полезные ссылки
он улыбается радостно, словно звезду с неба украл и спрятал меж ладоней...
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 37°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
jaden

[лс]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
andy

[лс]
ronnie

[telegram: mashizinga]
dust

[telegram: auiuiui]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » девочка, не молчи; подуй на ранку, пошепчи;


девочка, не молчи; подуй на ранку, пошепчи;

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Сан-Франциско | 23/10/21 | вечер

Jadwiga Kowalski & Colette Brandt
https://i.imgur.com/E3HXdG8.gif https://i.imgur.com/qkfQfJb.gif

это все не то, чего ты хотела

Отредактировано Jadwiga Kowalski (2021-10-14 22:22:13)

+2

2

одета так, волосы голубого цвета

Остановившись у одной из своих картин, смотрю на нее со скепсисом. Это все стоит тысячи долларов? Какой бред... Напоминаю себе, что Энтони, да и многие критики-искусствоведы отзывались очень тепло об этой коллекции. Не о коллекции даже, а о муже. И тут же: как перестать винить себя в его смерти? Себя, Томаса и то, что между нами было?
Вместо прощения - еще одна белая дорожка отсюда и прямо в рай. Расширенные зрачки, которые сморят на каждого с эйфорией и любовью. Главное не присматриваться, потому что в глубине только ненависть ко всей ситуации. Ко всему прожитому и не прожитому. Доброта имеет свои границы. Попытки оправдать - заканчиваются. Люди делают выбор бездумно, а потом долго думают над тем, что можно - и главное - нужно было изменить.
Ты исчезнешь - я не буду волноваться... так почему же это работает не у всех? Люди такие разные. Только одно общее - каждый в своей трагедии. В моей пахнет растворителем и засыхающей краской.
Единственное, что я забыла стереть: улыбку в обрамлении губ с ярко-красной помадой.
Единственное, что я забыла зарисовать: воспоминания о тебе.

все твои слова - это пустота
как пустота, что сейчас у меня внутри. растеклась черной липкой жижей. пачкает, плохо пахнет и отвратительно выглядит. вместе с нею - и я также. превращаюсь в нечто, что мне не нравится.
если зажег, то потуши
и уходи
убегай

нет, ты.
нет, я.

падать не страшно, куда страшнее упав, не найти в себе сил подняться. лежать, смотреть в белый потолок и не понимать, а что дальше? нет, даже не так: а зачем дальше?
предательство знает твое имя. сворачивается змеей на сердце. гладкий, холодный жгут оплетет сердечную мышцу и сдавит. [не плачь, не бойся, не проси]
и отпусти
Господи, да отпусти ты уже наконец.

Она подходит к этой же картине, останавливается рядом. Поворачиваю голову и с большим интересом смотрю на девушку. Мы с ней как будто из разных вселенных. Мне как будто пятнадцать: яркие волосы, яркий макияж на болезненно-бледном лице и желание передознуться дрожит в тонкой радужке зеленых глаз. Ей же на вид до тридцати: год два меньше? В глазах стоит как будто понимание этой жизни. Понимание и принятие. Она как будто знает то, чего не дано мне. Заглядываю в глаза, не в состоянии сосредоточиться даже на одной мысли, не то, что ухватить знание за хвост.
Спросить - не поворачивается язык. Губы прилипли одна к другой. Рот ссохся.
Голубые - прозрачные - глаза чище самого спокойного озера. Ныряю в них. Черпаю воду ладонями - пытаюсь утолить жажду. Окунаюсь и выныриваю. Из-под воды доносится голос. Опускаю глаза ниже: губы что-то говорят, смысл ускользает, как вода сквозь пальцы. - Что? - Переспрашиваю, сама пугаясь своего голоса. Он хрипит. Делаю глоток шампанского, ведь мешать алкоголь с наркотиками - это то, что доктор прописал. Для скорой смерти. И я не против. После того, как я узнала что именно Томас сделал для того, чтобы я стала вдовой, жить не хотелось приблизительно вообще.

так зачем ты еще жива?

Пытаюсь вслушаться в слова, которые говорит девушка, только бы не думать о том, что на самом деле - жива не я. Все, что происходит, уже давно напоминает сон мотылька, который завтра неудачно взмахнет крылышками, призывая ураган на другом конце планеты.

0

3

Колетт — не фанатка искусства, но ежевечерне наблюдать за выставками разноцветных бутылок крепкого спиртного приедается, а голые стены кабинета нужно украсить какой-нибудь картиной или плакатом; не вывешивать же в студии вебкама свой диплом? Картина художника из Сакраменто заработает очки доверия Лизы Кловер и тех, кто может стоять за нею: скромное свидетельство интереса к жизни города и заверение в том, что администратор стремится стать его частью и не собирается убегать.
Сегодня все цели сходятся в узел, который она разрубает ударом ноги по педали красного Chevrolet Malibu. Двигатель с негромким монотонным рычанием набирает обороты; серые мили под чёрными колёсами превращаются в улетающие мгновения, а смутные цели — в определённый план. Два часа спустя, в Сан-Франциско, автомобиль сбрасывает ход возле здания, в котором проходит выставка работ местной художницы, с трудом находит место на плотно укомплектованной парковке — художница пользуется популярностью — и замирает. Его хозяйка, проверив сигнализацию, прячет брелок в карман и глухо стучит каблуками по бетону.
Колетт — не фанатка искусства, и лучше бы этот вечер, как и прочие, она посвятила знакомству с калифорнийскими барами. Наблюдать за барменом, смешивающим высокоградусный алкоголь с соком, интереснее, чем лицезреть картины Ядвиги Ковальски. Всегда одинаковая технология: крепкий напиток, кислый сок, сироп или другая сладость, лёд, — и стабильно хороший результат. Если классические коктейли можно сравнить с работами классических художников, то полотна кислотных цветов с бытовыми безыдейными сюжетами, маячащие сейчас перед глазами, напоминают ей коктейль «Эдисон», который она попробовала в Лондоне: водка и сухой лёд в лампочке. Тривиальная претензия на оригинальность.
Колетт разочаровывается в современном искусстве, не успев очароваться.
Пока она раздумывает, исчезнуть ли сейчас, впустую потратив четыре часа на дорогу туда и обратно, или задержаться с риском потерять ещё больше времени, к ней подходит дама средних лет и рассказывает — её голос то и дело спотыкается, задыхаясь от восторга, и прыгает на тон выше — что выставка посвящена мужу художницы, покойному рок-музыканту Джейсону, и их недолгой, но наполненной событиями совместной жизни:
— Он её бил, представляете? Какая была любовь! — Оставив брюнетку переваривать эту противоречивую фразу, она отходит, но Колетт, не замечая, скрещивает руки на груди и вполголоса делится своими мыслями, медленно переходя от картины к картине. В её спокойных словах не угадывается предвкушения жаркого спора — в них прохладным ручьём течёт скука:
— Искусство — это красота, которую воспринимают, а не понимают. Как дорожка луны на воде или восход. Оно не зависит от контекста. Искусство — это не аляпистый «Мужчина с трубкой», для понимания которого нужно знать интерес Поля Сезанна к импрессионизму и последующее в нём разочарование, а «Мальчик с лучиной»: нам неважно, била ли Эль Греко жена, пил ли он и состоял ли в инцестуозной связи. Мы смотрим на аккуратные мазки света, теней и рефлексов — и видим в темноте вспышку огонька свечи.
Короткий хриплый вопрос обрубает невдохновенную проповедь, как тяжёлый топор — ломкий хворост; Колетт поворачивается и видит перед собой другого человека — молодую девушку с цветными волосами, которая, кажется, пьяна; не обязательно от вина — быть может, экзальтированным трепетом перед современным искусством.
— Я сказала, что хотела бы обращать побои и смерть в деньги. Дар лучше, чем у Мидаса.

Отредактировано Colette Brandt (2021-10-16 23:27:13)

+2

4

Худшее в человеке, с чем сталкивалась, была пустота слов. То чувство, когда слова и действия противоречили друг другу, не передать. Раз, два, три принимаешь - на четвертый злость захватывала все тело и разум. На пятый приходит примирение с действительностью. Изменить не пытаешься, просто живешь, не замечая - как будто - происходящего. Закрывая глаза на очевидные вещи: все его слова - это пшик. Даже морская пена и то плотнее. Даже крылья мотылька способны на что-то повлиять сильнее, чем слова человека, который не в ответе за них.
Джейсон был именно таким.
Джейсон не вызывал доверия, но я доверила ему себя.
Сейчас ли уже говорить: дура? Иногда легче принимать человека таким какой он есть, без попытки изменить или перекроить суть. Ведь именно таким он понравился, так к чему придирки или запреты? Запреты - это всегда недоверие. Недоверие - это всегда начало конца. Другое дело, что отдавая, порой забываешь: нужно и получать, а после - удивляешься еще чему-то. Человек в моменте может пообещать, что угодно, но если он живет "в моменте" всегда, то как только его момент изменится - забудет все слова и обещания. Мыльный пузырь лопнет, окатив брызгами: слизкими, холодными и неприятными.
Человек забудет, и плевать, что ты - не забыла. Забудет, что имеет обязательства перед тобой, если уж назвался другом, любимым или семьей. Забудет и, видимо, ты тоже - забудь. Ведь так будет куда проще - перестать ценить того, кто ценил тебя только на словах. В какой-то момент стоит начать уже платить той же монетой.

Выйти из абьюзивных отношений тяжело, даже когда человек мертв. Этот статус как будто оправдывает его в глазах общественности: страдал, мучила совесть, и не выдержал. А ты - я - выдержала. - Так только кажется, - за последние месяцы я и мой психотерапевт сделали все возможное, чтобы простить, понять и отпустить - себя и его. Чтобы больше не допускать такого. Хотела бы я сказать, что прогресс на лицо. Кое что мы проработать не могли. Чувство вины и злости. Мне было стыдно за то, что со мной поступали неправильно и нечестно, а я позволяла. Мне было стыдно, мне, а не человеку, которому на самом деле должно было быть. И я никак не могла разобраться с этим. Не могла простить себя за доверие проявленное не к тому мужчине. - Я бы с удовольствием оставалась бедной и непризнанной художницей, но только бы не переживать все, что пережила. - В голосе слышится вызов. А вот удивления - нет. Наверное, за последние месяцы так привыкла к человеческой бестактности, что устала с ней бороться. Как в сеть попала инфа о моей беременности, которая была прервана выкидышем из-за побоев, судить сложно, но факт остается фактом. Джейсон не просто умер, он вытащил все наше грязное белье на всеобщее обозрение. Официально - конечно - я не подтверждала слухи о том, что на самом деле происходило у нас в жизни. Я не соглашалась быть жертвой, как ни делали меня ею популярные таблоиды. Я в принципе переживала все происходящее подальше от фотокамер и только сейчас - потеряв даже Томаса - вернулась обратно в мир.
Потеряв - это не то слово. Сбежав, ближе. Испугавшись такой "любви". Возненавидев и себя, и его. Сейчас эта ненависть выливалась на новые картины, а после гасилась наркотиками. Ненависть - это почти любовь. Только хуже. Из-за ненависти отпустить еще сложнее. Когда пожар внутри утихал, понимала - это всего лишь непонимание его поступка. Но за непониманием приходила новая злость.
В воздухе висел нерешенный вопрос... и он теперь навсегда между нами, ведь когда человек молчит, нет смысла биться в закрытую дверь - нужно уйти. Позволить ему сделать то, что он хочет. Позволить ему остаться без тебя. Наши вечности - разные. Моя все же оказалась дольше.

Выпиваю залпом бокал шампанского, и тут же хватаю новый: - здесь вы не найдете то, что ищете... - мне есть что сказать еще, но слух привлекает шум, резко оборачиваюсь, шляпа спадает с головы и падает к ногам. Я не наклоняюсь ее поднять, потому что вижу мать Джейсона, которая уже во всю ссорится с распорядителем мероприятия. Я предупреждала. Я просила. Я знала, что так и будет.
Фотографы с удовольствием снимают происходящее шоу: она слегка пьяна и безумно шумна.  В миг забываю о шляпе и иду к ней.
- Зоя, вам стоит уйти, иначе я подам на вас в суд. Все, что вы делаете - записывает тысячи камер. - Говорю устало, но подчеркнуто спокойно. Я останавливаюсь слишком близко, понижаю голос, чтобы мои слова не долетали до чужих ушей. В курсе только я, управляющий и она. Женщина не унимается: кричит проклятия, и говорит, что в смерти ее сына виновата я и только я. Мне даже нечего ответить, ведь она права, если бы я не рассказала о случившемся Томасу, этого бы не произошло. Скорее всего, я тогда бы просто потеряла его... впрочем, я и так его потеряла. Так стоило ли оно того?
Стоило ли, Томас?
Хотела бы я сказать, что жалею... хотела бы, но не могу.

Зоя кричит, ее выносит охрана. В любом другом бы месте можно было сказать: вечер испорчен, но тут - нет. Зрители удовлетворены шоу и уже выстроились ко мне со словами поддержки. Я же хочу скрыться. Исчезнуть отсюда. Они все делают из меня жертву. Я же - злюсь. Я не жертва, ясно? Я - убийца. Но проблема в том, что не горю этой злостью, я ею раздавлена, как зачастую люди раздавлены отчаяньем и горем.
Все, кто сейчас хочет мне "помочь", на самом деле хотят прикоснуться к чужой драме, а больше им ничего и не нужно. Я же так хочу спасения... мне просто нужно оказаться как можно дальше отсюда. но:
я
продолжаю
улыбаться

Отредактировано Jadwiga Kowalski (2021-10-23 23:46:18)

+2

5

Колетт моргает один раз; тонкие руки, скрещенные на груди, до выступающих косточек запястья, гладких, как отполированный скульптором мрамор, ныряют в глубокие чёрные карманы. Выражение её лица не меняется, но поза красноречиво выдаёт неуверенность.
Слова художницы звучат как будто искренне, без актёрской патетики и вычурного многословия, однако Колетт не верит в них ни на йоту. Ядвига Ковальски окружена беспристрастными свидетелями, обвинителями и судьями её лжи — картинами, в которых она вывернула свою личную жизнь наизнанку, с рачительностью собирая самую чёрную грязь, заключила в рамку и выставила на всеобщее обозрение.
Колетт не испытывает стыда, дело в другом.
Она не любит чувствовать себя дурой.
Но дурой себя выставляет, не пожелав загодя узнать, как выглядит художница, или не задав себе труда смолчать; в отличие от Ядвиги Ковальски, которая продаёт себя-жертву, выставляет совершенно бесплатно.
Брюнетка не отвечает сразу; на сей раз она держит мысль подальше от языка и в очередной раз убеждается в преимуществах этой стратегии: на выставке объявляется безутешная мать покойного мужа Ядвиги — единственный факт, который можно выделить из нечленораздельных обвинений, угроз и восклицаний, — и забирает на себя всё внимание художницы и публики. Нарушительница спокойствия выставляет себя дурой куда лучше, чем сама Колетт, и профессиональнее работает жертвой, чем Ядвига Ковальски. Громкая, пьяная, грубая, она ломает воцарившуюся атмосферу легко, как многотонный танкер — майский лёд, царапая тонкие души творческих натур своей площадной бранью. Колетт прислоняется к стене, красные губы намечают полуулыбку; она с ленивым любопытством наблюдает за скандалом.
«Постановка?» — мелькает мысль, но для постановочной сцена заканчивается слишком быстро: скандалистку выводит охрана. Фотографы меняются на спасателей чрезвычайной службы имени Карпмана, но для Колетт расклад остаётся прежним: она отрезана от художницы стеной из людей и вольна уйти. Так она и намеревается поступить, но сперва поднимает оброненную художницей шляпу и, по левому флангу обойдя войско поклонников, вручает её голубоволосой девушке в руки:
— Вы обронили. В качестве компенсации за свою грубость могу похитить вас и отвезти в более приятное место, — произносит она вместо извинений сложную формулу-шутку; дежурное предложение, за которым последует дежурное прощение — и дежурный отказ.

Отредактировано Colette Brandt (2021-10-17 18:32:27)

+2

6

Save me
You should never break me

Было бы проще, если бы в душе уже утихли все волнения и воспоминания. Реагировать на все выпады подчеркнуто-вежливо и безразлично не потому что так принято, а потому что уже отболело, отвалилось и отмерло. Было бы проще не жить еще в той истории и той историей. Пойти дальше, как будто люди - это бордюр или какой-нибудь камень. Ничего не значат и ни на что не влияют. Было бы очень круто отключить эмпатию и вовлеченность. Для кого-то это проще, для кого-то тяжелее. Для меня - неподъемная ноша. Для меня - каждый шаг вперед, это как тащить на своих плечах мешок с камнями. Каждый шаг "от" - минус камушек. Каждый шаг "от" - все легче и легче. Только кому-то достаточно сделать шаг, а кому-то и десять тысяч шагов будет мало.
Не все можно уместить во снах, выплеснуть красками на холст, запретить себе думать. Некоторые вещи проникли так глубоко в мозг, потому что верила и потому что не нужно было. Чьи-то слова скала, а чьи-то вода. Прибой лизнул монолит и откатил дальше по своим делам. Скала осталась сохнуть на солнце. Скала вся белая от соли.
от боли

Don't tell me you're sorry
Just say a thing to stop me

Вместо с Зоей из выставки вытаскивают и мои силы. Их на самом деле не так уж много. Все, что было, я принесла сюда, а теперь нет и этого. Только кукла на шарнирах не может опасть. Стоит, гордо подняв подбородок и не дает усомниться, что и в этот раз скала выдержит. Выдержит также, как и раньше. Как и всегда. Что ей дело до воды, которая не может даже себя в себе удержать?
Без-раз-лич-но.
Фотокамеры, улыбки, лампы - все светит и слепит. Люди смотрят так пристально. Я ощущаю, что вот-вот и сама закричу, как Зоя. Только на них всех. Потому что они - смотрят, шепчутся, думают, что все знают и понимают. Как бы ни так, ведь я сама - ничего не понимаю.
Психотерапевт говорил - чувствуешь начало панической атаки - дыши. Я и дышала. Изо всех сил. Из тех самых, которых не осталось даже на это. Секунды до истерики: три, два... последняя растягивается на вечность, и ее прерывают.
Девушка, которая так лестно отзывалась о коллекции опять возникает в поле доступа, как будто отодвигая весь нависший человеческий гомон. Лавину из чужого мнения. Опасность проходит рядом. Истерику разминировали раньше, чем она взорвалась. Надолго ли? Предложение звучит так четко в этом гомоне сливающихся голосов. Один к одному - мелодия. И только один голос выбивается над ними всеми, прислушиваюсь, даже не обдумываю, а просто живу по принципу: всегда говори  д а, как знать, куда приведет твое очередное "да"?
- Только, если там не будет прессы. Да и в принципе - людей. - Мой голос звучит тоже - как будто над чужими голосами, но он другой. Моя речь птичья...
Шляпа на голову, а в губах - сигарета. Я не любитель новомодных айкосов и прочих. Организатор как бы намекает - нельзя, а я и не спорю. Выхожу, как будто покурить. Всего-то на пять минут. Вот только это побег. Карета подана и даже двенадцати еще не пробило. Как и принца - не было... /кому он нужен в такие то времена?/

Give me a way to reach inside
And find the piece of truth
As I decay

За пределами галереи, в которой поддерживали температуру и влажность максимально подходящие для содержания картин, куда прохладней и ветреней. Обнимаю себя руками, но тут же вспоминаю о зажженной сигарете, пепел слетает вверх, оголяя красный огонек. Осторожнее: волосы горят не хуже разрушенных ожиданий.
- И куда мы поедем? - Спрашиваю между делом, как будто мы знаем друг друга тысячу лет. На деле, даже не знакомы. На деле: я прыгаю в очередную пучину, знакомиться с новыми чертами, ведь прошлые оставили от меня так много меня. Подумаешь, слегка потрепали. Разве это важно, когда впереди ожидается что-то еще более фееричное? Пытаюсь не думать о том, что все самое ужасное, что могло случиться - произошло. А все самое хорошее?
Допустим, я этого достойна.
Допустим, я подумаю об этом завтра. Или никогда. Но явно не тогда, когда сажусь в машину к незнакомке.
Пусть хоть кусок отгрызет - хуже уже не будет. Хуже - уже прошло и упало в воду. Пусть его заберет вместе с водой. Слова, обещания и планы. Не жалко. Не страшно. Миг - и вот глаза уже открыты.
Так бы и с душой. Чтобы в миг и там - никого, ничего и только предвкушение кого-то нового. Так бы и с душой....

Отредактировано Jadwiga Kowalski (2021-10-24 00:14:19)

+1

7

Услышав согласие, Колетт намечает кивок слабым движением головы, ни на сантиметр не опустив подбородка. Она выходит к стоянке, и в её спокойных движениях нет ни удивления, ни злости: любое предложение может быть принято, поэтому она старается никому и ничего не предлагать.
Но если предложила — исполняет.

Салон пропитан тишиной и запахом сигарет с ароматом вишни. Колетт нарушает безмолвие одним только словом:
— Пристегнитесь.
И Chevrolet Malibu бодро стартует с тысячи оборотов. Руки с невесомым уважением держат тонкое колесо руля, поворачивая его с аптекарской точностью; чёрная лента змеи, пожирающей свой хвост, обнимает её, прижимая к кожаному креслу. Колетт глотает вопрос о цели поездки, как резиновые колёса — серое полотно асфальта, и как тихий монотонный мотор, она долго хранит задумчивое безмолвие. Для баров час уже поздний, а для сна — в городе, который слышит шум океана, — ещё слишком рано. Сан-Франциско — мегаполис, который карабкается в горы, думает Колетт — и определяется с местом; закладывая курс под рост оборотов, она называет свою цель вслух:
— На холмы Твин-Пикс.
В салоне снова воцаряется тишина; какие бы ни были у художницы причины молчать, Колетт благодарна ей за то, что она становится вторым апологетом молчания в храме из стали, пластика и стекла. Красная морда Chevrolet Malibu вскрывает ночной воздух, холодными брызгами рассыпающийся по плавным линиям капота. Мимо проносятся другие машины и неоновые огни Сан-Франциско, которые отражаются в лицемерно-приветливых витринах его стеклянных глаз, сулящих все удовольствия мира и скармливающих мечтателям обман под едким соусом надежды. Колетт — не мечтательница, поэтому Chevrolet сбрасывает скорость только один раз — у неаппетитной горчично-жёлтой буквы M, — чтобы разбогатеть на два сфетофорно-красных пакета — с картошкой-фри для художницы и бутербродом — для неё, — и две колы, которые падают в чёрные кобуры подстаканников.
Серпантин уводит автомобиль вверх, и он наматывает на колёса ночную трассу, взбираясь на гору, а затем сбавляет обороты, чтобы с садистским медленным удовольствием проползти по асфальтовой петле, затянутой вокруг горла Твин-Пикс, и замереть у самой вершины холма. Колетт выходит и садится на резную скамейку. Внизу, от края до края чёрной пропасти под ногами, растягивается декорация сияющего разноцветными огнями города, переходя на горизонте в выбеленное отсветами прожекторов небо. Там эти огни что-то значат; они освещают путь, указуют его или уводят с пути. На вершине они кажутся бессмысленной чехардой световых пятен. Здесь есть только тишина и звёзды. Колетт Брандт дышит ночной прохладой и не спешит развернуть бутерброд или заговорить; она достаёт сигарету и прикуривает от зажигалки — ещё один огонёк в море огней.

Отредактировано Colette Brandt (2021-10-27 12:55:24)

+2

8

Пристегнись, звучит как будто мне должно быть не плевать на себя. Пристегиваюсь исключительно потому, что девушка об этом просит. Раньше - я была тем человеком, который напоминает всем о безопасности, но меня прежней больше нет. Хорошо, когда правильные люди находятся в правильное время дорогу к твоей двери. К моей двери, как будто, уже не ожидается никого. Заставить себя хотеть - вот главная необходимость, но я не могу даже этого. Каждый день по какому-то кругу. Каждый день бессмысленный бег в чужом колесе. Ради чего?
Точно не ради себя.
Зависла в том пространстве. В том времени. В тех ощущениях.
Шаг вперед - это подвиг, но я пячусь назад в привычное и приятное. В то пространство, где хорошо и спокойно. Темное, теплое место, а я картошка. Приблизительно к весне что-то прорастет во мне, или из меня - совсем не суть.
Вздыхаю. Ремень безопасности входит в паз и щелкает. При аварии я бы хотела вылететь головой вперед. Щелкнуло бы в последний раз и мир - погас. Вдыхаю.

Путь на холмы - как попытка бегства. Договор - не впускать третьих лиц. Бег по кругу. Ничего не изменится. Ничего, блять, не меняется.
Камень тянет вниз, душа рвется вверх. Быстрее бы уже, верно? Только страх сильнее. Желание если не жить, то хотя бы существовать еще один миг. Бессмысленный и беспощадный. Миг, в котором Я занимает свое место. Миг, в котором никому и ничего не нужно доказывать. Мир, в котором просто хорошо, что ты  с у щ е с т в у е ш ь.
Мне никогда не нравилось существовать. Проживая каждый мир боли, истончала себя. От пальцев к холсту - ток. От страданий к идее - миг. Хватаюсь за этот морок внутри себя и выплескиваю его на белизну ткани. Все, что было внутри меня, теперь висит на стенах. Боль превращается в деньги, деньги в наркотики, благодаря которым я глушу боль, чтобы на отходосах почувствовать себя еще хуже.

Попутно заезжаем за едой. Отвечаю пожелания на автомате, хоть совершенно не уверена, что в меня это влезет. Я понимаю, что организм принимает хоть что-то через раз. Тошнит от всего, как будто я опять - залетела.
Нет.
Точно нет.
После случайно беременности от Томаса последовало восстановление после срыва, смена таблеток и контроль каждый месяц. Большую часть я делала на автомате, какую-то потом уже помогал парень, а дальше... я откровенно забила. Прошедший месяц словно в тумане. Так оно и было, выныривала в реальность я крайне редко, чтобы посмотреть на себя, вспомнить, почему и от чего бегу. От кого.

Только оказавшись черт пойми где, до меня только дошло: а ведь я совершенно не знаю, с кем и для чего уехала. Путь ради пути преодолен, а дальше то что? А дальше огни города огромными паучьими глазами смотрят на нас, и тянутся улицами-лапами, но им не достать. Очередная сигарета. Очередная порция уязвимости по венам. Шепчу: - будешь убивать, делай это быстро.
Сама не понимаю шучу я или совершенно серьезна. Мне просто есть что сказать этому миру и я - говорю. Вот и все. Я говорю, хоть и могла промолчать. Хоть и могла выразить совсем другую мысль. Но зачем? Если все и так на поверхности. Есть время жить, есть - умирать, а есть, как сейчас, жизнь похожа на смерть и уже безразлично все. Именно потому меня нет на выставке. Именно потому я даже уверена, что огорчусь, если увижу рассвет.

+1

9

Колетт выпускает из плена полных губ сигарету, которую немедленно подхватывает рука, не позволяя упасть в густую неухоженную траву; на белом фильтре вишнёвой «раковой палочки» — отпечатки её вишнёвой помады. Аккуратно придерживая бумажный пакет, кусает бутерброд с сырным соусом и отмечает, что хлеб пережарен, а при изготовлении соуса явно не пострадал ни один сыр. Ночная дорога дышит в спину чёрными горелыми выхлопами автомобилей. Смрад карабкается по пологому склону на вершину, и она раздражённо выдыхает, будто не впускает в себя подобную отраву ежедневно, по несколько раз на дню, по доброй воле и собственному желанию. Во рту — терпкий искусственный вкус псевдо-соуса и пережаренного масла. Взгляд скользит по чёрной линзе небесного купола, впивающейся бледными стеклянными краями в пульсирующий светом Сан-Франциско; обходит её, напрасно пытаясь зацепиться за что-нибудь. Заглядывая в тёмную непроницаемую бездну над головой, она не чувствует ни сродства с небом, ни одиночества — ничего, кроме холода, от которого вкупе с неудобной позой слегка немеют пальцы; замечая это, она кладёт на скамейку бутерброд и как-то по-мужски зажимает сигарету зубами, грея руки в карманах.
Скучающие глаза обходят весь мир и возвращаются к художнице. Ядвига нескладная, несуразная: голубая бахрома печально качается на поникшей голове, робко выглядывающие из выреза короткого платья-кофты худые ключицы болезненно бледны, а бёдра покрыты мурашками; впечатление усугубляет кричащий макияж, ярким контрастом с тонкой неидеальной кожей и набухшими под ней узорами зелёных вен только привлекая к ним внимание. «Жалкая», — без тени жалости мысленно констатирует Колетт. Жалкая — это не чувство, а статус, на котором при известной небрезгливости можно заработать, разбудив во впечатлительных людях комплекс матери Терезы. Художница хорошо смотрелась бы в роли дочери бедной пьющей семьи в криминальном районе, который не сходит с новостных полос, радуя происшествиями журналистов и утомляя полицейских... Или в роли молодой вдовы со сложной судьбой. Ядвига заговаривает, не поднимая головы, и Колетт выпускает изо рта сигарету, внося свой вклад в замусоривание природы — не каждый день кто-то предлагает ей убить себя. Пока она переваривает удивление, в голову приходит мысль, что поведение, которое она ранее бездумно относила на счёт эксцентрики, переходит грань разумного: его нельзя объяснить ни лёгким сумасшествием, характерным для «творческих натур», ни опьянением от шампанского, — и вид художницы, ненормальный для зажиточной женщины, её странные манеры и шизоидное поведение наталкивают её на мысль, настолько простую и логичную, что она удивляется снова — второй раз за вечер — как не подумала об этом раньше.
Она поднимает голову Ядвиги за подбородок, поворачивая её к себе, и удерживает в таком положении, сдавливая нижнюю челюсть пальцами и слегка царапая кожу маникюром.
Ты обдолбанная? — В голосе сквозит брезгливость; Колетт пристально смотрит на художницу стеклянными глазами, в которых отражается город в низине и она сама.

Отредактировано Colette Brandt (2021-12-05 01:27:35)

+1

10

Мы заложники своей боли и своих ошибок. Бегаем белкой в колесе разочарований, даже не задумываясь о том, что все на самом деле может оказаться иначе. Просто мы привыкаем. Даже к жалости к себе - привыкаем и срастаемся с этой болью, страхами и неизбежностью. Уверываем в то, что ничего не изменить. Грабли остаются прежними, как и рельсы, по которым движется паровозик. Чух-Чух.
Нам всем не хватает чужого пинка. Здорово, хоть иногда, скинуть ответственность за свои действия и жизнь на кого-то другого. Постороннего. Пусть он разгребает наши проблемы и наши неурядицы, а мы посидим, посмотрим. А если посыпятся шишки, то будет кого обвинить. Верно? Если бы оно так работало. Даже если кто-то и примет на себя ответственность, то шишки упадут все равно на нашу голову. Увы.
Легко не бывает, а если неожиданно становится легко, то это ненадолго или, что чаще, мы просто еще не слышим надвигающуюся лавину. События скапливаются, скатываются и летят вниз со скоростью во много раз превышающую наши возможности. Не обогнать, не угнаться. По итогу нас откопают весной. Оттаем сами или с помощью кого-то, но уже не будем прежними. Все кости перелопачены, а что срослось, то уже неправильно. Ломать повторно? Да нет... кто-то скажет - я доживаю оставшееся мне. Какая-то глупость. Если поставил на себе крест - ложись в яму. Там хотя бы твое место. Это ведь правильно - занимать свое место. Правильно и честно. А если не готов умирать, то живи. Быстрее - живи.
Я уже устала. И от жизни, и от посмертия. И от смерти, которая бежит по пятам, только успевай делать шаг, пока не укусила за пятку. Вот и сейчас: какой хороший шанс умереть и тут облом. Смотря девушке в глаза понимаю, что убивать она меня не собирается. А жаль, я между прочим, уже даже морально подготовилась. Даже представила громкие заголовки на эту тему. Суицид или убийство? или Кто охотится за современными знаменитостями? И все в этом духе. Потому что... а почему бы и нет? Моя смерть вслед за мужем на фоне всеобщей истерии выглядела бы эффектно, загадочно и породило бы новую загадочную историю современного шоубиза. Даже замечталась, а потом - упала на землю больно ударившись самолюбием.
Пытаюсь отстранится, вырвать подбородок. На языке вертится: а тебя ебет? Нет, ну, правда, я что сюда приехала морали выслушивать? Вообще сейчас я уже плохо осознаю, зачем я согласилась на это путешествие. Всегда говори "да" в современных реалиях так себе забава. Но кое что мы не выбираем, оно просто случается. - Даже если так, какая разница? Или ты из этих... - кого "этих" предпочитаю не уточнять, а еще - отойти на расстояние, чтобы оценить ситуацию по возможности правильно. По крайней мере хочется верить, что я могу это сделать.
Дело не в том, что я приняла, сколько, и зачем после залила все алкоголем. Дело всегда было в самом главном - я не смогла отказать себе в проживании боли душевной, которая выворачивала меня раз за разом наизнанку. Бывает такое - что-то цепляет и тянет. А ты и отойти не можешь, чтобы больше не было и удержать не получается. Стоишь на обрыве и думаешь - зачем и нахуя? А, Ядвига, зачем тебе это? Или думаешь, что кто-то другой тебе скажет? Это так не работает. Ты и сама прекрасно знаешь.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » девочка, не молчи; подуй на ранку, пошепчи;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно