Карие глаза галериста, светской львицы и дочери миллиардера, смотрят на него из экрана монитора у него в офисе. Так он знакомится с ней впервые, заочно... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 25°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » девочка, не молчи; подуй на ранку, пошепчи;


девочка, не молчи; подуй на ранку, пошепчи;

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Сан-Франциско | 23/10/21 | вечер

Jadwiga Kowalski & Colette Brandt
https://i.imgur.com/E3HXdG8.gif https://i.imgur.com/qkfQfJb.gif

это все не то, чего ты хотела

Отредактировано Jadwiga Kowalski (2021-10-14 22:22:13)

+1

2

одета так, волосы голубого цвета

Остановившись у одной из своих картин, смотрю на нее со скепсисом. Это все стоит тысячи долларов? Какой бред... Напоминаю себе, что Энтони, да и многие критики-искусствоведы отзывались очень тепло об этой коллекции. Не о коллекции даже, а о муже. И тут же: как перестать винить себя в его смерти? Себя, Томаса и то, что между нами было?
Вместо прощения - еще одна белая дорожка отсюда и прямо в рай. Расширенные зрачки, которые сморят на каждого с эйфорией и любовью. Главное не присматриваться, потому что в глубине только ненависть ко всей ситуации. Ко всему прожитому и не прожитому. Доброта имеет свои границы. Попытки оправдать - заканчиваются. Люди делают выбор бездумно, а потом долго думают над тем, что можно - и главное - нужно было изменить.
Ты исчезнешь - я не буду волноваться... так почему же это работает не у всех? Люди такие разные. Только одно общее - каждый в своей трагедии. В моей пахнет растворителем и засыхающей краской.
Единственное, что я забыла стереть: улыбку в обрамлении губ с ярко-красной помадой.
Единственное, что я забыла зарисовать: воспоминания о тебе.

все твои слова - это пустота
как пустота, что сейчас у меня внутри. растеклась черной липкой жижей. пачкает, плохо пахнет и отвратительно выглядит. вместе с нею - и я также. превращаюсь в нечто, что мне не нравится.
если зажег, то потуши
и уходи
убегай

нет, ты.
нет, я.

падать не страшно, куда страшнее упав, не найти в себе сил подняться. лежать, смотреть в белый потолок и не понимать, а что дальше? нет, даже не так: а зачем дальше?
предательство знает твое имя. сворачивается змеей на сердце. гладкий, холодный жгут оплетет сердечную мышцу и сдавит. [не плачь, не бойся, не проси]
и отпусти
Господи, да отпусти ты уже наконец.

Она подходит к этой же картине, останавливается рядом. Поворачиваю голову и с большим интересом смотрю на девушку. Мы с ней как будто из разных вселенных. Мне как будто пятнадцать: яркие волосы, яркий макияж на болезненно-бледном лице и желание передознуться дрожит в тонкой радужке зеленых глаз. Ей же на вид до тридцати: год два меньше? В глазах стоит как будто понимание этой жизни. Понимание и принятие. Она как будто знает то, чего не дано мне. Заглядываю в глаза, не в состоянии сосредоточиться даже на одной мысли, не то, что ухватить знание за хвост.
Спросить - не поворачивается язык. Губы прилипли одна к другой. Рот ссохся.
Голубые - прозрачные - глаза чище самого спокойного озера. Ныряю в них. Черпаю воду ладонями - пытаюсь утолить жажду. Окунаюсь и выныриваю. Из-под воды доносится голос. Опускаю глаза ниже: губы что-то говорят, смысл ускользает, как вода сквозь пальцы. - Что? - Переспрашиваю, сама пугаясь своего голоса. Он хрипит. Делаю глоток шампанского, ведь мешать алкоголь с наркотиками - это то, что доктор прописал. Для скорой смерти. И я не против. После того, как я узнала что именно Томас сделал для того, чтобы я стала вдовой, жить не хотелось приблизительно вообще.

так зачем ты еще жива?

Пытаюсь вслушаться в слова, которые говорит девушка, только бы не думать о том, что на самом деле - жива не я. Все, что происходит, уже давно напоминает сон мотылька, который завтра неудачно взмахнет крылышками, призывая ураган на другом конце планеты.

0

3

Колетт — не фанатка искусства, но ежевечерне наблюдать за выставками разноцветных бутылок крепкого спиртного приедается, а голые стены кабинета нужно украсить какой-нибудь картиной или плакатом; не вывешивать же в студии вебкама свой диплом? Картина художника из Сакраменто заработает очки доверия Лизы Кловер и тех, кто может стоять за нею: скромное свидетельство интереса к жизни города и заверение в том, что администратор стремится стать его частью и не собирается убегать.
Сегодня все цели сходятся в узел, который она разрубает ударом ноги по педали красного Chevrolet Malibu. Двигатель с негромким монотонным рычанием набирает обороты; серые мили под чёрными колёсами превращаются в улетающие мгновения, а смутные цели — в определённый план. Два часа спустя, в Сан-Франциско, автомобиль сбрасывает ход возле здания, в котором проходит выставка работ местной художницы, с трудом находит место на плотно укомплектованной парковке — художница пользуется популярностью — и замирает. Его хозяйка, проверив сигнализацию, прячет брелок в карман и глухо стучит каблуками по бетону.
Колетт — не фанатка искусства, и лучше бы этот вечер, как и прочие, она посвятила знакомству с калифорнийскими барами. Наблюдать за барменом, смешивающим высокоградусный алкоголь с соком, интереснее, чем лицезреть картины Ядвиги Ковальски. Всегда одинаковая технология: крепкий напиток, кислый сок, сироп или другая сладость, лёд, — и стабильно хороший результат. Если классические коктейли можно сравнить с работами классических художников, то полотна кислотных цветов с бытовыми безыдейными сюжетами, маячащие сейчас перед глазами, напоминают ей коктейль «Эдисон», который она попробовала в Лондоне: водка и сухой лёд в лампочке. Тривиальная претензия на оригинальность.
Колетт разочаровывается в современном искусстве, не успев очароваться.
Пока она раздумывает, исчезнуть ли сейчас, впустую потратив четыре часа на дорогу туда и обратно, или задержаться с риском потерять ещё больше времени, к ней подходит дама средних лет и рассказывает — её голос то и дело спотыкается, задыхаясь от восторга, и прыгает на тон выше — что выставка посвящена мужу художницы, покойному рок-музыканту Джейсону, и их недолгой, но наполненной событиями совместной жизни:
— Он её бил, представляете? Какая была любовь! — Оставив брюнетку переваривать эту противоречивую фразу, она отходит, но Колетт, не замечая, скрещивает руки на груди и вполголоса делится своими мыслями, медленно переходя от картины к картине. В её спокойных словах не угадывается предвкушения жаркого спора — в них прохладным ручьём течёт скука:
— Искусство — это красота, которую воспринимают, а не понимают. Как дорожка луны на воде или восход. Оно не зависит от контекста. Искусство — это не аляпистый «Мужчина с трубкой», для понимания которого нужно знать интерес Поля Сезанна к импрессионизму и последующее в нём разочарование, а «Мальчик с лучиной»: нам неважно, била ли Эль Греко жена, пил ли он и состоял ли в инцестуозной связи. Мы смотрим на аккуратные мазки света, теней и рефлексов — и видим в темноте вспышку огонька свечи.
Короткий хриплый вопрос обрубает невдохновенную проповедь, как тяжёлый топор — ломкий хворост; Колетт поворачивается и видит перед собой другого человека — молодую девушку с цветными волосами, которая, кажется, пьяна; не обязательно от вина — быть может, экзальтированным трепетом перед современным искусством.
— Я сказала, что хотела бы обращать побои и смерть в деньги. Дар лучше, чем у Мидаса.

Отредактировано Colette Brandt (2021-10-16 23:27:13)

+1

4

Худшее в человеке, с чем сталкивалась, была пустота слов. То чувство, когда слова и действия противоречили друг другу, не передать. Раз, два, три принимаешь - на четвертый злость захватывала все тело и разум. На пятый приходит примирение с действительностью. Изменить не пытаешься, просто живешь, не замечая - как будто - происходящего. Закрывая глаза на очевидные вещи: все его слова - это пшик. Даже морская пена и то плотнее. Даже крылья мотылька способны на что-то повлиять сильнее, чем слова человека, который не в ответе за них.
Джейсон был именно таким.
Джейсон не вызывал доверия, но я доверила ему себя.
Сейчас ли уже говорить: дура? Иногда легче принимать человека таким какой он есть, без попытки изменить или перекроить суть. Ведь именно таким он понравился, так к чему придирки или запреты? Запреты - это всегда недоверие. Недоверие - это всегда начало конца. Другое дело, что отдавая, порой забываешь: нужно и получать, а после - удивляешься еще чему-то. Человек в моменте может пообещать, что угодно, но если он живет "в моменте" всегда, то как только его момент изменится - забудет все слова и обещания. Мыльный пузырь лопнет, окатив брызгами: слизкими, холодными и неприятными.
Человек забудет, и плевать, что ты - не забыла. Забудет, что имеет обязательства перед тобой, если уж назвался другом, любимым или семьей. Забудет и, видимо, ты тоже - забудь. Ведь так будет куда проще - перестать ценить того, кто ценил тебя только на словах. В какой-то момент стоит начать уже платить той же монетой.

Выйти из абьюзивных отношений тяжело, даже когда человек мертв. Этот статус как будто оправдывает его в глазах общественности: страдал, мучила совесть, и не выдержал. А ты - я - выдержала. - Так только кажется, - за последние месяцы я и мой психотерапевт сделали все возможное, чтобы простить, понять и отпустить - себя и его. Чтобы больше не допускать такого. Хотела бы я сказать, что прогресс на лицо. Кое что мы проработать не могли. Чувство вины и злости. Мне было стыдно за то, что со мной поступали неправильно и нечестно, а я позволяла. Мне было стыдно, мне, а не человеку, которому на самом деле должно было быть. И я никак не могла разобраться с этим. Не могла простить себя за доверие проявленное не к тому мужчине. - Я бы с удовольствием оставалась бедной и непризнанной художницей, но только бы не переживать все, что пережила. - В голосе слышится вызов. А вот удивления - нет. Наверное, за последние месяцы так привыкла к человеческой бестактности, что устала с ней бороться. Как в сеть попала инфа о моей беременности, которая была прервана выкидышем из-за побоев, судить сложно, но факт остается фактом. Джейсон не просто умер, он вытащил все наше грязное белье на всеобщее обозрение. Официально - конечно - я не подтверждала слухи о том, что на самом деле происходило у нас в жизни. Я не соглашалась быть жертвой, как ни делали меня ею популярные таблоиды. Я в принципе переживала все происходящее подальше от фотокамер и только сейчас - потеряв даже Томаса - вернулась обратно в мир.
Потеряв - это не то слово. Сбежав, ближе. Испугавшись такой "любви". Возненавидев и себя, и его. Сейчас эта ненависть выливалась на новые картины, а после гасилась наркотиками. Ненависть - это почти любовь. Только хуже. Из-за ненависти отпустить еще сложнее. Когда пожар внутри утихал, понимала - это всего лишь непонимание его поступка. Но за непониманием приходила новая злость.
В воздухе висел нерешенный вопрос... и он теперь навсегда между нами, ведь когда человек молчит, нет смысла биться в закрытую дверь - нужно уйти. Позволить ему сделать то, что он хочет. Позволить ему остаться без тебя. Наши вечности - разные. Моя все же оказалась дольше.

Выпиваю залпом бокал шампанского, и тут же хватаю новый: - здесь вы не найдете то, что ищете... - мне есть что сказать еще, но слух привлекает шум, резко оборачиваюсь, шляпа спадает с головы и падает к ногам. Я не наклоняюсь ее поднять, потому что вижу мать Джейсона, которая уже во всю ссорится с распорядителем мероприятия. Я предупреждала. Я просила. Я знала, что так и будет.
Фотографы с удовольствием снимают происходящее шоу: она слегка пьяна и безумно шумна.  В миг забываю о шляпе и иду к ней.
- Зоя, вам стоит уйти, иначе я подам на вас в суд. Все, что вы делаете - записывает тысячи камер. - Говорю устало, но подчеркнуто спокойно. Я останавливаюсь слишком близко, понижаю голос, чтобы мои слова не долетали до чужих ушей. В курсе только я, управляющий и она. Женщина не унимается: кричит проклятия, и говорит, что в смерти ее сына виновата я и только я. Мне даже нечего ответить, ведь она права, если бы я не рассказала о случившемся Томасу, этого бы не произошло. Скорее всего, я тогда бы просто потеряла его... впрочем, я и так его потеряла. Так стоило ли оно того?
Стоило ли, Томас?
Хотела бы я сказать, что жалею... хотела бы, но не могу.

Зоя кричит, ее выносит охрана. В любом другом бы месте можно было казать: вечер испорчен, но тут - нет. Зрители удовлетворены шоу и уже выстроились ко мне со словами поддержки. Я же хочу скрыться. Исчезнуть отсюда. Они все делают из меня жертву. Я же - злюсь. Я не жертва, ясно? Я - убийца. Но проблема в том, что не горю этой злостью, я ею раздавлена, как зачастую люди раздавлены отчаяньем и горем.
Все, кто сейчас хочет мне "помочь", на самом деле хотят прикоснуться к чужой драме, а больше им ничего и не нужно. Я же так хочу спасения... мне просто нужно оказаться как можно дальше отсюда. но:
я
продолжаю
улыбаться

Отредактировано Jadwiga Kowalski (2021-10-17 01:06:44)

+1

5

Колетт моргает один раз; тонкие руки, скрещенные на груди, до выступающих косточек запястья, гладких, как отполированный скульптором мрамор, ныряют в глубокие чёрные карманы. Выражение её лица не меняется, но поза красноречиво выдаёт неуверенность.
Слова художницы звучат как будто искренне, без актёрской патетики и вычурного многословия, однако Колетт не верит в них ни на йоту. Ядвига Ковальски окружена беспристрастными свидетелями, обвинителями и судьями её лжи — картинами, в которых она вывернула свою личную жизнь наизнанку, с рачительностью собирая самую чёрную грязь, заключила в рамку и выставила на всеобщее обозрение.
Колетт не испытывает стыда, дело в другом.
Она не любит чувствовать себя дурой.
Но дурой себя выставляет, не пожелав загодя узнать, как выглядит художница, или не задав себе труда смолчать; в отличие от Ядвиги Ковальски, которая продаёт себя-жертву, выставляет совершенно бесплатно.
Брюнетка не отвечает сразу; на сей раз она держит мысль подальше от языка и в очередной раз убеждается в преимуществах этой стратегии: на выставке объявляется безутешная мать покойного мужа Ядвиги — единственный факт, который можно выделить из нечленораздельных обвинений, угроз и восклицаний, — и забирает на себя всё внимание художницы и публики. Нарушительница спокойствия выставляет себя дурой куда лучше, чем сама Колетт, и профессиональнее работает жертвой, чем Ядвига Ковальски. Громкая, пьяная, грубая, она ломает воцарившуюся атмосферу легко, как многотонный танкер — майский лёд, царапая тонкие души творческих натур своей площадной бранью. Колетт прислоняется к стене, красные губы намечают полуулыбку; она с ленивым любопытством наблюдает за скандалом.
«Постановка?» — мелькает мысль, но для постановочной сцена заканчивается слишком быстро: скандалистку выводит охрана. Фотографы меняются на спасателей чрезвычайной службы имени Карпмана, но для Колетт расклад остаётся прежним: она отрезана от художницы стеной из людей и вольна уйти. Так она и намеревается поступить, но сперва поднимает оброненную художницей шляпу и, по левому флангу обойдя войско поклонников, вручает её голубоволосой девушке в руки:
— Вы обронили. В качестве компенсации за свою грубость могу похитить вас и отвезти в более приятное место, — произносит она вместо извинений сложную формулу-шутку; дежурное предложение, за которым последует дежурное прощение — и дежурный отказ.

Отредактировано Colette Brandt (2021-10-17 18:32:27)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » девочка, не молчи; подуй на ранку, пошепчи;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно