полезные ссылки
Это было похоже на какой-то ужасный танец, где один единственный неправильный шаг...
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 30°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
jaden

[лс]
darcy

[telegram: semilunaris]
andy

[лс]
ronnie

[telegram: mashizinga]
dust

[telegram: auiuiui]
solveig

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » многоэтажки укутались в свет закатный'


многоэтажки укутались в свет закатный'

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

amelia & aiden
- - - - - - - - - - - - - - - - - - -

summer 2013 // los angeles

https://i.imgur.com/Bbo50JT.png

+2

2

щёлкаешь выключателем, и коридор заполняется неровным жёлтым электрическим светом. ты морщишься от яркости, забываешь разуться и повесить ключи на крючок. в квартире стоит тишина, она кажется тебе сейчас густой и давящей. ты погружаешься в неё, идёшь из комнаты в комнату, нажимаешь на выключатели – все подряд. вязкая темнота отступает, свет прогоняет все мрачные тени, живущие по углам, но высвечивает беспросветное одиночество. через провалы оконных глазниц уличный сумрак проникает внутрь квартиры, ты так и не купила шторы – они не подходили к квартире или к самой тебе. тебе не нравится, что мир заглядывает к тебе в дом, но ты ничего не можешь с этим сделать. да и, видимо, не хочешь.

электрический жёлтый свет не успокаивает, но даёт ощущение безопасности. тебе нужно это ощущение безопасности. ощущение того, что жизнь, по крайней мере, у тебя продолжается, и что всё плохое осталось где-то там, на дорогах, где до сих пор возятся полицейские, пожарные и парамедики. ты видела во время работы многое, но мир и жизнь до сих пор не перестают тебя удивлять, каждый раз подкидывая ещё что-то более жуткое, вывернутое наизнанку. и каждый раз, как в первый, ты ощущаешь себя маленькой, уязвимой и потерянной. ты чувствуешь себя тем, кто каждый раз падает, пытаясь балансировать на краю.

ты падаешь, теряя опору под ногами. тебе не за что и не за кого уцепиться, поэтому ты цепляешься за электрический свет, заливающий маленькую квартиру. подходишь к окну, но не открываешь, чтобы не впускать громкие звуки улицы – улицы тебе на сегодня достаточно. вытаскиваешь последнюю сигарету из пачки, валяющейся на подоконнике. зажигалка скрипит, а руки у тебя трясутся, но ты этого даже не замечаешь. как ещё полчаса назад старалась не замечать хаоса, творящегося на улицах, где от перегретого солнцем асфальта шёл безумный жар, где огонь лизал перевернутые автомобили и тянулся своими пальцами к людям и где эти люди кричали, плакали и стонали вперемешку.

твоя форма пропиталась кровью, дымом, гарью и немного бензином. она неприятно липнет к телу, но не вызывает даже минимального раздражения. ты несколько раз щёлкаешь зажигалкой, крохотный – безопасный – огонёк облизывает край сигареты. первая затяжка не приносит привычного, ожидаемого облегчения. от никотина в горле дерёт, как будто куришь ты в первый раз. закашливаешься, отмахиваешься от ассоциаций, смешанных с воспоминаниями. там, на дороге, тоже был дым. незащищенные очками глаза щипало, вы давились этим дымом, вытаскивая на безопасные места пострадавших. ты не хочешь думать о паршивом дне. и не хочешь думать о нарушенных планах, которые у тебя может и были не очень особенными, но всё-таки были.

провести вечер не одной. привести кого-то в квартиру, наполнить её звуками и движениями. ты собиралась приготовить ужин и даже купила всё нужное. ты хотела, чтобы этот вечер стал логичным продолжением вашего не_свидания, странной, неожиданной встречи, спустя десять лет, проведенных порознь. но вместо ужина, вместо радостного не_предвкушения ты стоишь у окна, тушишь сигарету в пепельнице и думаешь, что зря ты рассчитывала на что-то нормальное – в твоей жизни такое не происходит ни-ког-да. работа или проблемы, или то и другое вместе всегда вносят свои коррективы в твои планы – или попытки составить какие-то планы, где подразумевается больше одного привычного тебе пункта ( просто пережить ещё один вечер ).

мир не обязан быть с тобой в согласии – и ты это знаешь. ты знаешь и то, что мир – вовсе не фабрика по исполнению твоих желаний. ты многое знаешь об этом мире, но каждый раз пытаешься расклеиться, когда сталкиваешься с ним и когда все твои задумки летят к чертям. ты так и не отмываешь руки, они перепачканы в чужой крови, и если ты ещё раз пройдёшь по дому, то заметишь, что на выключателях появились новые красные пятна. кровь всё ещё пачкает, хотя давно должна была высохнуть, корочкой стянуть кожу, но она почему-то всё не высыхает, всё размазывается по всему, к чему ты прикасаешься. избегаешь смотреть в зеркало – тебе кажется, что там ты сейчас ничего не увидишь. внутри ты ещё не уехала с той дороги, и крики людей всё ещё звучат в твоих ушах. ты знаешь, что та девочка, которую вы вместе с пожарным вытаскивали из покорёженной машины, не выжила. она умерла в госпитале, и врачи, наверное, уже позвонили её маме. ты не ездила с ней в больницу, но знаешь итог. ты всегда его знаешь, ощущение законченности в работе, которая не предполагает этого.

горло всё дерёт, ты наливаешь в стакан воду и незамысловатыми движениями собираешь себя в кучу. собираешь себя по разрозненными кусочкам – сколько бы лет тебе ни было, столько бы лет ты ни работала в полиции, чужая смерть продолжает тебя задевать. её невозможно игнорировать, и ты не пытаешься, пропускаешь её сквозь себя, лелея надежду, что однажды, ты повзрослеешь настолько / перестанешь быть человеком /, что научишься не замечать. смерть близко к тебе, и ты думаешь, что стоит, наверное, позвонить эйдену и всё отметить. но ты даже номера его знаешь, ты знаешь только адрес – и тебе, наверное, не стоит сегодня быть одной. эйден не задаёт вопросов – ни правильных, ни неправильных, и с эйденом можно не бояться быть собой – слабой и уязвимой, можно не бояться расклеиться и разломаться. но только… это не честно по отношению к нему, и ты всё ещё – всё ещё – думаешь, что справляться со всем в одиночку – не такая уж и дурная привычка.

ты садишься на стул, опираешься рукой на обеденный – единственный в этой квартире – стол. время теряет свою реальность, она размывается, растягивается и растворяется одновременно. взгляд выхватывает детали, но не акцентируется на них. ты потеряла часы и сейчас вместо них на руке белая полоска – белей всей остальной кожи, не покрывшейся нормальным загаром даже под калифорнийским солнцем. на столе валяются счета и пара записок, нацарапанных второпях – какие-то номера телефонов без подписи, даты – тоже без подписи и выхваченные случайно имена. на холодильнике висит список продуктов, который ты забыла вчера убрать. он прикреплен ярко-жёлтым магнитом-смайликом. на подоконнике валяется пустая пачка от сигарет, а дверца шкафа раздражающее приоткрыта. ты сидишь на стуле, не концентрируясь ни на чём конкретно, забывая, что до прихода эйдена хотела или пыталась – что в принципе одно и то же, если говорить о тебе – собрать себя в кучу.

от звонка в дверь даже не вздрагиваешь. поднимаешь на ноги и обреченно идёшь в коридор, уже там замечая, что так и не разулась. открываешь дверь – щёлкаешь замком, который закрыла скорее автоматически, чем осознанно. – привет, - голос сел и охрип, и тебе понадобился целый один эйден, чтобы понять: ты не только не разулась, ты ещё и не переоделась и всё ещё в кучу не собралась. – сегодня был паршивый день, - ты говоришь, лишь бы не молчать и не объяснять с порога, не окунаться снова с головой в тот хаос, в котором ты провела практически весь день. ты не говоришь ему “заходи”, как не говорил тебе это и он. ты это подразумеваешь, и эйден тебя понимает. эйден понимал тебя тогда и понимает сейчас, и если ты задумаешься об этом, то или расплачешься, или испугаешься – ты не привыкла и не знаешь, что с подобным уровнем взаимопонимания делать. ты молчаливо приглашаешь его в квартиру и, едва успев закрыть за ним дверь, обнимаешь его, снова забывая, что ты вся перепачкана. тебе просто нужно, чтобы он обнял тебя в ответ. тебе это нужно. тебе нужно его тепло – и можно обойтись даже без понимания. ты обнимаешь, а потом так же внезапно отстраняешься, как будто в смущении, но на самом деле нет – ты просто боишься расклеиться окончательно. паршивый день ещё не закончился и у него есть все шансы стать ещё паршивее – ты не любишь расклеиваться и редко / практически никогда / позволяешь себе это сделать.

+1

3

ты скажешь, что после ее ухода ничего не изменилось и будешь прав. диван остался таким же невзрачным как и был, неопределённого цвета, то ли серого, то ли голубого. это никогда не было важным. в твоей комнате не прибавилось света и воздуха, окна все также плотно закрыты, а шторы скрывают время суток. ты продолжаешь спать без белья и выходить из дома только чтобы сдать вещи в стирку. все, кроме той рубашки, которую надевала амелия. все таки есть в тебе что-то от романтика, только обычно все свои романы ты крутил с цифровыми кодами, так тщательно выстраивая отношения, что даже не путался в именах. это стало привычным за много лет, жизнь не казалась тебе скучной, а цифры всего лишь цифрами, они были живыми, сыпались перед глазами стройными рядами, тонкими красивыми линиями, даже во сне. они отражались и в ее глазах, когда она наблюдала, не вникая, находясь рядом с тобой и далеко одновременно. когда он ушла, ты сказал себе, что не будешь больше возвращаться к прошлому, она показала тебе себя настоящую, открылась, не задумываясь, откровенность за откровенность. и у тебя не было ничего более естественного, чем в тот день с амелией. ничего более настоящего.

ты куришь, выпуская полупрозрачный дым через тонкий просвет между шторами. ты не знаешь который час, ты на секунду задумываешься стоило ли ее удержать. взять за руку, затянуть обратно в постель. нет, это все не про вас. и ты улыбаешься, прикрываешь глаза и расслабленно выдыхаешь, тебе хорошо, хорошо от осознания, что с ней не нужно притворяться. в двадцать ты просто не парился, притворство, лесть, все эти множества масок, угодных для других, все, чем пользовались те, с кем тебе приходилось общаться, смешили тебя, а в тридцать ты казалось бы должен был понять, что порой это необходимо, но нет. не с ней. с ней ты просто не сможешь играть и дело вовсе не в неё офицерской форме, не в ее прямом взгляде, лишённом всякой доли смущения и неловкости, дело просто в ней. и то, что между вами нет ни капли лжи, нет ширм, нет границ, никаких слоев, под которыми хочется спрятать мнимые недостатки - это то, что заставляет тебя покрываться мурашками и невольно пытаться стереть их ладонями с предплечий. она и тогда вызывала дрожь тем как за остротой и дерзостью скрывала беспомощность, а потом тянулась к тебе, тонкими руками, холодными пальцами.

ты тушишь самокрутку в пепельнице. ты обещал себе не возвращаться в прошлое, но они так тесно переплетены. ее волосы на подушке, шрамы под твоим взглядом, под ладонями, влажные от поцелуев. все это было правильно, так должно было случиться. порой правильность не отталкивает, она заводит, хочется ещё, повторить, позвонить. на тебя это не похоже. но вы не попрощались, значит будет следующая встреча и это тоже правильно, не потому что это где-то написано, не потому что навязано, дОлжно, это не правильность, которая давит на тебя сводом законов или моралью - эта правильность внутри тебя, возбуждающая, будоражащая. ты чувствуешь, как от неё тебе становится жарко и распахиваешь шторы, свет ударяет в лицо, ты щуришься, но не отворачиваешься. она сейчас где-то там, занята своей работой, серьезной и опасной работой, почти такой же, как у тебя. усмехаешься, - нет. твоя работа давно уже не так опасна, как раньше, ты перестал рисковать. сегодня у тебя есть несколько мелких заданий для самого себя, то, что ты давно хотел сделать и один проект - красивый, масштабный проект. ты хотел бы показать его амелии. но не в зачатке, а когда он будет готов, когда ты добавишь все детали, внесёшь последний штрих и подставишь подпись. вот тогда ты сможешь продемонстрировать, что умеешь работать не только с цифрами. ты должен увидеть ее лицо, как губы дрогнут в улыбке и ты тут же сделаешь шаг - не дашь ей ничего сказать, неважно что она скажет, на самом деле, - неважно.

но до этого у вас ещё есть время, много времени, ты о нем не задумываешься, ты не строишь планы, ты просто знаешь, что оно есть. ты все также ни за чем не гонишься, когда-то гнались за тобой, а ты убегал, путал следы, менял билеты, не сидел на месте. теперь ты не только не гонишься, ты и не бежишь. произносить это вслух странно, непривычно. словно ты настолько состарился, что не можешь поднять зад с любимого продавленного кресла. но ты ещё очень даже ничего и надо сказать спасибо своему однажды принятому решению остепениться, иначе она позвонила бы не в твою дверь, ей открыл бы кто-то другой и чем бы это обернулось неизвестно, но у тебя бы точно появился шанс пожалеть о несделанном.

ты собираешься не торопясь, за стенами твоей душной квартиры не лучше, все та же жара, даже ближе к вечеру она отступает, нехотя, вальяжно, отползая за дома, в узкие улочки и оседая там, заставляет уставших жителей лос-анджелеса прятаться по домам с кондиционерами или барам с холодным мохито. ты слышишь полицейские сирены и думаешь об амелии. как быстро сменяется фокус внимания с людей за стеклянными стенами, сжимающих запотевшие бокалы, украшенные зелёными листочками мяты и дольками лайма, на дорогу, где проносятся полицейские машины, яркий свет бьет в глаза, ты останавливаешься, думаешь, что взгляд выловит ее где-то на пассажирском сиденье, что-то промелькнёт…

теперь тебе не нужно представлять кем она стала и не нужно думать о том, что может случится с ней каждый день, хотя бы даже в эту самую минуту. она бы попросила избавить ее от волнений, это ведь просто работа, как и твоя. звуки сирен удаляются и ты снова смотришь через стекло на полупустые бокалы, на девушку, беспечно болтающую ногой в расстёгнутой босоножке, официантку с бейджиком с именем, крупными оранжевыми неровными буквами и вышитым на форме названием кафе - весна. забавно. весной дышалось бы легче. но это неважно. важно то, насколько вы отличаетесь от этой девушки за столиком и ее парня напротив, внимательно изучающего счёт, скрывая неловкость в банальном жесте - поправить очки, за душку, потом провести пальцем по переносице. надо же, как давно ты не наблюдал за людьми, как давно не замечал каких-то деталей в них, все эти мелочи, сейчас они бросаются в глаза, кажутся такими нелепыми и милыми одновременно. хорошо, что вы не такие. в голову снова лезет это слово - правильно. странное слово и его значение для тебя свое, не общепринятое. только ваше правильно или только твоё. остаётся какой-то невесомый страх объединить себя с амелией, ты его почти не ощущаешь, но он есть. ты просто хочешь, чтобы встреча через десять лет, стала началом чего-то. но придавать этому форму, наделять чем-то, ты не хочешь. пусть остаётся как есть.

и сегодня у тебя свидание. свидание, которое вы оба не хотели бы так называть, все равно, что поставить клеймо, сразу к чему-то обязывает. просто ты снова сегодня увидишь амелию. и как все это будет, с цветами, ужином, платьем и костюмом? о нет. ты оставляешь позади кафе весна и парочку с бокалами мохито, тебе нужно успеть заскочить в пару мест, повидаться с заказчиком, показать наброски того самого проекта. сроки позволяют не спешить. и ты все же хочешь купить цветы. хоть и сложно представить ее с ними, лучше в твоей рубашке, с расстёгнутыми пуговицами, чтобы видеть шрамы, чтобы прикасаться к ним, чтобы ощущать запах ее кожи…

уже успевает стемнеть, когда ты приезжаешь по адресу и вылезаешь из такси с букетом цветов. сказать честно, ты чувствуешь себя глупо. букет довольно скромный, ничего лишнего, никакой бумаги и травы, просто три бардовые розы. но тебе все равно неуютно, уже несколько раз ты умудрился уколоться, хотя шипы обещали обрезать. надеешься, что это стоило того. ты ничего не ждёшь, не вечерних платьев, не шикарного ужина, не свечей и подобных атрибутов, скорее они наоборот показались бы лишними. опять же - все это не про вас. ты звонишь в дверь, как-то неуклюже держишь цветы, также неуклюже улыбаешься, пока дверь не открывается. а когда она открывается, улыбаться тебе уже не хочется.

- привет, - тихо, заглядывая ей в глаза, уже в квартире, когда машинально толкаешь дверь, но амелия закрывает ее сама и тут же оказывается совсем близко, от неё пахнет дымом, ты замечаешь что одежда испачкана, на щеке след гари. - что случилось? - ты спрашиваешь и через секунду ненавидишь себя за этот вопрос. у неё был паршивый день, разве этого не достаточно. ты забываешь, что в руках у тебя эти дурацкие цветы, вся ладонь уже исколота, потому что ты сжимаешь за спиной у амелии. касаешься губами ее волос, улавливаешь запах крови. тебе хочется ощупать ее всю, понять не ранена ли она, с трудом себя останавливаешь, с трудом позволяешь ей отстраниться. 

- эй, - протягиваешь руку, стираешь с ее подбородка размазанный след, наверное был пожар, или авария. может быть те сирены, которые ты слышал, те машины, может быть в них все таки была она. - все будет хорошо, - самая дурацкая [нужная] фраза из всех, хуже, чем этот дурацкий букет, который ты кладёшь куда-то на полку для обуви и сразу о нем забываешь.

- приготовить тебе что-нибудь? - ты проходишь на кухню не спрашивая, везде горит свет, ты не выключаешь, значит ей так было нужно, так легче. под ним ты видишь ярче все отпечатки сегодняшнего паршивого дня, они тебе не нравятся. - давай-ка переоденемся для начала, - ты возвращаешься к амелии, наклоняешься, мягко целуешь в губы, почти не ощутимо, расстёгиваешь пуговицы на рубашке. от неё пахнет табаком, хочется снова поцеловать. - у тебя наверное пустой холодильник, - говоришь почти шепотом, касаясь ее кожи, вытягиваешь рубашку из брюк, прижимаешь ее крепче. пусть почувствует, что ты рядом, фокус внимания должен переключиться, у тебя же получилось сегодня. больше ничего не нужно, никаких слов, только немного времени, чтобы дать ей оттаять, разрешить себе не думать о том, что произошло, что так засело в голове, что она до сих пор видит перед глазами. немного времени. посмотри на меня. молчаливая просьба, только прикосновениями, своим теплом ты удерживаешь ее рядом. никакого давления, никакой жалости. ты ее отвлекаешь, улыбаешься в недопоцелуй, переплетаешь пальцы, кладешь ее руку себе на плечо. это как танец без музыки, по шее пробегают мурашки - предатели. ты в ее доме, ты здесь чужой, но почему-то чувствуешь себя абсолютно комфортно, своим, как и она в твоей пустой словно и нежилой квартире.
[LZ1]ЭЙДЕН ДЖОЕЛ ПИРС, 30 y.o.
profession: архитектор вирусов; [/LZ1]
[NIC]Aiden Joel Pierce[/NIC]
[STA]system overloaded[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/XU5ByHc.jpg[/AVA]
[SGN]https://i.imgur.com/Ykm3Ggi.gif[/SGN]

+1

4

в груди как будто застывает огромный снежный ком. и он растёт и растёт внутри тебя, проникает своими снежными холодными пальцами так глубоко, что возможности вытащить его оттуда уже никогда не предвидится. ты подаёшься к эйдену ближе. от него успокаивающее пахнет домом. не знаешь, почему домом. вы никогда не жили вместе, ты его даже и не знаешь — что между вами было? какие-то жалкие мгновения десять лет тому назад да ночь, проведённая в его квартире. вы спали, обнимая друг друга, и ты, совершенно по-детски, жалась к нему, ища тепла и заботы. тебе хочется жаться к нему и сейчас, просить, чтобы обнял и, наверное, поцеловал. коротко и быстро. чтобы его горячие губы накрыли твои, заставив забыть об этом паршивом дне, проведённом под палящим солнцем. тебе хочется, но ты не просишь. только бестолково открываешь и закрываешь рот. так делают рыбы, ещё наполовину живые. ты видела как-то, сейчас точь-в-точь одна из таких.

идёшь следом за ним, как прилипчивое изголодавшееся по ласке бездомное животное. шагаешь едва слышно, так и не сняв перепачканные водой, грязью, кровью и бензином ботинки. наверное, их проще будет выбросить, чем отмыть. неловко переступаешь с ноги на ногу — слова эйдена до тебя не доносятся. вернее… ты слышишь, но никак не можешь взять в толк, о чем он говорит. не можешь вспомнить, что вы договаривались об ужине, и ты должна была что-то приготовить. на холодильнике всё ещё висит список продуктов, написанный красной гелевой ручкой — другую ты не нашла и не то чтобы активно искала. смайлик-магнитик весело улыбается: ему плевать на то, что происходило весь день. он даже не живой. просто вещь, купленная в магазине за пару долларов.

опираешься на рабочий кухонный стол, бездумно глядя куда-то в пустоту пространства. с силой прикусываешь губу — как будто планомерно пытаешься её прокусить. тебе нужно собраться с мыслями. сколько таких дней в твоей жизни было? нескончаемое множество. вы постоянно попадаете на подобное. на трассах часто случаются масштабные аварии. ты знаешь, в одну такую попала ты сама. и внутри потом всё ходило ходуном от ужаса, волнами поднимающемуся откуда-то из самой глубины. ты почти тогда не пострадала: только голову разбила, когда раскрылась подушка безопасности. заботливый и внимательный врач наложил швы, заклеил лейкопластырем и отпустил домой, заставив пообещать, что приедешь снять швы. ты не приехала. тебе их сняла дома мама, она приезжала погостить. и она же варила тебе глинтвейн, чтобы привести в порядок. не помнишь вкуса, но помнишь, что пальцы, держащие кружку, согрелись. стали горячими — такими можно было растопить какой угодно ком в груди, если распахнуть её, раздвинуть рёбра и сжать его. ты так не делала. просто пила горячий глинтвейн и рассказывала всякие глупости, что приходили на ум. твой способ защищаться от жестокости этого мира. всего лишь городить глупости…

снова подаёшься к эйдену ближе, послушно подставляешься под его руки. он расстёгивает на тебе рубашку, и прохладный воздух лижет оголенную кожу. он уже всё видел. уже видел тебя — со всеми этими шрамами, какими-то редкими царапинами и гематомами. цепляешься за его одежду, сминаешь её в руках. поцелуй ласковый и тёплый, и от него почему-то ещё сильнее хочется плакать. шмыгаешь носом, уговаривая себя собраться в кучу. в прошлый раз, тогда, десять лет назад, ты металась в кошмаре, а он тебя будил. успокаивал. в этот раз не хватает разреветься, тычась совершенно по-глупому ему в шею, потому что на большее тебе не хватает роста. оставленная и вытащенная им из брюк рубашка задирается, когда ты всё же льнёшь к нему, ластишься брошенным котёнком. отстраняешься на какое-то мгновение, ловко запрыгиваешь на стол и снова тянешь его к себе. от него тоже будет пахнуть гарью, кровью и бензином. так пахнут пожары и массовые дтп с большим количеством пострадавших. так пахнешь ты, проведя весь день на месте происшествия.

обнимаешь его за шею, притягивая к себе так близко, как только можно. губы находят его. это помогает не думать. не вспоминать и не впадать в жалкую и бестолковую истерику. ты не впадаешь в истерики с восемнадцати лет. тогда, казалось, выплакала абсолютно все слёзы. он не знает, что тебя изнасиловали, ты тогда ему не сказала. он мог только догадываться, почему было так страшно, когда касаются. сейчас уже не страшно: те грубые прикосновения, стремящиеся причинить боль и только боль, ты давно забила прикосновениями ласковыми. тяжело и прерывисто дышишь куда-то ему в рот, закрываешь глаза, чтобы не видеть заботы. её достаточно чувствовать. на самом деле, эйден не обязан с тобой нянчиться. и ты говоришь тихо: — если ты захочешь уйти, я пойму, — вы договаривались на другое. на ужин — пусть даже не романический, потому что романтического в тебе мало, хоть тебе глубоко в душе это и нравится. лишенная первых и трепетных отношений ты всегда подсознательно хотела, чтобы за тобой ухаживали. чтобы носили цветы, говорили чертовы комплименты, даже если правды в них не так уж и много. чтобы приглашали на свидания: в кино или кафе, как всех остальных. но тебе не досталось этого в подростковом возрасте — сейчас можешь смело признаться хотя бы себе, что джеку ты никогда не была нужна, — не достаётся этого и сейчас. твой уровень — это целоваться на кухне после тяжелого рабочего дня и вяло думать, что эйден принёс цветы.

цветы ты заметила. бордовые розы. наверняка он исколол себе все руки, а ты даже не сказала спасибо. и ужин ему ты тоже не приготовила. трёшься носом о его щеку, заставляешь себя сконцентрироваться на дыхании. истерики — это что-то про подростков. ты давно выросла. — на трассе была авария, — говоришь отрешенно и спокойно, словно обсуждаешь с ним погоду за окном. — много пострадавших и погибших. мы весь день вытаскивали людей из-под завалов, — и асфальт под ногами плавился от слишком яркого солнца. вы молились о дожде. ты молилась о дожде. ну хотя бы о капле. но калифорнийский бог вас не услышал. боги никогда и никого не слышат, а вы всё равно им молитесь. глупо. — там были пожарные и врачи. они ещё работают, — а ты цепляешься за его рубашку, чтобы чувствовать хоть что-то реальное под руками.

снова судорожно вздыхаешь, как будто в действительности, несмотря на все старания, сейчас разревешься. когда-то ревела, уткнувшись в грудь отцу, а он крепко обнимал, понимая: от разбитого сердца лекарства не существует. его не придумали до сих пор, и ты так и ходишь с залатанным кое-как сердцем. — было жарко, и все хотели пить. они все просили пить, — продолжаешь ему пересказывать, стремясь освободиться от мыслей. от воспоминаний. это не в твоих привычках, обычно ты молчишь. но сегодня рискуешь рассказать. просто чтобы не заплакать. но слёзы всё равно, как будто сами по себе, начинают течь по лицу. — я видела такое один раз, когда только начинала работать, — там ещё была женщина с мальчиком. она кричала, а он жался к ней. потерянный. одинокий. потом оказалось, что в несколько раз перевернувшейся и попавшей под колеса грузовика машине была её сестра, мама этого мальчика. она захотела поехать со своим вторым мужем. и не выжила. автомобиль её сестры просто отстал — их оттеснили в заторе. на них не было ни одной царапины. из той машины нечего было хоронить.

замолкаешь, тебе не стоит вешать на него собственные проблемы с восприятием жестокости этого мира. всхлипываешь, едва ли замечая это, шмыгаешь носом и всё же тычешься ему в шею лицом. пачкаешь гарью, оставшейся на щеке. тебе нужно умыться, переодеться и привести себя в порядок. это не так уж и сложно. на самом деле, не так уж и сложно. переключаешься, как по щелчку пальцев, поднимая на него лицо: — в холодильнике есть продукты, я всё купила, просто не успела приготовить, — если он решит проверить и отойдет от тебя хоть на шаг, ты совершенно точно впадёшь в грубую и некрасивую истерику. надеешься, что он не отойдет. продолжаешь цепляться, оставляя на одежде смазанные розово-красные полосы крови. — я хотела уйти со смены пораньше, — а вернулась буквально перед самым его приходом. кто так делает? кто так встречает гостей?

когда ты жила с родителями, они всегда готовили всё заранее. уборка, готовка, приличная одежда. тебя вечно заставляли переодеться: обычно ты носила перерастянутую и вылинявшую от многократных стирок футболку с фанатской надписью red socks и короткие шорты. в этом было непринято встречать гостей. в том, в чем ты ходишь здесь, тоже гостей встречать не принято, но выбрать что-то другое ты не успела. — прости, — что всё так скомкано. вы знакомы слишком мало, чтобы позволять себе подобное. тебе, наверное, стоит перестать за него цепляться. с усилием разжимаешь пальцы, шепчешь снова: — прости, — в этот раз испорченную одежду. тебе даже нечего ему предложить надеть: у тебя в квартире нет мужских вещей. разве что несколько отцовских рубашек, но те выношены уже давно самой тобой.

вытираешь слёзы рукой — невинный и детский жест, судорожно всхлипываешь, заставляя себя собраться в кучу. сделать это проще, чем тебе кажется. той весной, когда отказывалась от наркотиков, было не в пример тяжелее. впрочем, тогда за тобой стояли родители, готовые подхватить в любую секунду. сейчас за тобой нет никого. но впереди тебя есть эйден. упираешься лбом ему в лоб, закрываешь глаза. просто чтобы не смотреть в глаза ему. — я буду в порядке, — скорее всего. ты всегда в порядке, потому что по-другому не может быть. и тебе надо бы оттолкнуть его от себя, включить холодную воду и умыться, а потом снять с себя испачканную одежду. перед ним можешь не стесняться. да ты уж и давно не стесняешься в принципе. — если будем готовить вместе, справимся быстрее, — переводишь разговор в безопасное русло. говорить о еде проще, чем о том, что видела или чувствуешь. снежный ком в груди не тает. если затащить эйдена в постель, растает? надеешься, что растает. во всяком случае, можно попробовать. вся твоя жизнь — сплошные эксперименты, нацеленные на поиск того, что поможет. иногда от них становится только хуже. но сейчас ты так не думаешь. не будешь к нему привязываться, вам обоим — ты хочешь думать об этом — не нужны серьёзные и долгосрочные отношения. вы просто для них не созданы. люди-скитальцы. по крайней мере, ты уж точно.

+1

5

ты не привык к задушевным разговорам, тебе это всегда казалось чем-то коробящим, чем-то ненужным. когда лезут в душу, человек ломается, в нем рвётся что-то, выпуская наружу слабости, которые он вовсе не хотел открывать, лишние подробности, слезливые, сжимающие в тиски все внутренности - отвратительное чувство. тебе оно знакомо, к сожалению. но это было давно, в том детстве, о котором ты забыл. есть и другой вариант - лезут в душу - не говори правду, ври напропалую, приукрашивай, добавляй красочных подробностей, ври, и с каждым словом будет легче и увлекательнее. этим вариантом ты и начал пользоваться, охотно заговаривая зубы приятелям, малознакомым таксистам, девчонкам в мотелях, каждая из которых норовила заделаться психологом. в твоих словах никогда не было правды, целой правды, той, которая режет по нутру. поэтому задушевные разговоры не твоё. и вытягивать из амелии ты тоже ничего не будешь, вам никогда не было это нужно, вас соединило молчаливое присутствие рядом друг с другом и понимание, не требующее доказательств, долгих бесед, ковыряния в прошлом, вам не были нужны подробности, детали, боль она не сложная, она просто есть - во взгляде, в прикосновении, в застывших на тебе шрамах, зачем ей подтверждение, если она очевидна. и тебе достаточно того, что амелия не отстраняется, она идёт за тобой, она касается тебя, не убирает твои руки, не отворачивается. сейчас она слабее и уязвимее, чем в тот день, когда пришла к тебе, как к возможному свидетелю преступления, пришла работать, а осталось на ночь. и эту уязвимость ты удерживаешь в руках, целуешь мазком щеку, где-то возле уха, касаясь волос, пропахших бензином. ты можешь догадаться, что произошло, что ей пришлось увидеть, с чем столкнуться. ты не знаешь, первый это раз или такое уже случалось, но ты можешь понять - это не просто, своя боль всегда легче, чем чужая. ты всегда терпеливее к своей боли, ты знаешь как унять ее, как переключиться, чужая боль - совсем иное, ее не прочувствуешь, она вызывает ужас и панику и яркое почти физически ощутимое желание помочь и беспомощность одновременно.

ты ведёшь и прислушиваешься к ней одновременно, не делая резких движений, слегка прищурившись в своей манере, стараясь не терять этой связи, касаться, пусть почти не ощутимо, пальцами, губами, пользуясь ее доверием и тем, что сейчас ты ей нужен. а она нужна тебе. вот так просто и так правильно, по-твоему правильно. может быть и те бардовые розы на полке для обуви тоже правильно и позже вы оба вспомните о них, но пока ты чувствуешь ее дыхание на шее, оно щекочет и ты невольно улыбаешься. и это не кажется тебе неуместным. ты пришёл без груза тяжести, не принёс с собой ворох проблем, ты пришёл, чтобы ее увидеть, и увидел и понял, что в тебе нуждаются, в банальном тепле, в физической близости, в ощущении, что рядом есть человек, за которым можно укрыться на эти несколько минут слабости. вряд ли она их часто себе позволяет. поэтому ты даёшь и берешь, помогая ей хоть немного расслабиться. она ловко запрыгивает на стол, а ты влекомый ее руками, подходишь ближе, проводишь ладонями по ее бёдрам, стягиваешь с ее плеча рубашку, такое знакомое острое плечо. целуешь, прижимаешься щекой и снова целуешь. ее вопрос тебя смешит. но ты поднимаешь глаза и смотришь на неё без улыбки. разве можно захотеть уйти от неё. дотрагиваешься пальцами до волос, заправляешь за ухо, вдыхаешь ее запах, он перемешан со всеми запахами этого дня, ее дня, она вся в его отпечатках, но ты хочешь его вдыхать. разве она ещё не поняла, что ты не тот, кто ждёт романтических ужинов при свечах, не тот, кто играет по установленным правилам, не тот, кто будет чего-то требовать и, разочарованно вздыхать, не получив желаемого. разочарование - слишком близкое к тебе понятие, это буквально ты сам, самое большое разочарование для своих родителей. так что ничего и никто тебя разочаровать не может. ты хочешь остаться. и показываешь это без слов, так у тебя получается лучше, привычнее. она поймёт.

как и ты, слушая как амелия говорит об аварии, не пропуская через себя, но позволяя картинкам встать перед глазами, касаешься ее груди, даже белье испачкано в гари. шрамы. странно, но сейчас ты даже не можешь представить, что будешь прикасаться к другой женщине, настолько идеально для тебя то, что ты видишь. ты просто слушаешь, тебе не нужно кивать, успокаивать, она ждёт не этого. ты просто должен не отпускать и ты не отпускаешь.

ты никогда не видел смерть так близко, не слышал душераздирающих криков, все что ты знал о смерти - это похороны матери. ты даже не видел ее тела. смерть тебя не пугала, было время, как раз напротив, ты играл с ней, нарывался, а потом тебе стало все равно, наплевать, ты рисковал, последствия тебя мало волновали, были деньги, азарт, постоянно в движении. ты ведь совсем недавно начал ценить жизнь, сам не зная почему, в ней ведь не было ничего интересного. а сейчас есть она, надолго или нет - не имеет значения. если что-то и поменялось в твоей жизни, то только не привычка жить одним днём, сегодняшним днём.

амелия продолжает говорить, цепляться за тебя, а тебе хочется снять рубашку с неё и с себя, прижать ее крепче, пропитаться ее запахом. невозможно быть сильной настолько, чтобы не замечать, отгораживаться, держаться в стороне. она выбрала не ту работу, где такое возможно. ты мог бы поменяться с ней на время, отдать ей свой ноут, свои цифры, они не страдают, даже будучи живыми для тебя, они гибкие и податливые, они построятся так, как ты захочешь, всего лишь парой кликов мышкой. они не будут просить о помощи, а ты всегда сможешь сменить код, изменить направление, поставить лишний ноль или единицу и готово, просто переставить местами, как на шахматной доске. ее работа не игра в шахматы, она дрожит, не замечая дрожи и не замечая слез, а они все таки пробиваются, соскальзывают по щеке, ты стираешь их, также незаметно, не отводя взгляда. ты не знаешь, что она чувствует, как сильно засела в ней эта авария, лица, голоса, искореженные машины, тела. невольно сглатываешь, облизываешь губы, когда она говорит про жару, про жажду, мучившую пострадавших людей. на мгновение тебя колет чувство вины, что ты не был там с ней, но что бы ты сделал, не приспособленный, ничего не знающий о поведении в подобных ситуациях, дилетант, ты бы только мешал, а ещё возможно тебе было бы жутко. как бы ты себя чувствовал сейчас на месте амелии, едва ли также спокойно, пусть это даже только видимое спокойствие.

хрупкая, израненная, сильная девочка. ты гладишь ее по волосами, твои пальцы влажные от ее слез, на рубашки следы прикосновений, жирные пятна бензина, чёрные разводы от гари, тебе все равно. ты целуешь ее волосы, ее руки. вряд ли что-то может заставить тебя сейчас от неё отойти. уж точно не холодильник. мягко усмехаешься, задерживаешь взгляд на ее глазах, беззвучно произносишь имя. а потом прижимаешь к себе, прячешь, укрываешь.

- перестань, - тебе не нужны извинения, и ужин тоже. все это пустое, не к спеху. настолько неважное. ты вспоминаешь девушку в расстёгнутой босоножке, всю беспечность ее позы, бокал мохито, зажатый в тонких пальчиках. бледно-голубой галстук ее парня и на контрасте ярко-розовый лист меню. как хорошо, что вы такие разные, разные во всем, правильно разные.

- не надо, - ты не можешь ничего с собой поделать, умиляешься ее по-детски очаровательным жестам, тому необходимому проявлению слабости, по-женски мягкому, все также вызывающему мурашки. вы зависимы от обстоятельств, вы больше не подростки, для которых актуальным было только одно - бежать и как можно дальше. вы заложники, добровольные заложники системы, а внутри неё невозможно строить планы и на что-то рассчитывать. воспринимай как есть, цени, что есть. ее лоб упирается в твой, зрительный контакт потерян, крупицы смущения, это тебя тоже умиляет и ты целуешь ее, привлекая к себе, чуть более настойчиво, чем раньше. ты хочешь, чтобы она расслабилась, забыла про все эти извинения, про продукты в холодильнике.

- я знаю, - конечно она будет в порядке, через час или через пятнадцать минут, а может быть утром, когда откроет глаза. будешь ли ты ещё здесь? может быть.

- конечно, сегодня мы все будем делать вместе, - ты щуришься от яркого света, все таки ты к такому не привык, в твоём полумраке тебе комфортнее, поэтому включаешь свет над вытяжкой, а верхний выключаешь, пока тянешь амелию за собой в ванную. снимаешь с неё рубашку, окончательно, расстёгиваешь белье, за бретельки опуская с плеч, все куда-то падает, вам под ноги, а ты уже наощупь включаешь воду, стягиваешь через голову рубашку, волосы цепляются за пуговицы. вы помогаете друг другу, одежда комом собирается под ногами и остаётесь только вы, обнаженные, открытые, немного замёрзшие от самого ощущения наготы. сделаешь шаг - и больше нет расстояния, ни одного миллиметра, только ее дыхание и твоё, за тобой приоткрытая дверь, сквозь неё еле слышен затихающий шум улицы. и тебе с одной стороны хочется отойти, чтобы посмотреть на неё, а с другой - ты не можешь отстраниться, под твоими пальцами алеют ее шрамы, на губах остаётся вкус табака. ты хочешь ее до невозможности, и это уже не скрыть, да и зачем. все же так очевидно.

ты затягиваешь ее под струи воды, в мгновение по телу проходит дрожь, слишком горячая, и в твоих горячих пальцах умещаешься ее ладонь, ты кладёшь ее себе на грудь, не совсем понимая зачем, что ты хочешь, чтобы она почувствовала. как ты спокоен, как тебе сейчас хорошо рядом с ней, как то, что она в нуждается в тебе - откликается. и пусть у неё в груди отстаёт, пусть там не останется холода, снежный ком рассыплется и то место, где он был, наполнится теплом, твоим теплом.

вы просто стоите под струями воды, прижавшись друг к другу, несколько минут расслабления, ты надеешься, что амелия сейчас ни о чем не думает, как и ты, что она отпустила мысли и вода сейчас смывает все, что оставил сегодняшний день, пусть все стекает в водосток. и с неё и с тебя, все воспоминания в прозрачном потоке, в мыльной пене, задыхаются путаясь в ее мокрых волосах, в жадных поцелуях, под требовательными пальцами, в частом дыхании, к черту все это - кафе весна, полицейские сирены, чужую боль, которую сложнее всего забыть. но вы попробуете.
[LZ1]ЭЙДЕН ДЖОЕЛ ПИРС, 30 y.o.
profession: архитектор вирусов; [/LZ1]
[NIC]Aiden Joel Pierce[/NIC]
[STA]system overloaded[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/XU5ByHc.jpg[/AVA]
[SGN]https://i.imgur.com/Ykm3Ggi.gif[/SGN]

Отредактировано Apple Flores (2022-09-12 16:55:10)

+1

6

цепляешься за него с отчаянием никому ненужного и давно потерянного ребёнка. он просит тебя не извиняться, а ты на автомате снова повторяешь: — прости, — голос сел и хрипит. ты надышалась дыма и по-хорошему тебе следовало согласиться на осмотр врача. но ты уже не согласилась и теперь в горле скребёт, как наждачкой. эйден очень правильно не задаёт тебе никаких вопросов, просто остаётся рядом. дышит с тобой в одном ритме и так мило заботится. разглядываешь собственные руки, перепачканные кровью и грязью, и не можешь понять: это только чужая кровь или твоя тоже? ты вроде бы несколько раз поцарапалась о покореженный металл, когда помогала вытаскивать людей. вообще-то полиция этим не занимается даже на местах происшествия. полиция обычно восстанавливает нарушенное движение на трассе, контролирует ситуацию и просто наблюдает. сегодня рук не хватало и вас дёрнули с постов. ваша машина стояла ближе всех к месту, она напоминала баню. трасса тоже напоминала баню, и каждый вдох казался обжигающее-горячим. ты бы не хотела, чтобы эйден видел подобное. чтобы вообще хоть кто-нибудь видел подобное. хуже только наводнение, которое ты тоже успела застать. лос-анджелес щедр на катастрофы. вот поэтому ты хочешь отсюда уехать.

эйден выключает верхний свет, и ты неосознанно морщишься. полумрак порождает тени. они расползаются по крохотной совершенно необжитой кухне. тебе не нравится полумрак с того времени, когда жила в приюте. там никогда не включали верхний свет в целях экономии. вечно горели только настенные лампы. ребята постарше часто били лампочки, и вам приходилось идти до туалета практически на ощупь. тебе было восемь, у тебя было живое воображение и хороший слух. любой шорох казался приведением, следующим попятам. любая дёрнувшаяся тень от твоего движения — старшеклассником, собирающимся что-нибудь отобрать. у тебя никогда не было ничего стоящего их внимания, но им, кажется, просто нравилось издеваться над малышней. они выпрыгивали из-за поворотов, сбивали с ног и щёлкали резинкой от штанов. совсем маленькие плакали. ты — нет. сейчас ты давно уже не в приюте, вокруг тебя нет старшеклассников, желающих самоутвердиться за счет маленьких и слабых, но полумрак тебе всё равно не нравится, и ты хватаешься за эйдена, отказываясь оставаться одна. он тянет тебя за собой, и ты не сразу понимаешь куда.

в ванной светло, как тебе нравится, ты послушно вылезаешь из ботинок, пока эйден стягивает с тебя рубашку. прохладный воздух лижет кожу, пальцы неловко цепляются за ремень на форменных брюках. не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: эйден хочет, чтобы ты залезла в душ. эйден хочет залезть туда с тобой. помогаешь ему раздеться, как только разбираешься с собственной одеждой. она комом сваливается у ног. на теле местами остались разводы: бензин, вода и кровь. свет выставляет все твои шрамы напоказ. под левой ключицей ещё довольно свежий, бугрится и кажется красным. он болит на плохую погоду, заставляя каждый раз нервно тереть. трешь его и сейчас, неосознанно, едва ли замечая. перешагиваешь через бортик, оказываясь рядом с эйденом под водой.

прячешь до сих пор плачущее лицо, тыкаясь ему в грудь. вода заглушает судорожное дыхание, готовое вот-вот превратиться в такие же судорожные всхлипы. тебе нужно остановиться. перестать жалеть себя и тех, кто остался на трассе. минута слабости давно закончилась. вода горячая, почти обжигающая. ты послушно подставляешься под неё, позволяя стекать и смывать грязь. не замечаешь, когда эйден берёт с полки твой гель для душа — от него теперь будет пахнуть персиком. химический запах, но тебе нравится. у тебя и крем с той же серии, чтобы не было разночтений. забываешься не в мыслях, прикосновениях. скользишь пальцами по его груди, размазывая и взбивая пену. тихо стонешь в рот, когда поцелуи становятся требовательнее и глубже. ты не замечала, что замёрзла изнутри, пока не попала под этот горячий, обжигающий душ. кожа краснеет — и от прикосновений, и от воды, а ты всё стоишь и стоишь, тесно прижавшись к нему. грудь трётся о грудь, переключая организм на возбуждение. это правильно, это знакомо. во время секса не нужно думать, не нужно ничего анализировать. извиняться тоже не нужно. отдаёшься прикосновениям, механике действия. стоны и хриплые, на грани слуха, обрывочные фразы разбивают тишину. это своего рода психотерапия. по крайней мере, для тебя.

вылезаешь из-под воды раньше, чем прикосновения и поцелуи потребуют продолжения. с сексом не сейчас. ты пока слишком для него на взводе. на влажном кафеле остаются следы от мокрых ног. тянешь полотенца с полки, одно подаёшь эйдену, в другое заворачиваешься сама. вода не взяла макияж, и теперь ты похожа на панду. с мокрых волос по спине стекает вода, ты ёжишься, недовольно ведёшь плечами. оттираешь потёки ватным диском, умываешься холодной водой. от контраста температур становится легче. как будто даже лучше. по крайней мере, ты больше не хочешь плакать. губы опухают от поцелуев, но тебе, наверное, нравится. как нравится ощущение того, что эйден стоит у тебя за спиной. ты улыбаешься ему через зеркало, показывая, что с тобой всё в порядке, хотя это совершенно не так. продолжаешь биться внутри на тысячи мелких осколков. так же ты билась, когда вернулась из больницы домой. тугой эластичный бинт не давал глубоко вдохнуть, и ты дышала часто-часто, как человек, готовый в любую секунду сорваться в истерику. ты не плакала — все слёзы остались на больничной койке, пропитали казённую больничную подушку.

на отмытых руках обнаруживаются глубокие царапины, и ты снова включаешь холодную воду, мельком поглядывая на эйдена. почему остался, почему не ушёл? почему решил поддержать, хотя был совершенно не обязан? вы ведь не друзья. и не любовники. случайные знакомые, оказавшиеся в одной постели. потому что это проще, чем разговаривать и делиться наболевшим. вытаскиваешь с полочки антисептик и щедро льёшь его на руки. щипет. ты даже не шипишь, переносишь стойко и молча. — оставь рубашку. я дам тебе чистую, — говоришь ему куда-то через плечо, избегая смотреть в глаза. истерика отодвинута, но не пройдена. возможно, когда эйден уйдет, ты всё же позволишь себе в неё провалиться. подушке плевать на твои слёзы, она останется безучастной. это тебе и нужно. безучастие. равнодушие. ты не любишь быть слабой и побитой, а раз не любишь, то и не будешь.

ведёшь его за собой спальню, крепко держа за руку. словно если отпустишь, он куда-то денется. ты хочешь, чтобы он куда-нибудь делся, и не хочешь одновременно. пол под ногами неприятно холодный. у тебя нет даже ковриков — ты не успела и не захотела их покупать. временное жилье. да у тебя вся жизнь — временная. ты не заглядываешь вперёд и не оборачиваешься назад. у тебя есть только лишь сегодня, а сегодня не нуждается ни в уютных вещах, ни в мелочах. на комоде в спальне стоит фотография: тебе там пятнадцать лет, и ты прижимаешься спиной сразу к обоим своим родителям. улыбаешься, считаешь себя счастливой. это, наверное, единственная вещь, говорящая о том, что на самом деле ты не одинока. у тебя есть любящие родители и человек, который вас фотографирует. твой двоюродный брат — деклан, старше тебя на бесконечные четырнадцать лет. ты была девчонкой — он уже взрослым. сейчас вы практически не общаетесь.

вытаскиваешь из шкафа две рубашки — одну для себя, а другую для эйдена. предлагаешь ему выбрать самому, тебе всё равно. — бери любую, — кладёшь их обе на кровать, на ней одиноко сидит плюшевый заяц, лишённый одного уха. таскаешь его с собой с трёх лет. уже давно взрослая, но расставаться с ним не хочешь. он пережил всё: приют, приёмные семьи, больницы, переезды. старый уже, полинявший от стирок, но ты его всё равно любишь. надеваешь самые обычные хлопковые трусы, не стесняясь эйдена. наверное, зря ты это делаешь, но плевать — захочет снять, пусть делает это сам. забираешь оставшуюся на кровати рубашку, прячешься в неё, оставляя верхние пуговицы расстёгнутыми. зачем-то поясняешь: — это папины, потому большие, — у тебя нет любовника, ты ни с кем не встречаешься и никого сюда не приводишь. при проверке на рубашке на манжете оказывается оторвана пуговица, и тебе не остаётся ничего, кроме как просто завернуть оба рукава до локтя.

я хотела приготовить каннеллони. это не очень долго и не очень сложно, — тебе нужно цепляться за привычные действия, и ты цепляешься. в окно заглядывает закатное небо: калифорния богата на красивые закаты. не любуешься, только снова улыбаешься эйдену, замечая, что он смотрит на зайца. — мне, вроде бы, подарили его на три года. десять лет назад он тоже был со мной. в сумке, — смущаешься, как будто рассказываешь ему о каком-то преступлении. десять лет назад тебе было каких-то восемнадцать лет, вчерашний ребёнок, на которого свалилось слишком много. твоя психика не вывозила нагрузки. её держал всего лишь плюшевый заяц уже тогда потерявший ухо. его оторвали ему в приюте. а потом искупали в унитазе. мальчишкам было смешно. ты не побрезговала, залезла руками. отстирала, высушила собственным полотенцем. только ухо не пришила — так его и не нашла. забросили куда-то, не сказав куда. ты спала с этим зайцем в обнимку всё детство. да и до сих пор спишь. так дети прижимают к себе любимые игрушки. поверяют им тайны и просят сторожить их сон. ты давно выросла, но заяц остался. доверяешь ему больше, чем людям.

я видела, что ты принёс цветы. спасибо, — тебе никто не приносил цветы. разве что отец и деклан, но это не считается. после горячего душа на щеках вспыхивает румянец. для калифорнии ты слишком бледная: тебе нравится быть бледной. это напоминает, откуда ты родом. бостон — не суровый север, но всё равно. разглядываешь исподтишка эйдена, как будто в прошлый раз рассмотрела недостаточно. он почти также широк в плечах, как твой отец. ростом ниже, но только потому что отец у тебя — практически великан. когда первый раз увидела у больничной койки, так и подумала: великан какой-то. идёшь почему-то следом за эйденом, а не впереди него. — заберёшь цветы с коридора? я поставлю их в вазу, — у тебя, правда, нет вазы, но есть узкая банка, думаешь, что подойдет. наливаешь туда воду и ставишь её на стол. вытаскиваешь из холодильника продукты, выдёргиваешь разделочную доску, сыр и тёрку. — натрёшь? немного, где-то половину этого кусочка, а я пока разберусь с фаршем и помидорами, — на кухне чувствуешь себя в безопасной зоне. свет не включаешь, думать о комфорте другого человека привычно. почему-то же он его выключил, наверное, резал глаза. — обычно… я не расклеиваюсь вот так. просто день и правда был паршивый, — говоришь, оборачиваясь. у него влажные после душа волосы и красные после твоих поцелуев губы. хочешь сесть к нему на колени и уткнуться в шею — от него пахнет персиковым гелем для душа. но вместо этого хватаешься за помидоры, словно вот они-то точно способны тебе помочь. не способны, как любая вещь. но ты всё равно за них цепляешься. ставишь на плиту кастрюлю с горячей водой, ждёшь, когда она закипит. так проще будет снять с помидоров шкурку. с людей тоже так проще снять кожу — это ты тоже знаешь со времен учебы в полицейской академии. вам много рассказывали на криминологии вещей, знать которые ты бы не хотела. — у меня есть вино. красное. будешь?

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » многоэтажки укутались в свет закатный'


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно