мозгам вместе с ебаными скрипками.
- Глубоко копнули, - поморщился: какая-то дура крутилась на барном стуле, пока ее катали туда-сюда как мяч.
- Ох, это всего лишь одна сторона проблемы, - трек предлагал оценить вид сзади через зеркало, удивляясь, куда волшебным образом испарились ее стринги. Флетчер улыбнулся, заметив смущение вроде бы Линды: чувствительные люди еще остались. Взгляд поймал лицо Сиенны в толпе. Непонятно, в какой момент она появилась, толком не видно за забором тел. Пару секунд смотрел, как она одинаково улыбается каждому. Или не улыбается.
- Тупые скрипки, - к ним подошел племянник. - Привет, Лив, - а, вот как ее зовут. - Там Сиенна, - проследил за взглядом, ткнув пальцем. Флетчер отвернулся.

Схватил пиздюка за шкирняк, у того в руке такой же проклятый стакан и, вежливо попрощавшись с Лив, выволок его в коридор. Та осталась размышлять, стоит ли ей копнуть глубже.

- Давай ключи, - навис над ним черной тучей, изучая подернутые опьянением зрачки.
- А я на чем поеду? - он обиженно хлопал по карманам. Пиздюк надеялся впечатлить кого-то мерседесом? Выбрал не тех людей. - Ты же хотел что-то забрать, - смотрит на его пустые руки.

Флетчер хмыкает. Да, хотел.
В поисках старого барахла застал обращение Сиенны к гостям. Видел, как зал разорвало вспышками, стоя поодаль и думая, что теперь дом чуть знаменитее. Не впервой: мать итак жила от тусовки до тусовки. Как ни странно, вечер не ужасен: встретил знакомые лица, мягко поинтересовался, не творит ли дичи его мамаша, послушал лесть, как изменился сам, и ложь, как не хватает его на родине. А потом вышел в холодный сад.

Огонь ровно трещал сквозь кованную чашу, медленно съедая раму с холстом. Флетчер, провалившись в скамью, смотрел на воду. Кольца дыма смазывал порывистый ветер, по черному озеру шла тонкая рябь. Свет сюда не доходил, он видел в воде красные блики. Запахнул пальто, на улице градусов семь. Точно помнил, как каждый раз находил в пруду синий опухший труп. Никому не говорил: его же упекут в дурку. Ходил и ждал, когда этот ебаный труп исчезнет. Так и не исчез, пока Флетчер не плюнул на бесполезное ожидание и не съебался в Америку, где проклятого пруда в помине нет. Теперь здесь только вода. Под особо мощными колесами мог сидеть полдня, а теперь хватило пяти минут - мазня не успела догореть.

Чужой смех вдали и холод согнали его с места. Швырнув бычок в костер, он развернулся к водной глади спиной и пошел в дом. Зачем тащить с собой что-то? Он передумал.

- Все что надо я забрал. Бывай, -  рука в кармане коснулась телефона, но тут он передумал тоже, влипая в стену и пропуская мимо знакомые сиськи ассистентки Сиенны, которая, судя по крикам в трубку, просила привезти еще шампанского: еще бы, все выхлестали, пока Роудс сшивала платье прямо на себе. Племянник с усилием переводит взгляд, фокусируясь на разговоре.
- Никаких советов? - он, кажется, удивлен. Флетчер пожал плечами: он не нянька.  - А стой…ты подписал?

Да еб твою мать.

- Должен будешь, - сунул ему выпачканную помадой бумажку. Весь карман в этом дерьме, пальцы у него теперь красные. Блять. Обтер их об родственника.
- Это разве подпись? - тот тряс фальшивым долларом в руке. Флетчер отмахнулся: иди в пизду, какая разница. - Надо сказать ей спасибо, - то есть взять сраный афтограф он не мог, зато может сказать сраное «спасибо», которое вообще-то должен ему.
- Надо… - начнет Флетчер, но не уйдет дальше одного слова.

Погаснет свет, по комнатам прокатится общий вздох.
Две секунды каждый ждет, пока все вернется обратно. Ничего.
- Что за хрень, - скажет Флетчер.
- Спасибо, что подписали приглашение, - скажет тупой пиздюк, схватив в толпе чужую руку. - Меня зов... - продолжит он, но Флетчер положит свою ему на плечо и сожмет так сильно, что синяк полностью сойдет недели через три. Выпусти блять ее, кто научил тебя хватать незнакомых людей.

Он видит только размытый силуэт, его медленно подсвечивают вспыхивающие смартфоны. По законам жанра он должен красиво уехать в закат до следующей судьбоносной или не очень встречи, но вынужден неловко сталкиваться в коридоре, пока его родственник-идиот сыплет благодарностями, а Сиенна Роудс - сарказмом. Флетчер холодно сверлит темноту в ответ. Он что, блять, похож на электрика?

- Редко, - отвечает без доли иронии. - Пару раз такое было. Твоя… - не шлюха. - ..твои организаторы ничего не уточняли? Это старый район. Может на час, может до утра, - брехня полная, ничего тут не делают в ночное время, тем более в праздники, да и с районом все в порядке.
- Может Диана прокляла навечно, - хихикнул пиздюк, Флетчер издал загадочный смешок. - Местное приведение, - небрежно пояснил, будто хозяин этого дома он.

На деле хуй знает, что это. Пару лет назад прилетал совет обновить проводку, но Флетчеру было не до этого. Неужели реально пизда? Еще чего не хватало. У этих один испорченный вечер: разъедутся и забудут, а ему упадет в список проблем. Какова вероятность, что пробки тупо вышибло? Шатаясь по комнатам, он заметил неприличное количество вилок в розетках и кучу обогревателей по всем углам: их гости не привыкли к обычной для него прохладе. Кому сказать в Калифорнии, что шестнадцать градусов дома - это тепло, они охуеют.

Вспышка, кто-то фотографирует, Флетчер уводит подбородок вбок. Еще тогда намекал, что камеры слишком ее любят. Свет выхватывает ее эмоции, ей тоже не в радость. Пьянки в радость, пока не станут работой, только в ее случае по-голливудски фальшиво-ядовитой. Сиенна Роудс с огромного плаката, стеклом накрывающим суть, превращается в девушку, которую он знал когда-то. Чуть больше, чем знал. Сейчас она не против свалить.

- Идем, проверим кое-что, - он кивнул ей в сторону выхода из коридора. - Возможно, все это - просто шутка. Фокус. Ты же любишь фокусы, - он помахал рукой вокруг и затем протянул ладонью вперед. В насмешке веет ностальгией. - Сиенна, - давай же, ко мне. Пиздюк дернулся следом. - Ты тут, - отмахнулся от него, ткнув пальцем на уровень лба. Сидеть, блять.

В конце концов, когда-то ты согласилась поехать черт знает куда, чтобы сжечь тачку. Если не понравится, просто напишешь песню.

Отредактировано Thomas Fletcher (2021-10-15 14:45:03)

+3

11

Откровенность останется сидеть на цепи, как цербер — послушно сядет на задние лапы, податливо прогнувшись под прикосновением руки, ласка смягчит броню, острый голос с хрипотцой — как усыпляющий опиат — мы оба заглатываем слова, наступаем на горло, боясь зацепиться за искренность, искренностью зацепить друг друга, (в друг друге), быть хотя бы на один, но процент чуть более открытыми — каждому в своей клетке безопасней. Ты из своей не выбираешься, я из своей время от времени освобождаюсь, выходя из люксовых авто с клатчем, приклеенным к зоне бикини (догадайся, почему), и лавирую между голливудскими променадами для богатых и красивых.
Кто-то назовет их парадом тщеславия и силикона.
Мой агент — просто клубом обыкновенных дорогих шлюх. Большинство голливудских лиц — дешевки, изредка ему на глаза попадаются действительно ценные экземпляры.
Знала бы о деятельности Флетчера хотя бы немного — решила бы, что он поднимает рейтинг своей долины блядства с масс-маркета до мидл-апа, расшаркиваясь на подобных мероприятиях. Знала бы о его жизни чуточку больше, чем ничего — не рассуждала бы сейчас об искренности, не ушла бы три года и несколько месяцев тому назад, может, не встретила бы этого ебанутого глянцевого фанатика Джордана Бэйтса. И всех после него.
Не выпустила бы последний альбом — его ты тоже назвал унылым, единственная откровенность за три года, кто-либо из нас двоих способен на большее?

Пасть сладко падает на передние лапы, касается земли. Видишь? Я умею усмирять своих псов — я сама показываю клыки. Видишь? Они не рычат, а поскуливают, жадно просят ещё.
Кобели хотят большего.
Все кобели хотят большего.
Нежно гладить рукой — значит, обезоруживать проблему, извлекая магазин из рукоятки. Сдерживать пасть в наморднике — сладкий плен, впрочем, для тех, кто хотел бы и сам быть плененным. Важна лишь степень нежности.
Все из собравшихся кобелей в зале хотят, чтобы их погладили.
Каждый ждет свою суку.
Хочешь подождать другую или пойдешь со мной?
Конечно, ты пойдешь ; )

(Сколько таких ещё будет? Здесь каждая через одну мнит себя отъявленной дрянью,
а в сумме их ровно ноль.
Неаутентичность хуже холеры)

Откровенность сыплется, как золотое конфетти, обрывая воздушный шар на сотни десятков мелких частиц и падает нам на волосы, успевая застрять в них, как жвачка со вкусом давно не рассказанных историй. Блики света отзеркаливаются в них — мелкие вспышки на ярких поверхностях. Истории зависают где-то в разговорах. Слова остаются недосказанными. Каждый из нас как будто не решается, но давно готов переступить грань. Я замираю ступором, Томас резко вдавливает в пол, меняя педаль на быстрое торможение — поезд на скоростях долбит по рельсам, выпуская искры и дым — моментами стирается, часть сцепленного состава вылетает в бездну и нависает над пропастью. Момент пересечения по лезвию на голых стопах.
Ногти касаются спины, рукой ведут к шее — его глаза уставились ко входу, в прихожей повис холодный голубой свет — почти предрассветный — зажигать свет на выходе практически не имеет смысла, его хорошо видно, как видно и его лицо — этого достаточно для разговора один на один, но молча смотреть друг на друга — наша классика, глубокие ледяные сначала оценят мое декольте, визуализируя предполагаемую стратегию, после он закурит, коснувшись губами виска на поражение, выпустит дым, подняв голову наверх — отведет сигарету в сторону, едва соприкоснется висками с моим лбом, медленно поведет лицом в сторону, спустится к скулам.
Не спрашивая, нарушит пространство — напряжение затянет воздух.
Желание обладать глазами в глаза. Оформить патент, руками надавливая на кожу, не оставить открытого места,
обладать полностью.
Власть и мое присутствие — то, что так нравится. Грубо связать и вцепиться зубами. Во взгляде что-то неистовое.
Неприкрытое желание, вперемешку с образом попавшего в сети утопленника.
Черт возьми, объебаться об тебя так легко.

Сладко. Сладко. Сладко.

Вторая рука скользит под пиджак — пальцы ищут плоть, столкновение губ почти исключено, но от того так приятно. Ты делаешь вторую затяжку, можно продолжать до бесконечности. Но это наш последний вечер, прежде, чем я уйду.

Переступи черту.
Выпусти псов.
Я больше не хочу их гладить.
Спусти поводок.

Останешься при своем.

Может на час, может до утра — Складывалось ощущение, что сегодня все вокруг тебе подыгрывает. Испортить этот вечер — как самоцель, и Томас шел к ней уверенно, открывая мероприятие своим непрошеным визитом в мою комнату с портретом его мертвого родственника, чтобы придать этому столкновению большей атмосферности. Потом Кимберли и Иден, так и не попавшие в один из эпизодов «Бойцовского клуба» в далеком семнадцатом, случайно проебанная зажигалка — и та найденная им как никогда вовремя. Теперь этот свет.
Может, Диана прокляла навечно — Юмор и жизнелюбие — это у Флетчеров общее.
— Что за Диана?
Местное приведение — Остроумное замечание так и останется не отмеченным — в зале больше трехсот человек, вечеринка ещё не подошла к концу, мне как-то совсем не до юмора.
Кимберли шлялась в другом конце дома совершенно не вовремя. Телефон вот-вот разрядится, на дисплее около двадцати процентов. Черт.

Яркая вспышка накрывает тела — в объектив попадают все трое: Флетчер, я, и ещё один из их числа. Не самый удачный момент, чтобы запечатлеть наши счастливые лица. Раздраженно смотрю в сторону фотографа, и только после вспоминаю, что в этом нет никакого смысла — ему все равно ни черта не видно.
Недовольно фыркаю, Томас в это время протягивает мне руку — он явно что-то задумал.
Идем, проверим кое-что
— Куда? — Настаивает, игнорируя.
Возможно, все это - просто шутка.
Твои родственники, даже мертвые, с юмором, я это уже поняла.
Ты же любишь фокусы
Я никуда с тобой не пойду. — Дублируется, прокручиваясь в голове, пока я настороженно стою рядом с плечом Флетчера помладше.
Сиенна — Его голос становится более грубым и настойчивым.
Он будто бы по-прежнему просто приглашает, но, складывается ощущение, что если я не послушаюсь, он все равно сделает по-своему, хочу я этого или нет.
(Ясно дает понять, что эта вылазка — для двоих, оставляя своего родственника наслаждаться темнотой и бликами дорогих смартфонов.) Тихо добавляю, приближаясь к его плечу, но не беру за руку, равнодушно проходя дальше:
— Надеюсь, ты не собираешься жечь дом.
Заканчивать вечеринку таким образом явно не входило в его хитроумные планы.

Тремя минутами спустя мы проходим через кухню и спускаемся в какой-то холодный подвал, практически игнорируя друг друга, пока я стремительно не вырываюсь вперед, словно в действительности зная лучше, куда нам нужно идти — и спустя некоторое время медленно начинаю жалеть об этом. В гребаном подполье холодно. Сначала не особо, потом ощутимо. Здесь много паутины, и едва понятно куда идти. На лестнице запросто можно вывернуть ногу. Флетчер застрял где-то позади меня.
Отлично.
Ладони ложатся на предплечья, потираю их. Решаю остановиться и все же дождаться хозяина дома.

— Ты не устал так быстро идти? — С нескрываемым раздражением в голосе, делаю вид, что остановилась только для того, чтобы облюбовать местное освещение. — Ну и куда дальше? — Молчит. Осматривает все вокруг, вероятно, обдумывает. Нужно было одеться потеплее. — Если меня найдут мертвой в этом подвале, тебе придется часто фотографироваться. — Тюрьмы он вряд ли любил, фотографироваться, как уже было упомянуто, ещё больше ненавидел.
Остроумие так и витало в воздухе.
— Сгоревшие авто, ледяные подвалы, мертвые родственники.. А ты знаешь толк в острых впечатлениях. — Томас Флетчер никогда не любил банальщину.
— Не думал открыть курсы нестандартного пикапа? — Станет ещё на пару градусов ниже — и я ему и не такое выдам.

+4

12

Сиенна проходит мимо с подчеркнутым одолжением, Флетчер думает, потянет ли услугу. Сколько нервов ты берешь в час?

- Не с тобой внутри, - ответ в спину серьезен, будто она попала в точку, но чуть промахнулась по времени.

Я не буду жечь этот дом, Сиенна, я не настолько богат. Ты поэтому игнорируешь руку? Флетчер следует за ней, двигая толпу плечом. Вокруг темно, у него самый яркий источник света. Магнит ебаного внимания, а он так любит тихую тьму. За Роудс постоянно следует прожектор, поэтому заметил ее из своего угла. Заметил, чтобы теперь притвориться незнакомцами.

- Аккуратно, - она спешит, ступая вниз, пальцы не достанут и схватят воздух. Здесь светло, хороший знак, но в нем поднимается возмущение. Подвал не должен быть заброшенным. Это называется «я слежу за домом»?! Прошлый хозяин увлекался виноделием, вырыл себе под полом помещения. Теперь тут склад, распределительный щит и бойлер: не слишком изящно, они спешили, накладывая новое на старый повидавший чужую жизнь дом. Землю попилили на куски еще до них. Взгляд не оставит отпечаток на пыльной стене, остановится впереди.

Перед носом мелькает ее платье, свет мягко скользит по нему, съедая ткань, ее будто нет: гладкая белая кожа. Куда ты бежишь, Сиенна? И главное, от кого и зачем. Флетчер идет в своем темпе, он никуда не торопится и неспешно нагоняет ее.

«Ты не устал так быстро идти».
А ты бежать впереди паровоза? Ноль эмоций, пока от Сиенны фонит раздражением. В смысле куда дальше? Это не лабиринт. Но Сиенна Роудс не в курсе, ниже цокольного у нее Нарния. Тебя не найдут мертвой в подвале, а вот меня - может быть. Есть вероятность откинуться от твоего остроумия, курсы пикапа будет некому вести. Флетчер хмыкает: чтобы открыть, стоит быть немного успешным. А, как могла оценить Сиенна, жизнь его наполнена лишь ледяными подвалами, мертвыми родственниками и вредными живыми пиздюками.

Нет. Не уверен, что это работает, - угол рта улыбается. Никаких фокусов. Почти. Сиенна Роудс в грязном подвале - вот один. Кто-нибудь такое видел? - Еще немного, - он ткнул вперед, отказываясь играть в ее игру.

Гораздо интереснее другое: зачем они здесь. Чтобы когда она замерзнет, протянуть пиджак в простом жесте, с которого потеплеет и сердце.
На деле ничего не случится. Спустя четыре года осталось место только тихой войне. Вооружена она так себе. Ты точно знаменитая певица? Ни зажигалки, ни одежды толком нет. Естественно, недовольна, но недостаточно старается.

Нежно и вежливо, помнишь?
Где твои актерские способности?
Спросить, всегда ли здесь так холодно, поежиться, обнимая себя, издать печальный вздох, прижаться ближе, в конце концов. Может закрыть ее внизу на подольше, пока она не признается себе, что снизошла не просто от раздражения или скуки? Эта надежда еще жива.

- Тут раньше винодельня была. Небольшая, - Флетчер больше не пытался коснуться ее, поравнявшись и с удовольствием жестикулируя в воздухе, сохраняя между ними подчеркнутый уже не деловой, но еще дружеский вакуум. - Так вот, дочь этого винодела покончила с собой и дочь следующего владельца тоже. Повесилась где-то в подвале, ее звали Диана. Вокруг дома ходило куча историй про проклятия, и он упал в цене, - посмотрел на Сиенну, небрежно поправив пиджак. Пальцы остановились на краю борта. Одолжить? Нет? Ну как хочешь. - Мой дед решил нажиться на дураках, а мать общалась с этой Дианой, раскладывала карты. Так к ней стали ходить говорить с умершими, ежедневный парад психов. Диана теперь ее подруга. Мертвая, - мимо по коридору три современные двери воткнуты в голый кирпич. У последней он затормозил, заканчивая историю и изучая ее эмоции. - Здесь ночуешь? Не советую большую спальню - в ней она воет больше всего, а по ночам играет на том пианино, - Флетчер толкнул дверь, пропуская Сиенну и держа серьезность момента. Верю - не верю, выбирай. Нахмурился. - Говорят, была певицей.

Бойлер, распределительный щит - одно название, выключатели висят прямо на стене. Десять тумблеров в ряд, по одному на каждый кластер. Им нужны шесть, как способ вернуть ток, оставшись наедине еще немного.

- Проверим, что будет, - взгляд останавливается на ее лице, застывает в одной точке, внизу призрак губ. Приложить острым стилетом стилетом и ждать, пойдет ли кровь и кто сдастся первым.

У Сиенны Роудс карие глаза с янтарем по радужке. В темной комнате они превращаются в черную дыру, сейчас ярко горят солнечным кругом, оплавляя лед.
Рука вслепую скользит по пластику, палец найдет край переключателя и рывком поднимет вверх, точно взводя курок.
Тихий щелчок отправит ракету в космос, сбросит ядерную боеголовку, чтобы где-то за тысячи миль земля превратилось в выжженный мертвый ад, и каждый перед тем как исчезнуть в ядре вспышки, понял, как любит жизнь и как много упустил в ней. Секунда оглушит тишиной. Ничего. Кусок пластика не способен на чудеса.
Следующий на ощупь. Щелчок. Еще лучше: сбросит прямо им на голову, но в холле лишь зажжется свет.
Не отводи взгляд, Сиенна Роудс, я покажу тебе самую большую трагедию этого мира - ничего не происходит. Мы потеряем вместе шесть секунд, по одной за каждый, может чуть больше, потому что я нажимаю медленнее, чем мог бы. Неплохо, да?
Щелчок, еще одна секунда мучительно оборвется. В мире столько красивых дорогих вещей, какие стоят того, чтобы влезть в долг и коснуться, рискуя разбить? Она нарисовала тот чек, не представляя, сколько там нулей на самом деле.
Щелчок, искра потухнет об холодные пальцы. Она говорит «сжечь дом», он мог бы. Сжигал кучу вещей, нет ничего проще. Но вот проклятье: сам не горит давно, и пламя опять сожрет что-то напротив.

Пятый тумблер щелкнет, ничего не произойдет, реальность останется той же. Подвал холодным, Сиенна Роудс холодной, как каждый прожитый день, и будь теплей, не знал бы, что делать с этим теплом. Она то самое приведение из прошлого, слишком искусственная, чтобы стать реальной, но почему так трудно нажать последний раз?

Пальцы замрут на короткий миг.

Какое откровение выбрать? Про миражи трупов в реках, кровь на руках, медленное неотвратимое безумие, маховиком взводящее амплитуду сильнее, пока истертые руки прижимают тормоз из последних сил. Искры летят в глаза с густым белым паром, диски сточатся в мясо, оттягивая неизбежное, но когда-нибудь этот поезд сойдет в рельс, чтобы слететь в пропасть. И, наконец, загореться.

Звучит не очень. Слишком пафосно. Все хотят быть необыкновенными, и в своей оригинальности сливаются серой массой.

Что там по клише? «Я о тебе думал», так говорят в такие моменты. Или лучше «я похоронил жену, а потом и вовсе почти застрелился, поэтому уехал на родину, где полгода сидел на колесах, пока не подрался с врачом».

Звучит отлично, как план. Желваки сокращаются, губы приходят в движение.

- Я спас твой вечер, - безмятежно улыбается Флетчер, щелкая последним тумблером. Мы же теперь немного в расчете? Сверху гул басов. Музыка на кухне включилась, они под ней. - И лучше выдерните половину приборов, иначе все повторится, а я не могу торчать тут всю ночь, - блять, у них три тепловые пушки на один крошечный коридор. Да, они наебнули сеть, запрашивая с линии слишком много. - Обогреватели тоже. Советую не спать одной сегодня.

Не поменялся в лице, но под кожей проскочило что-то. Ночью будет особенно холодно. Протянул ладонь, но указал ей на выход - дамы вперед.

Видишь? Я тебя не трогаю.

Отредактировано Thomas Fletcher (2021-10-17 19:14:52)

+2

13

Я наблюдаю за тем, как мы проезжаем между небоскребов и жилых домов, солнце давно село, где-то впереди в окнах загорается свет. Ты лежишь у меня на коленях — взглядом мягко касаюсь развернувшейся картины. Ловлю себя на мысли, что не хочу тебя будить.
Ногти поглаживают затылок, в темноте глаза горят ярче света уличных столбов.
Мне непривычно что-то чувствовать.
В две тысячи семнадцатом не испытываю практически ничего, кроме одиночества, меркантильной жажды и разочарования.

Сидя на заднем сидении прокуренного авто с яркой надписью «Такси», расслабленно прислоняюсь лбом к жесткому заднему сидению, настойчиво смотрю в одну точку (не зная меня, можно решить, что увлеченно), ногам тесно, пережевывающий какой-то дешевый чебурек индус у руля тянется к магнитоле, невыносимость сочетания нескольких на дух не переносимых запахов давит в глаза, но в фокусе ты, а не всё это — внезапно что-то внутри отзывается — пальцы покалывает от прикосновений, грудная клетка стремительно наполняется теплом,
Спонтанное желание касаться и смотреть — насколько сильно разгорится пламя?
Трепет,
Трескающееся по краям зрачков стекло,

За голливудской чертой ты первый разбудил во мне всё это. — Ближе к концу семнадцатого «ничего» Сиенны Роудс сгорает и становится пустышкой.
В тот вечер много чего, на самом деле, истлело.

Готова поспорить, он бы сжег этот дом, чтобы провести со мной ещё одну ночь — уже проворачивал этот трюк с машиной,
ловкости и изобретательности ему не отнять.
Украл бы меня с какого-нибудь максимально скучного шоу, закатил бы прямо посреди него неоновую вечеринку, а после обложил бы её на чем свет стоит. Бесполезные мероприятия не вписывались в его плотный, загруженный график — куда лучше молча наслаждаться тишиной, раскуривая последнюю сигарету из пачки под слабым освещением в три часа ночи и прикидывать, какой из его родственников сдохнет следующим, чтобы сплавить из дома ещё один унылый портрет под очередную заказанную в доме вечеринку — до него все равно никому не было дела.
Ни до Флетчера, ни до родственника.

Забавно в этот вечер было наткнуться на возможно единственное исключение, да?

В подвале холодно, Томас вежливо не подает мне свой пиджак — как всегда максимально обходителен, эта черта закрепилась в нем едва ли не с рождения, возможно, по-прежнему подавала признаки надежды, за тем небольшим исключением, что он ничего не делал просто так. Где-то про себя я думала — заметит резкую перемену температуры и воспользуется ситуацией, вспомнит корни — англичане, пусть и холодные, галантностью лоснятся по щелчку пальцев. Флетчер учтиво кладет на традиции свой британский хуй. Надо будет — сделает это на фоне государственного флага, расслабленно закинув на него ещё и ботинки, а после раскурит сигарету сделает ещё одну красивую затяжку. Курение убивает — при взгляде на то, как он возводит весь этот процесс в нечто действительно эстетичное, смерть уже не кажется такой отвратительной.
Чертовски отвратительно он пользуется ситуацией на совершенно иной манер.
Мы проходим дальше — у дверей ещё более холодно — стоящие соски просвечиваются через платье — Томас это замечает.
Конечно, он замечает.

Поправляет пиджак на себе, равнодушно уставившись на дверь, с видом, как будто только что включил обогреватель — хренов британский стратег. Отдаляется, слегка выпрямляется, создает между нами большее расстояние, давая значительно больше пространства — именно в тот момент, когда я была бы не прочь к нему прижаться. Знала наверняка — он теплый, пусть за холодными глазами и все той же манерностью сейчас этого было не разглядеть.
Хорошо помнила теплоту его рук и горячее дыхание на своей шее — накалять он тоже умел, делал это при определенных обстоятельствах и положениях, иногда достаточно было и только языка — колкими фразами резал по ушам, быстро осаживая подвижный поток мыслей с возвышенностей на твердую землю. Поддевал. Короткие предложения дергали что-то внутри и будоражили живое воображение.
Иногда слова были лишними.

Сейчас же..
Возмущение подкатывает к горлу, проходясь по рукам — немного недовольства и сарказм согревают лучше любой верхней одежды в непогоду. Добавляю ещё немного, когда он тактично пропускает вперед, чтобы ворот рубашки сдавил ему горло.
Говорят, была певицей.

— У вас это на роду записано — суицид после встречи с Флетчером мужского пола? — Сначала первая наложила на себя руки, после неё — вторая. Миссис Флетчер имела хоть какое-то, но благоприятное влияние на умершую — поддерживала в трудные времена, гадала, общалась, может, в процессе и всю накопленную годами карму отмолила. Ему такое не светит. Уточняю для истории: — После секса с одним из них? — Щурюсь, озадаченно глядя на него. Просто любопытно. Оставляю серьезность момента нерушимой, поддерживая легенду. — Возможно, проклятье распространяется только на этот дом. — Интересно, его дед успел переспать хотя бы с одной из них? Впрочем, не суть важно. Томас успел познакомить меня только с эстетикой своих американских апартаментов, в этом доме сегодня я была впервые — быть может, это не считается.
«Мы никогда не узнаем, верна ли эта теория» — остается невысказанным.
Возможно — читается в его взгляде, он бы наверняка оспорил теорию, но после нескольких неосмотрительных финтов этим вечером пришлось бы приложить к словам некоторые усилия.

Мы подходим к выключателям — комната маленькая и не особо блещет красками, чувствуется нехватка тепла. Беда небольшая — в нас его тоже процентов на тридцать — те, что были на сто, давно кончились, выгорели от постоянных перепадов давления, и сожгли штекер — больше не проводим тепло через себя — заряд проходит мимо, так и не зацепившись за провода, а рассеивается в воздухе, распадаясь на незаряженные частицы. Холодно. Холодно. Зыбко.
Вена на его шее пульсирует, кожу не скрыть даже под выглаженной рубашкой. Просто из интереса хочется прикоснуться руками и узнать, насколько она теплая. Томас смотрит в упор, прямо, кладет руки на выключатели и не сводит с меня глаз.
Горло сжимается от давления момента. Язык словно прижало ко дну полости рта. Сложно говорить, когда летишь в пропасть — от ощущений захватывает дыхание, едва цепляешься за воздух, чтобы дышать.
Второй выключатель щелкает, я делаю вдох — ноги упрямо приклеены к полу, руки зависли все в том же положении — в его глазах отсвечивается незначительный желтый свет, и я сравниваю его с холодным — как острое воспоминание о последнем дне, когда он касался меня и курил, как будто бы мы все ещё были вместе.

Что-то сдавило грудь, на четвертом выключателе дышать стало значительно труднее.
Дрожь вперемешку с какой-то грустью.
Блять.
Как будто бы я скучала всё это время. — Теряясь, накидываю на себя объемное, удобное мне высокомерие. Я же не скучала?
Пятый выключатель тоже щелкает.
Вместе с ним — щелкает что-то во мне. Томас медлит, в руках знакомое покалывание.
Минута растягивается на целую вечность.
Его глаза смотрят на меня через всю комнату и видят больше, чем многие, за всю мою жизнь.
Я застреваю в знакомом воспоминании, случившемся несколько часов тому назад. Флетчер заходит глубже, чем остальные, дотягиваясь, не требуя снять ни одну из масок.

На меня несколько лет никто так не смотрел.

Я спас твой вечер — Улыбаюсь — все-таки скучала.
— Как минимум, тем, что не разбил никому лицо. — Тонко отмечаю все твои личные победы, надеюсь, ты оценил?
Личностный рост, или как там это называется.
Прохожу чуть вперед, когда он приглашает меня выйти.
Нет, что-то не то.
— Сними пиджак. — Осматриваю его, рассматривая глазами каждую деталь, как будто бы и впрямь собираюсь отжать себе. Вспоминаю — ах, да... — П... Пожалуйста? — Немного смягчаюсь, нужно быть повежливей. Подходящее слово находится не сразу — мне непривычно просить так. Задерживаюсь ненадолго.
— Мы уже выяснили, что спать в этом доме одной безопасней, чем с кем-либо. — Хоть и прохладней. Пиджак меня согреет.

Спасибо, кстати.

Я выхожу из комнаты, Томас выходит немного вперед, но не спешит, осматриваясь по сторонам и иногда оборачиваясь на меня. — Возможно, мы с Кимберли не останемся здесь ночевать, уедем в отель. — Не знаю, зачем это говорю, просто. — Дом не внушает желания остаться. — Хотя..
— На твоем месте, я бы забрала перед отъездом всё, что попадется тебе на глаза. Подростковые записки, детские фото, фотографии твоей первой любви в кулоне в форме сердца. — Послушать пиздостральное творчество Томаса Флетчера тех лет и оценить его с высоты своего профессионального опыта — отличная возможность, чтобы узнать его получше.
— Ну или труп. — Кто знает, что ещё хранит этот дом.
(Шучу, ещё не подозревая, как попала прямо в точку)

+3

14

Дно стакана царапает стойку туда-сюда. Мысли разорвут голову раньше, чем хватит смелости приложить дуло ко виску и сдаться, оставив на стене раздроблённый мозг. Пробовал - полное дерьмо. Под холодным металлом потеешь как сука, страх душит, палец шатает курок. Может алкоголизм? Свести себя до состояния свиньи, на которую похуй и которой похуй на себя. Тогда смелости хватит. Или безразличия. Флетчер поднял стакан, глядя в мутную толпу сквозь янтарную жижу, будто накинув на мир фильтр сепия. Вариант.

Он и забыл что не один.

Рядом тип из местной тусовки: держится как свой, пока он вынужден держаться как похуистичный чужак. Зачем себе врать? Вовсе не против оказаться тут с красивой девкой и без груза на сердце, швырнув на входе ключ от тачки с ценником в пять нулей. Да. Здесь не так отвратительно, но ему досадно и скучно без места в первом ряду. Крошечная империя тонет вместе с ним, не успев появиться, и тянет на дно, все что дорого. Таймер до приговора громче музыки. Умрет или станет никем. Второе хуже.

Из темного угла виден широкий луч света, он падает на лаковый стол. Сиенна Роудс в свете прожектора откроет рот то ли для благодарности, то ли чтобы спеть свою унылую песню. Под смех ее поставили туда, в ярком блике она белая точно статуя. Он видел такую - без головы и рук, но с крыльями.

Флетчер повернет голову, столкнется взглядом с соседом по стойке. Они оба смотрели в одну сторону. Что? Уже и пялиться на ваше добро нельзя?
- Я ее знаю, - ткнул стаканом в сторону пятна света. Ее песню он недавно обосрал, сошел за оригинала и анархиста.

Тип говорит ему, что знает ее тоже, знает близко и весь из себя важный хер. «Блять», - думает Флетчер, пытаясь нашарить острый ответ. - «Если приходится объяснять, какой ты важный - это уже провал». Но ничего не говорит, поддерживая пресную беседу из убогой нужды сквозь скрытое раздражение. Таймер пойдет заново. Тщеславие вскинет голову, злоба шепчет на ухо, зависть разъест ядом вены, пока зубы сожмет презрением. К нему, к ней, к каждому, кто хоть сколько-то выше. Преданные твари давно распустились, не слушая команд. Блять. Он бы въебал первым, но это чертовски невыгодно и не в его стиле. «Не солидно». Дно стакана стукнет об столешницу под горький смешок.

Что выбрать - шутки про пидоров или про мамаш?

- Так чем ты занимаешься? - бросит тип, зная, что красивого ответа здесь нет.
- Не отвечаю на вопросы ущербных пидоров, - тупая фраза под поганую улыбку, на которую только способен. Давай, бей. Нет? Черт, кажется, не хватило. - И ебу твою мамашу.

Это была самая короткая и глупая драка в жизни. Получив в морду и не испытав c этого никаких эмоций, Флетчер ебнул парня лицом об стойку, пересекся взглядом с Сиенной и, опрокинув рюмку, вышел вон.

Короткий миг упал в копилку Роудс. Забавно. Помнила как психопата: в одной руке канистра, другая сжата в кулак.
А ведь личностный рост хоть куда.
Теперь я не разбиваю лица, Сиенна. Теперь мне приходится брать в руки топор, чтобы отчекрыжить ледяную ступню трупа, который лежит на таком же ледяном металле. Но скоро это кончится.

Личностный рост Сиенны Роудс еще лучше: она выучила слово «пожалуйста». Насколько хорошим было это пожалуйста? Да дерьмовым оно было.
Но раз ты завела разговоры о былом и, похоже, запомнила больше, чем мог расчитывать, тебе будет скидка. Твое дерьмовое пожалуйста помноженное на статус звезды, или как это называется, сойдет. Плюс тот ебучий чек: вроде как должен но, учитывая, что помада измазала карман изнутри, руки, а потом и пиздюка, половина списана на ущерб.

Флетчер снисходительно стягивает пиджак и держит его в руках. Она не просила дать, она просила снять. Снял. Если это игра такая, то она проиграла - соски уже торчат сквозь платье, снимать ей больше нечего. Зато всегда есть что сказать. Вся палитра сарказма - наверху холодные оттенки, здесь чуть теплее, пусть у неё и зуб не попадает на зуб. Она решила, что все бабы в их роду откинулись после ебли, пропустив всю историю мимо ушей. Прекрасно. «Ты все перепутала», - читается в сердитом взгляде, пока она вдохновенно рисует очередной «хуй тебе».

- Мы уже выяснили, что спать в этом доме одной безопасней, чем с кем-либо, - да еб твою мать.
«При чем тут моя семья и ебля, это прошлые владельцы, я же все, сука, подробно объяснил, потратил столько слов, ты вообще слушала?». Сиенна слишком занята, выписывая правое яйцо. С матерью у неё больше схожего, чем ей кажется.

Держа в руке дорогую ткань он думал, что продешевил - дерьмовое «пожалуйста» того не стоило. Но ее взгляд - стоил. Пусть думает, что хочет.

Ты же выжила - брось, ты почти улыбаешься. Нет, улыбаешься точно. Помедлив, Флетчер протягивает ей пиджак. Простой вежливый жест, пошлая чушь, чтобы ничего опять не случилось. Ткань в ее руке, другая сторона у него, натянута нервом. Секунда. Ничего.

Поднял подбородок, сквозь потолок пробивается бас. Его дому пизда. Флетчер разжимает пальцы и толкает дверь. Сиенна идет позади. Он не любит, когда ему дышат в спину и тормозит, на ходу расстегивая манжет и закатывая рукав. Пиджак она, похоже, не одолжила, а забрала в принципе. Все же продешевил. Подростковые записки, кулоны и любовные страдания - это ведь так на него похоже. Вздохнул: так вот с какими людьми ты путаешься. С тем пацаном в пидорских шмотках и кулоном в форме сердца. Пошлая сопливая чушь.

Труп бьет точней. Эмоции стынут маской, один удар, один вздох глубже другого, но волна быстро отступит. Случайное попадание, конечно она ничего не знает. Есть время сделать вид, что занят вторым рукавом. Он останавливается совсем, мельком поднимая взгляд на Сиенну.

- Ты все же скучала, - щурится Флетчер. Удачи в поисках записок, ток появился не только в доме. Кимберли - это видимо та, с сиськами. Смотрит на часы. - Я скоро в город, - и даже не пил. - Подвезти? Расскажу еще пару историй, - он кивнул на выход, лестница и дверь прямо перед ними.

Она открылась раньше, чем хоть кто-то сделал хоть что-то. Рука с бутылкой, сиськи третьего размера, следом цепляясь руками за задницу, а губами - за губы, вплыл прицепом какой-то пацан (естественно, в пидорских шмотках), прижав ее к стене под тихие смешки. Упадут или нет? Лестница здесь крутая. Немного неловко: эти двое готовы ебаться прямо на ступенях. Посмотреть или все же прервать?
Интересно, скольким внезапная темнота подарила способ стать ближе?

- Мне кажется, она не хочет в отель с тобой, - вполголоса заметил Флетчер под особенно яркий смешок на границе со вздохом.

Эти суки объебут ему весь дом. Но с этим он смирился еще там, в Калифорнии, когда понял кто, как и зачем снял здание. Возможно, но не точно, зашел оценить, не притащила ли Сиенна ебаря прямо сюда. Она любила собрать побольше хмырей, чтобы было о чем петь, но с собой у нее похоже только эта Кимберли. Ей тоже стоило поведать семейную байку. Кимберли охуела. Имя у нее смешное, как у мелкой собаки.

Флетчер выбрал вариант не делать ни черта, наблюдая за сценой, как за бюджетным тв-шоу. Переглянулся с Роудс: как тебе серия? Что-то подсказывало - она любит мыльные оперы.

+3


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » place the bets


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно