полезные ссылки
лучший пост от джеймса рихтера [джордж маллиган]
Идти. Идти. Идти.
Тупая мантра в голове безостановочно повторялась всякий раз, когда Джорджу казалось, что следующий шаг он уже не сделает... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 10°C
jack /

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron /

[telegram: wtf_deer]
billie /

[telegram: kellzyaba]
mary /

[лс]
tadeusz /

[telegram: silt_strider]
amelia /

[telegram: potos_flavus]
jaden /

[лс]
darcy /

[telegram: semilunaris]
edo /

[telegram: katrinelist]
aj /

[лс]
siri /

[telegram: mashizinga]
dust

[telegram: auiuiui]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » то ж нехай горить


то ж нехай горить

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Augustine Boenisch & Ophelia Schwartz
24.08.2018 | дом Шварц в Сакраменто | весь день

https://i.pinimg.com/564x/2e/05/e4/2e05e48c91dbec7b08d38c5224ff9d6a.jpg

https://i.pinimg.com/564x/77/4d/3d/774d3d0678b8da8ea9075713cf134eb2.jpg

https://i.pinimg.com/564x/36/d4/4b/36d44b0be593d140b55618540b0f37d4.jpg

этот кусок ты проглотишь с улыбкой
он — яд

Отредактировано Ophelia Schwartz (2021-12-09 14:52:50)

+1

2

В небольшом квадрате еле-еле умещается его лицо, насколько Август может увидеть — он лбом прижался к зеркалу и смотрит сам на себя. Черты размываются, рассеиваются и собираются в дрожащую форму, чтобы через секунду рассредоточиться снова. Он видит полотно носа, забрызганное пятнами веснушек, как дрожит обрамление ресниц, бессловесно двигаются губы в порыве неосмысленной тревоги — когда хочется что-то сказать, но что? На самом деле не словами хочет из груди вырваться чувство, и в речь его обернуть нельзя. Слова исказят его, изуродуют, и вместо чистого, ясного, выйдет дурное, смешное. Август коротко вздыхает, потом еще, еще, надувается, выдыхает. Зеркало мгновенно запотевает в месте поцелуя. Офелия увидит, что он опять заляпал общее зеркало в общей ванной, поэтому растянутым рукавом домашней кофты Августин старательно протирает его. Оттуда на него смотрит мальчик с потерянным выражением лица.
Ну что такое?
Мальчик пожимает плечами.
Что случилось-то?
Я не знаю, — Август признается ему в ответ, но в этом акте нет никакой искренности. Как можно открыто высказаться о чем-то, если ты сам не понимаешь, что говоришь? Мальчик хмурится. Что-то гложет его изнутри, как Гилберта Грейпа, и это отражается на его лице: в скривленных губах, в веках, которые он жмурит, что есть силы. Августин хотел бы ему помочь, но для этого мальчик должен заговорить. Август быстро умывается, прощается со своим отражением и выходит.

Какое-то время шатается по квартире, положив ладонь на стену и проводя ей по каждому углу, цепляясь за каждый дверной проем и каждую ручку. Пока так не доходит до  кухни и не открывает каждый ящик — так, от скуки, даже толком не заглядывая — и не останавливается задумчиво посередине. В голове какие-то обрывочные воспоминания: мама, тройка детей, играющих в парке. Оттуда же ему улыбается schöne Judith, ее чуть заметная щелочка меж передними зубами — примерно год с того момента, как Август впервые обратил на нее внимание. Потом ее отец с заметным усердием водил ее к врачу, после чего щелочка закрылась, как закрылась у Августа целая глаза жизни вместе с переездом сюда, в Сакраменто.
Август с силой потер себя по груди — будто зачесалось что-то изнутри, заскреблось от этого воспоминания.

Из прошлого мгновенно, как если бы Юдифь втянула ее туда за руку, вышла entzückende Ophelia: хлопнула Августа по рукам за то, что он, еще маленький, потянулся к ее книжке без разрешения. «Прости» говорит Августин «можно?» спрашивает и все равно прежде вопроса тянется, почти уже берет ее, хотя ответа так и не дождался. Получает ощутимый толчок. «Не трогай». Юдифь и Офелия совсем дети, но Август не думает об этом. Ему кажется, что прошлое в данном случае не важно, его посещают более возвышенные вещи: быстрый бег времени, горечь расставания, страх перед неизвестным, желание поменять то, над чем не имеешь власти. Но, конечно, всего этого ему не выразить, и Августин мечется, не может найти места. Пытается почитать, но когда читает одну и ту же страницу пять раз без понимания — откладывает. Берется за ручку и пишет, и страдает от того, как глупо и тоскливо выглядят глубокие и тонкие чувства. Путь из сердца до бумаги ломает их. Хочется сократить его, дать им хотя бы мизерный шанс на выживание.

Стоит только начать, и все пойдет, как по маслу — наверное. Только разговаривать сам с собой Августин не может, а от бумаги сухо, а от компьютера тошно. И взгляд Юдифь сквозь экран только сильнее расстроит его: неживой, искусственный. А мама не поймет, это же мама. Август стучится в дверь, чуть ли не прижимается к ней, чтобы Офелия могла уже отсюда почувствовать, как сильно ему надо с ней поговорить.
Могу я войти? Очень надо, — Августин с предвкушением берется за дверную ручку и выдержав паузу явно короче, чем время на ответ, заглядывает к подруге в комнату, — Весь вечер я сам не свой. Что-то такое…
Он останавливается на пороге и задумчиво гладит себя по животу, как будто на деле съел что-то не то. Потом щелкает пальцам, пытаясь подобрать слово. В комнате тихо, свежо, рабочая атмосфера — Офелия сидит, сосредоточенная, серьезная, и даже от одного вида Августу становится легче.
В общем, неважно, — юноша трет друг о друга ладони по-деловому, улыбается неизменно — но пока тихо, кротко, — Пока не знаю, как сказать. Но я уверен, надо только начать, и в процессе разговора станет понятно. Как-то мне не по себе. Ты можешь поговорить?
Он неожиданно замечает, что рабочая атмосфера была вполне оправдана, но, поверьте мне, забудет об это тут же, через минуту, поглощенный своими переживаниями.

[NIC]Augustine Boenisch[/NIC]
[STA]шут балагур мрачный жестокий король[/STA]
[AVA]https://media.giphy.com/media/5o9jnO5pRUkvZjnw7E/giphy.gif[/AVA]
[LZ1]АВГУСТ БЁНИШ, 22 y.o.
profession: студент на журфаке CSUS, «подай-принеси» местной газеты;
meine weiße lilie: Ophelia.[/LZ1]

Отредактировано Belladonna Swan (2021-12-17 10:16:20)

+2

3

Это похоже на медитацию, на те самые ритуалы, что по утрам любит вытворять со своим телом красавица Юдифь. Поза лотоса, скрученные ноги, руки где-то на коленях, точка к точке. Спина прямая, грудь вперёд, вздымается от размеренного дыхания. Глаза прикрыты, лишь изредка под веками двигаются. Трепещет первое время, подобно крыльям бабочки, перед тем, как поймать и установить спокойствие, достичь равновесия.

Офелия скрючена где-то рядом. Поза почти такая же, ноги сложены в непонятном изгибе с удивительной пластичностью нелюбящего спорт и гимнастику человека. Спина выгнута дугой, потому что так проще чахнуть над всем, что она разбросала вокруг себя, превратив пол комнаты в место катастрофы. Дыхание задерживает, когда забывается, задумывается настолько глубоко, теряя саму себя и утрачивая связь с реальностью. Шторы полуприкрыты, комната погружена в полумрак, и только прямоугольник света расположен ровно там, где Шварц сидит. Исходящий от монитора ноутбука свет придаёт коже её сосредоточенного лица синеватый оттенок. Палитра меняется в зависимости от того, какую цветовую гамму Офелия использует при обработке.

В основном всё чёрно-белое, с выделенным красным. Как и её восприятие мира.

Отец на работе с утра и до позднего вечера. Она предоставлена самой себе, своим мыслям и работе, которую успела взвалить на свои плечи, чтобы слезть с родительской шеи и начать разминать собственную, по которой придётся получать, которой придётся крутить из стороны в сторону, чтобы вовремя среагировать, отпрыгнуть или сделать выпад, нападая. В доме только Офелия и Августин, о присутствии которого девушка предпочитает не думать и вспоминает только тогда, когда об этом думает.

Или когда он сам себя проявляет, подобно прибившемуся призраку, что не беспокоит время от времени, вылезая из какой-нибудь стены и шевеля волосы на затылке.

Они переехали совсем недавно, поэтому раздражительность и напряжение самой уязвимой в их небольшой команде были с лихвой обоснованы. Она оставила в Кёльне часть себя, малышку Юдифь, которую нужно защищать от различных потрясений, реальности и самой себя. Потому что розовые очки частенько разбиваются и травмируют невинные глаза брызгами осколков. Шварц оставила нежную и тихую любовь к родине, к мрачным закоулкам исследованного вдоль и поперёк города. Часть детских воспоминаний застыли где-то там, поселились на дне не до конца распакованных коробок. А она уже сбежать хочет. Вырваться из-под отцовского крыла, отдалиться от двух родителей в одном, чтобы вступить во взрослую жизнь.

С рыком, со страхом. Вступить в новое общество, попасть в лапы к незнакомым людям, что будут её изучать до тех пор, пока не успокоятся, не добьются своего и не поймут, что этот объект блеклый и невыразительный. В отличие от притуплённого страха и всепоглощающей ненависти в мутных глазах. Боится, страшится грядущего, но точит зубы и когти, готовясь к противостоянию и сопротивлению.

Так было в школьные годы, стоило обстановке чуть перемениться, так, думает она, будет и в университете.

Лия запустила тонкие пальцы в копну тёмных волос, почесала упомянутый затылок, чувствуя, как наваливается усталость, как завладевает телом напряжение. Неудобная телу поза удобна ей, однако в этой войне победа заведомо не на нужной Шварц стороне. Оттого и головные боли, вызванные ноющей от напряжения шеей. Отсюда и раздражительность, вызванная самой природой её характера и прибавленными к ней вышеуказанными причинами. Разминает шею, выгибаясь дугой в противоположном направлении. Касается лопатками прохладной поверхности незакрытого куском ковра, на котором она сидит, пола. Домашняя футболка, щекоча, ползёт вверх, оголяя выступающие рёбра и застревая на небольших холмистых выступах груди.

Шаги, тихий скрип и усыпанное веснушками лицо. Она видит его лик отражённым в шаткой озёрной глади, заведомо с раздражением смотрит, пусть он даже и рта не открывает, чтобы продолжить то, что начал говорить ещё за дверью. Офелия молчит с минуту, ждёт окончания маленькой тирады, чтобы умертвить мальчишку одной ядовитой стрелой, однако слова не спешат сорваться с заострённого языка. Она ждёт, он мнётся, думает, противно потирает ладони, тянет время, словно оно — незастывшая карамель. Её это раздражает, кошачьими коготками проходит по позвоночнику, заставляя с тихим протяжным стоном вернуться в сидячее положение. На него не смотрит, пока не заговорит дальше, пока с тонких губ не сорвётся ожидаемый вопрос.

Офелия уже подготовила на него ответ.

— Не сейчас, — звучит слишком резко, чем она планирует, однако это не имеет значения. Взгляд через плечо. Мимолётный, царапающий и тело, и душу, задевающий сердце. — Подожди или разберись с этим сам, — напоминает раздражённую мать, занятую своими архиважными делами и отмахивающуюся от требующего внимания ребёнка.

Неправы оба, однако Офелию это не волнует. Она вновь выгибается кошкой, стучит пальцами по клавишам ноутбука, щёлкает мышкой и забывает о том, что Августин, её маленькое Солнце, всё ещё подпирает плечом дверь.

+1

4

Он смотрит на нее сверху-вниз и немного наискосок: внимательно, неожиданно молчаливо (всего на пару секунд), как будто на произведение искусства. Офелия и была в своем роде произведением искусства — и порой такой же искусственной, продуманной до мелочей, как идеальный механизм — со своими точеными плечами и локтями совершенно подростковыми, острыми и тонкими. Все ее черты натянутые, броские, писаные сухой кистью, и им еще предстоит разгладиться в будущем. Она как гусеница с безумным привлекательным окрасом, которая обязательно вырвется из кокона стремительной бабочкой. Но Август, сам еще молодой и в большой мере бездумной, об этом не знает: эта гусеница кажется ему самым красивым, самым идеальным из всех, что он видел.

В момент острый язык Офелии сбивает с юноши всю спесь — он даже успевает подумать, а может быть это именно то, чего он искал? Холод ее голоса, окунуться в него с головой, освежиться и понять, что все не так страшно, как кажется. Августин прикладывает руку к груди задумчиво и чувствует, что внутри все еще тянет и скребет. И в ту же секунду Бёниш откидывает любые сомнения: если это не то, что ему нужно, он добьется своего. Беспардонно игнорирует отказ.

Он делает шаг внутрь ее комнаты. Потом еще, небольшой, останавливаясь опасно близко к вещам, разложенным на полу. Ждет, что Лия обернется, в любой момент готовый поймать ее взгляд. Того, что был секунду назад, конечно, не хватило. Смотри на меня долго, смотри на меня проникновенно. Передние пряди волос у лица высвечиваются холодным блеском экрана компьютера.

Это не займет много времени, — он переминается. Может быть, подумав, он мог бы понять, как сильно раздражает эта его невнятность и беспокойность. Но ведь это именно то, за чем он здесь: его самого она беспокоит, так сильно, как раздражается кожа после бритья. И ему очень нужен мягкий и нежный бальзам, что-то прохладное, что-то успокаивающее, — Хотя бы послушай меня.
Его голос твердеет, и Августин, поглощенный своими мыслями, забывает, какой ответ получил. Он не придал ему значения, конечно, пропустил мимо ушей. Офелия сказала «разберись с этим сам», а он знает: помочь может только она. Только ее пытливый бесстрастный ум, способный расставить все по полочкам.
Что делаешь?
Юноша присаживается на корточки. Опасно близко. Это как играть с огнем, как вплотную подходить к клетке с дикой кошкой. Вот-вот да просунет руку внутрь этот глупый беспокойный мальчик. Но Августин сдерживается, пальцы к вещам не тянет, а лишь смотрит.
А я, вот, сейчас ничем заниматься не могу. В голове одновременно и пусто, и так всё забито, что даже думать невозможно. Нехорошо мне, — вздыхает. Глазами пересчитывает складки одежды, собирающиеся у Офелии на спине. Вспоминает, как Юдифь пыталась учить Августина садиться в позу лотоса: конечно, неусидчивому и нетерпеливому Бёнишу это давалось с трудом. Но однажды он просидел так целые пятнадцать минут. Может, и Офелия пустит тихо посидеть рядом. Он мог бы тенью сложится у нее за спиной, где его и не будет видно. Но так Август хотя бы будет не один.

Август предлагает это Офелии: он может просто сидеть здесь и смотреть, как Лия работает? Склоняет голову заинтересованным чем-то новым щенком. Или ее терпения истощается от одного его взгляда, от его дыхания? Или он совершенно не к месту? Стоило бы Августину принять эту простую истину раньше, тогда бы он не получил дополнительных острых слов в свой адрес. Они могли бы разойтись мирно, но ни у одного, ни у другого нет на это сил. А невысказанное напряжение есть.

[NIC]Augustine Boenisch[/NIC]
[STA]шут балагур мрачный жестокий король[/STA]
[AVA]https://media.giphy.com/media/5o9jnO5pRUkvZjnw7E/giphy.gif[/AVA]
[LZ1]АВГУСТ БЁНИШ, 22 y.o.
profession: студент на журфаке CSUS, «подай-принеси» местной газеты;
meine weiße lilie: Ophelia.[/LZ1]

+2

5

Забывает и выбрасывает скомканный лист бумаги в личное мусорное ведро. Попадает точно в цель, профессиональный баскетболист, который только что выиграл для своей команды дополнительные несколько очков, увеличившие отрыв. Они упрямо идут к победе, однако списывать противника со счетов не следует. Слишком опасна самоуверенность, слишком притягателен азарт пропустить несколько уловок, чтобы пощекотать нервишки, чтобы уменьшить отрыв и всё равно с громом и молниями разорвать соперника. Утереть нос этим соплякам.

Однако подождите. Как мы проиграли?

И стоят у разбитого корыта, у порванной сети сломанного и погнутого кольца, когда как противоположная команда юнцов верещит радостно на весь зал, эхом разнося по нему всё веселье, щупая и постукивая друг друга по всем местам, куда только руки дотянутся. У Офелии в ушах звенит, надрываясь, сигнальная сирена, назначенная для дополнительного раунда. Разминка обращается настоящим соперничеством и парочкой разбитых носов. Костяшки кровоточат, несмотря на то, что обёрнуты в защитный плен бинтов. Баскетбол превращается в смешанные бои, когда тренера становятся рефери и бегут разнимать сцепившихся в танце страстной ярости молодых людей. Самодовольных и самонадеянных, уронивших свою уязвлённую гордость на покрытые защитными шипами и плачущие слезами кровавой росы розы.

Обработка не задалась, Шварц оттого и взвинченная, нервная. Ничего не успевает и никогда не попросит о помощи, потому что привыкла всё в себе держать и полагаться только на саму себя. До победного, пока клапаны не сорвёт, не прорвёт плотину, которая стоном разнесёт по округе вой истерики или ужас наступающей на горло панической атаки. Тогда она протянет руки к тому, кого обычно от себя отталкивает в периоды напряжённой занятости. Виноваты оба, однако в подобные моменты мышление психолога замирает в Офелии, он умирает в ней, чтобы позже, когда схлынет волна раздражения и недовольства, воскреснуть юным фениксом и нырнуть в простительные объятия юноши, который всё примет.

Примет её такой, какая Офелия есть, со всеми её заскоками, загонами блеющих овец и упрямых коз, со всеми недостатками, которые Августин своими словами и руками умеет превращать в достоинства. В то, что она ценит меньше всего и, возможно, когда-нибудь пожалеет, прозрев. Шварц спускает его со счетов, сметает побеждённого короля с шахматной доски, с окровавленного поля брани, даже не думая, не подозревая о том, что он тоже подобен фениксу, что восстанет и спалит её угольно чёрные крылья дотла. Свергнет жестокую королеву, унизит её спасительными объятиями и успокоит нежным шёпотом бушующие внутри ураганы, погружая в сон, чтобы спасти не только пришедший в ужас и упадок народ, но и самого тирана, что так прекрасен и невинен не только в гневе своём, но и в спокойном сне, лишённом забот и кошмарных видений.

Августин успевает зацепиться за край шахматной доски, удержаться и дождаться того, когда схлынет жар гневного пламени, когда утихнет дракон, свернувшись на своём злате. Задремлет его внимание, притупятся чувства. Тогда можно будет подкрасться и присесть рядом на гору золота. Взять в руки блестящий вкраплёнными драгоценными камнями кубок, улыбнуться искажённому отражению и быть раздавленным могучей лапой.

Офелия рычит тихо, так, что за звучанием собственного голоса Август и не слышит. Не видит в своих мучительных переживаниях, как яростно пылают кончики оголённых ушей. Она не щёлкает мышкой, не пытается сосредоточиться на работе. Бесполезно. Всё становится бесполезным, когда рядом он. Потому что голова не работает так, как надо, когда до слуха доносится его трепетное дыхание, тяжёлые вздохи разрезают тишину, потрошат границы. Внимательный взгляд молчаливого смотрителя выжигает узоры на ровной обработанной древесине её спокойствия. Офелия знает, что он не выдержит тишины, не выдержит бездействия. Августин не наблюдатель, он экспериментатор. Неугомонное пламя свечи, занявшееся на поднесённом чуть ближе полотне шторы. Цепляется за её терпение, истончает грань его, пока натянутая нить не лопнет струной, чтобы хлестнуть его по лицу звонкой пощёчиной.

И все старания направлены на то, чтобы его заметили, чтобы к нему прислушались, чтобы его услышали.

Не сдерживается. Смотрит раздражённо, а на дне зрачков уже праведный гнев плещется. Горит пламенем свечи, синим огоньком конфорки кухонной плиты, что обманчиво холоден и безобиден. Протяни руку, откусит по локоть, сожжёт пламенем первородного огня, не знающего слабости и пощады. Некогда спокойная и невозмутимая под куполом его влияния превращается в спутанный клубок чувств и эмоций. Он тянет за ниточки, пытаясь распутать, она горит, не сгорая, опаляя подставленное веснушчатое лицо, обугливая брови и непослушные завитушки падающих на лоб прядей. Хватает его взглядом, сжимает до боли запястья, чтобы не посмел даже подумать о том, чтобы потянуться к кусочкам сотворённого ею хаоса. Прожигает дыру в нём, пока внутри пытается совладать с гневом. Чтобы сдержаться, чтобы не спалить дотла, оставив лишь обугленные кости.

И ведь не жалко его даже.

В такие моменты совершенно не жалко, потому что по тонкой грани ходит. Вынуждает делать то, о чём она пожалеет позже, видя, какой он разбитый и подавленный после столкновения с ураганом.

Сжимает и разжимает кулаки, отводит взгляд, возвращает его к монитору. О работе даже и думать не может, всё внимание на центре её маленькой вселенной. Как он желает. Однако внимание то извращено, сама Офелия — разбуженный и взбудораженный дракон. Встаёт, в одно мгновение становясь выше. До тех пор, пока сам не поднимется ей навстречу. Шагает грозно, шлёпая босыми ногами по открытому прохладному полу. Дверь чуть скрипит, раздражая слух, Шварц распахивает её настежь, едва сдерживаясь, чтобы не грохнуть, не хлопнуть в гневе о стену. Взгляд молнией прознает Августина. Ничтожно мелкого под давлением взора, будто сжавшегося от очевидной угрозы.

— Поговорим позже, — цедит каждое слово, будто яд в кубок сливает, старается не повышать голос, не грубить, переходя на личности, — а сейчас — уходи.

+1

6

Прелесть des guten jungen Augustine была в его светлой головке, кудрявым тяжелым цветком клонящейся то совсем близко к земле, то вдруг резко в сторону от нее — он что есть сил тянется к небу, до грани напрягая стебель, а потом не выдерживает и бросает голову, этот мучительный груз. Прелесть — именно, что прелесть, не красота, а нечто более игривое — этого причудливого цветка заключалась в том, как легко на него влияли внешние факторы и каким несерьезным он от этого казался. Будто перышко его теребил ветер, тянул за собой из стороны в сторону. Жучок любого веса мог согнуть его, порой даже взобраться в самую середину цветка и заночевать внутри. Цветок поддавался и каплям дождя, и остроте песчаной бури, и мялся под тяжелым человеческим ботинком.

Но когда все букашки отползут и стихнет ураган, когда уйдет толпа и вода впитается в землю — его кудри прежним блеском вспыхнут под солнцем, как ни в чем не бывало. В моменте он будет мягким, ветреным, неуверенным, но никакие изменения не проникнут к его сути. Однажды вытянувшись в свой рост этой самой сутью, стержнем ничему не податливым, он уже никогда не станет другим. Цветок будет расти, покачиваясь и привлекая своими лепестками посторонних. Его внутренность будет скрыта от чужих взглядов, и они будут думать, будто тот легко поколебим. А Август и сам иного не знает — ныряет с головой в любую авантюру, в новое знакомство, в свежие идеи, каждый раз думая, будто нашел в них смысл жизни — а на деле с ним всегда его истинная натура, которую уже ничем не изменить.

Потому их отношения и натянутые такие, никто из них двоих своей сутью поступиться не может. Конечно, Августин не выдержит и минуты спокойствия и тишины, и он сам это прекрасно понимает. Но все равно предлагает, потому что знает: это то, чего Офелия хочет. И он чистосердечно готов на это пойти, сам не подумав, что оно противно его натуре. Противно настолько, что разбивающиеся на то надежды больно ранят их обоих.

Офелия всегда соображала быстрее, и сделала это снова, Август почувствовал это по тому, как она напряглась. Ей не нужно было даже двигаться, он ощутил это нутром, как будто у них они были связаны: как струна, проходящая по всей Офелии внутри натянулась и протяжно завыла от тягости. Она стонала и изнывала.
Но внутреннее чувство почти сразу отразилось и внешне, и Август увидел, как задвигались ее плечи, как обострились позвонки, и этот взгляд ее: пробивающий насквозь. Бёниш поймал себя на мазохистской мысли о том, что ему достаточно и такого — взгляда, которым можно убить — чтобы растаять.
Разрежь меня суженными зрачками, ударь напряженным кулаком. Их окружила тишина столь плотная, что на нее можно было опереться. И когда Офелия поднимается на ноги, Августу кажется, будто собой она разрывает воздух со скрипом, как разрезает полотно нож.
Офелия не верила, что Август сможет быть тихим и незаметным. Своим поведением он уже доказал обратное.

Часть его мысленное подается вперед, стоит Офелии только задвигаться, но вторая тут же ее осаждает: это лишь для того, чтобы поскорее выпроводить Августа отсюда. Чтобы все, что Лия хочет ему передать, было достаточно наглядным. Каждый ее шаг — звук босых ног по полу — укажет ему путь к двери. Холодным взглядом девчонка поймает его, и вышвырнет за шкирку большой разъярённой кошкой. По коже — мурашки.

Прелесть тяжелой кудрявой головы Августа в том, что он прекрасно все понимал. Порой сам не понимал, что понимал, но на самом деле не так глубоко внутри, всегда знал: что делает и зачем. И он знал, на какие клавиши давить, чтобы нужная мелодия лилась из пианино, но не хотел отдавать себе в этом отчета. Дело оставалось лишь за зрителем: иногда он был уставший, иногда в настроении. И одна и та же мелодия могла действовать на него по-разному. Сегодня, к примеру, зритель не только захотел выйти из зала сам, но и пожелал выпереть исполнителя.
И Августин, идущий к выходу как сквозь туман, прекрасно знал, что к этому могло привести. Он смотрел на Офелию снизу-вверх, насколько его комплекция это позволяла, но на дне зрачков плескалось «ты думаешь, я не понимаю? Я все понимаю».
Он шел, уже не улыбаясь, а музыка все играла и играла. Пальцы Офелии, сжатые на двери, побелели. Вся ее гневная поза, ее поджатые губы — ноты в общей мелодии.
Удивительно, как она не ударит его напоследок, как не укусит, как не прищемит дверью всего Августина целиком. Но она держится, и внутри Бёниш даже несколько поражен. Он не успевает даже посмотреть на нее прежде, чем Лия закроет за ним дверь. Жаль, он готов испить чашу ее раздражения до дна.
Спокойной ночи, — с силой произнес Август. Так, чтобы она точно услышала. Потом, погодя, еще, — До завтра!

Этот цветок можно только выдрать с корнем или срезать. В противном случае он поднимется, лишь только тяжесть отступит.

Он какое-то время стоит под ее дверью, будто ждет чего-то. На деле, он ни о чем не думает, ничего не чувствует. Августин добился желаемого: при разговоре с Офелией, даже таком мимолетном и холодном, тоска отступила. Как будто у него был вариант, какого дракона предпочесть: дракона, который выест его внутри или дракона, который откусит ему голову, если к нему слишком настырно приставать.
Никуда не сворачивая, Август прошел к входной двери, влез в уличные кроссовки, накинул ветровку и выполз на улицу. Всего пара минут на свежем воздухе — кому может повредить?
Юноша не думал о том, что произошло, потому что оно казалось ему чистейшей воды избиением — только моральным. Душевная боль и неопределенность обступали его, с каждым шагом все крепче стискивая грудь. Сможет ли Август сбежать от них?

[NIC]Augustine Boenisch[/NIC]
[STA]шут балагур мрачный жестокий король[/STA]
[AVA]https://media.giphy.com/media/5o9jnO5pRUkvZjnw7E/giphy.gif[/AVA]
[LZ1]АВГУСТ БЁНИШ, 22 y.o.
profession: студент на журфаке CSUS, «подай-принеси» местной газеты;
meine weiße lilie: Ophelia.[/LZ1]

Отредактировано Belladonna Swan (2022-01-09 22:20:36)

+2

7

Ей не нравится обижать его. Не нравится видеть щенячью грусть в этих глазах, что так забавно щенячьей преданностью загораются, стоит ему только взглянуть на неё. Офелии не нравится топтать цветы, однако она вынуждена это делать, пробираясь сквозь высокую траву некогда прекрасного, а теперь брошенного и заросшего, сада. Вынуждена разбивать по-детски наивные мечты Августина об бетонные плиты суровой реальности. Не сделает она, сделает кто-то другой. Так уж лучше пусть будет Шварц, которой пока всё сходит с рук по отношению к этому лучистому солнышку, а не кто-то посторонний. Она не сумеет ранить его так, как, возможно, это сделает кто-то другой. Однако это не доказано и едва ли близко к истине.

Он действительно похож на пса. Солнечный лабрадор, слишком открытый, преданный, добродушный и любвеобильный. Ломает протянутые к нему руки взмахом счастливого хвоста, пачкает слюной пальцы, оставляет синяки на бёдрах, бодая головой зазевавшегося хозяина, вовремя не обратившего на его нежность и преданность своё внимание. Сейчас грустен и подавлен. Будто только что получил лёгкий укоризненный шлепок, эмоциональный выкрик, вырвавшийся случайно. Потому что прервал, сломал всё, на что было потрачено несколько нервных часов. Однако вины своей до конца не понял, пусть и готов признать всё, в чём его обвиняют.

Именно таким Офелия видела Августина, пока он неуклюже поднимался, пока брёл до двери, словно пытался оттянуть тот миг, когда она с жаром и стуком агрессивно захлопнется перед самым его носом, усыпанным харизматичными веснушками. Шварц втопчет этот цветок грубой подошвой в самую грязь, однако и сомневаться не станет в том, что следующий день он встретит уже с улыбкой. Бодрой и будто бы никаких бед не знающей. И ей так хочется шлёпнуть, отвесить оплеуху, дать затрещину, словно перед ней действительно провинившийся пёс, словно она эмоционально взъерошенная, а оттого и временно неспокойная и агрессивная хозяйка. Однако всё раздражение уходит в ручку двери, обращено к ней. До побелевших костяшек, до скрипа соприкасающейся с её покрытием кожи ладони. Стоит ему только перешагнуть порог комнаты, как девушка закрывает дверь. Не агрессивно, но быстро и с нажимом, этим жестом обрезая возможные попытки резко передумать и вернуться. Однако так, чтобы не зацепить случайно. Она и так цапнула его, оставив глубокие царапины там, где не каждый заметит. Только вот Августин обязательно почувствует.

— Спокойной ночи, — вынужденно спокойно, оттого и твёрдо говорит, чтобы услышал в ответ. Потому что знает, что за дверью по-прежнему стоит, несмотря на её минутную заминку. — Поговорим завтра, — этого он мог и не услышать, слова сами сорвались с губ. Непроизвольно. Едва ли смогли просочиться сквозь небольшую щель, лазейку между полом и дверью. Только вот Офелия об этом уже не думала. Шварц спешно, шлёпая босыми ногами, продвигалась к собранному гнезду, отмеченному местом работы, в котором она проведёт ночь, а то и часть бессонного утра. Пока он мается, съедаемый своими переживаниями и восхищённый ею.

Офелия едва ли это оценит, пусть на душе и скребутся угольно-чёрные кошки.

Утро врывается в её жизнь чередой беспокойных сновидений. Утренние кошмары на практике более распространены, нежели ночные, оттого она и не удивляется, когда вздрагивает. Мышцы шеи пронзает стрелой боли, всё тело, окоченевшее во время сна в неудобной позе, стонет болезненно и протяжно, стоит только девушке выпрямиться, потянуться руками к потолку, чувствуя и слыша, как всё хрустит, вставая на место и негодуя от ужасного обращения. Шварц знает, кто ещё пострадал от него, однако не спешит корить себя, сонно вздрагивая и оглядываясь.

Августин обязательно будет на кухне.

Отмеренные босыми ногами шаги отзываются в тишине коридора приглушёнными шлепками. Пальцами ведёт по выкрашенной в нейтральный кремовый стене, так с детства приучена чередой дурашливых фантазий. Некоторые привычки остались с ней, пусть время давно утекло в воды забвения, оставив только обрывки блеклых фотокарточек на полках воспоминаний. Офелия не кралась в собственном доме, лишь медлила, оттягивая неизбежное. Червячок нервного возбуждения, разгоняющего сердце, пожирал её, не давая покоя. Однако разговора невозможно избежать. Особенно тогда, когда он так хмур и настойчив. Когда он чем-то расстроен настолько, что не замечает ничего вокруг, лишь проблемы и мысли, с ними связанные, коршунами вьются над поникшей кудрявой головой. Особенно тогда, когда Офелия сама его обидела, зацепила, уколола неожиданно сильно. Так, что сердце прихватило в приступе.

Заворачивает на кухню. Замирает в проходе. Растрёпанная, во вчерашней одежде. Заспанная, однако серьёзная, даже как будто раскаявшаяся. Сожаление, что было ей не свойственно, на миг проскочило в блеске слизистой глаз, стоило только взглядом столкнуться с прикрытыми тканью футболки лопатками.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » то ж нехай горить


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно