Джоан не выходила на связь уже вторые сутки. Нет, не так. Эта чертова Джоан не выходила на чертову связь уже чертовы вторые сутки. Всякий раз, когда кто-то из своенравных девиц, пыталась мнить себя беспрецедентно крутой, востребованной и высокооплачиваемой, с ней явно начинались проблемы...
читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• ронда

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » мир двуличен, правды в нём не уловишь


мир двуличен, правды в нём не уловишь

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

https://i.imgur.com/kWPDy0c.png
rainhold & eugene
- - - - - - - - - - - - - - - - - - -

past // berlin

[NIC]Reinhold Berger[/NIC][STA]катастрофа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/l1jdqDt.png[/AVA]
[LZ1]РАЙНХОЛЬД БЕРГЕР, 17 y.o.
profession: ученик старшей школы;
mein: Gio[/LZ1]
[SGN]///[/SGN]

+1

2

если опустить шторы, чтобы солнечный свет не проникал в комнату, если закрыть глаза, положив голову на подушку с засохшим пятном крови ближе к левому краю, то можно представить, что всё нормально.
можно претвориться, что ничего этого не было, что за закрытыми дверями твоей комнаты, погруженной в темноту даже ярким солнечным утром, не происходит ничего.
если заткнуть уши восковыми затычками, а сверху для верности положить подушку с засохшим пятном крови ближе к левому краю, то можно не претворяться, можно действительно не слышать, как кулак отца снова и снова врезается в податливое мягкое тело матери, как, глотая слёзы и крики, младшая сестра забивается в угол, и пальцы у неё на руках становятся такими же синими, как губы, или как бантик на домашнем платье. если в какой-то момент отключиться, погружаясь в спасительную темноту, то можно потерять счёт времени и утратить действительность происходящего.

всё это – как будто сон. твой личный ночной кошмар, который повторяется из раза в раз. и ты то проваливаешься в него, то снова оказываешься на поверхности.

тишина кажется оглушающей. ты не выходишь из комнаты, боясь обнаружить в гостиной с новыми золотистыми шторами и милой ажурной лампой на тумбочке у дивана трупы своих родных. или – напротив, боясь обнаружить, что их жизнь продолжается, что они всё так же смотрят вечерами кино по телевизору, сидя вокруг кресла отца, мать закутывает его кружку с чаем, чтобы не остывал, а младшие сёстры молча читают книжку, совсем неслышно переворачивая страницы. словно всё происходит только с одним тобой. а у остальных – всё в порядке.

всё не в порядке.

хотя отёк вокруг глаза уже сошёл, остался только синяк, переливающийся всеми цветами радуги.
отек на носу тоже уже почти сошёл, но ссадина на переносице болит и чешется.
ничего страшного – если не думать о социальной службе, юджине и школе, в которую ты не ходишь уже почти неделю. в основном, конечно, если не думать о юджине.

рут залезает на твою кровать с ногами, оставляя вмятины на матрасе, комкая простынь, перепачканную твоей и её собственной кровью. она протягивает тебе бутерброд, извиняясь за то, что он с сыром, и бутылку воды – всё это она притащила со школы. родителей нет дома, и вы не должны разговаривать, но рут залезает на твою кровать с ногами, ложится рядом с тобой, упирается головой в твою голову. рут молчит первые две минуты, а ты жуешь бутерброд, стараясь сильно не морщиться от боли. челюсть не сломана, ты это знаешь, просто она жутко болит.

- я опять видела юджина. в коридоре, - рут смотрит на потолок, пересчитывает трещины на нём, а ты всё ещё жуешь бутерброд. – почему ты ему не скажешь?
- потому что я болею. у меня грипп, - откручиваешь крышечку на бутылке с водой, приподнимаешься на кровати, упираясь в неё локтем. но когда ты пьёшь, вода всё равно проливается, оставляя на футболке, заляпанной кровью, несколько мокрых пятен.
- у тебя нет никакого гриппа. позвони ему. или напиши. почему я вру за тебя?
- потому что если буду врать я, юджин догадается, это же очевидно, - ты уныло трёшь челюсть, которая жутко болит, шмыгаешь носом и ложишься обратно к рут. она тёплая и от неё пахнет средней школой. жвачка, трава, мел и желание поскорее сбежать с уроков.
- мне он тоже не верит, но я всё равно ему вру, потому что ты мой любимый брат, - рут вдруг ослепительно улыбается, от чего на её обветренных губах появляются капли крови.
- я твой единственный брат, и спасибо, - ты стираешь с её губы кровь, мельком косишься на часы на её руке. – тебе пора. если он застанет тебя здесь, нам снова влетит. иди давай, и скажи юджину, что у меня всего лишь грипп, это лечится. на следующей неделе приду, - и ты даже в это веришь. ты веришь в то, что у тебя грипп, и что ты скоро поправишься.

рано или поздно, ссадины заживут, а синяки сойдут, всё заживёт, и ты придёшь в школу, не боясь, что кто-то спросит. что кто-то проникнет за завесу, которую ты возвёл между жизнью в школе и в не её, что кто-то догадается – и или высмеет, или поможет. ты не хочешь узнавать. и в помощи ты не нуждаешься, тебе просто нужно, чтобы всё поскорее зажило, и ты мог вернуться к обычной жизни, где регулярные побои – всего лишь обыденность, такая же приевшаяся, как каша с комочками за завтраком в детском саду. тебе просто нужно, чтобы никто тебя не трогал сейчас, не задавал вопросов, не прикладывал лёд к синякам. всё пройдет.

хотя ты знаешь: всё не в порядке.

ты слышишь, как возвращаются с работы родители – хлопают двери, дом заполняется запахами и звуками. говорит только отец, иногда до тебя долетают слова матери, но в основном говорит отец. и если закрыть глаза, если на время забыть о том, что у тебя болит приблизительно всё, что твоя одежда и подушка заляпаны кровью, то можно представить, что у вас совершенно обычная семья. как у всех. светло-голубые ставни, цветы в палисаднике и свет на крылечке, гаснущий каждый день в одно и то же время.

наверное, что-то в тебе сломалось. надломилось в тот самый момент, когда ты дал отцу сдачи. когда ты замахнулся на него в ответ, когда ударил его в первый раз. у тебя текла кровь по лицу, но, замахнувшись один раз, ты ударял его снова и снова, не стесняясь и совершенно не помня, что раньше – раньше ты не мог поднять на него руку. в тебе мало силы, ты не боец и не спортсмен, ты в жизни ни на кого не поднимал руку, тем более на отца. но в тот момент ты не помнил об этом. и запах его крови, смешанный с запахом крови твоей и крови рут, делал мир болезненно-чётким.

тебе досталось больше. у тебя разбито лицо, пара рёбер, кажется, сломана – ты судишь по тому, как больно дышать, а левое плечо снова вывихнуто. мир опасно кренится, когда ты поднимаешься с кровати, и голова выдаёт виражи. всё равно, ты дал ему сдачи, а он этого не ожидал. он не извиняется за то, что сделал, но девчонок больше не трогает. и в твою комнату не заходит. ты словно перестал для него существовать. он не пускает в комнату и мать, если так, он вообще сюда никого не впускает. ты, как собака с бешенством, тебя держат от нормальных людей подальше. и ты даже уйти отсюда не можешь – было бы смешно, если бы не было так больно смеяться.

ты лежишь на кровати, расколупываешь пальцам ссадины на костяшках и запекшуюся корочку под правой бровью, и врёшь единственному человеку, которому на тебя не плевать, что у тебя грипп.

нет, это правда было бы смешно, если бы не было так больно смеяться.

ты врёшь юджину – ты говоришь рут, а она врёт юджину за тебя. ты не отвечаешь на его звонки, не пишешь ему сообщения и каждый день снабжаешь младшую сестру информацией о своей скачущей температуре. у тебя нет никакой температуры. и гриппа у тебя вовсе нет. ты просто поломан и раздавлен, как нежелательный жук в палисаднике матери. но зато отец вот уже несколько дней не заходит к тебе и не цепляется к девчонкам и матери. ненормально, только ты в этом даже самому себе не признаешься, не то что кому-то ещё.

не берёшь в руки жужжащий телефон, лишь засовываешь его поглубже под подушку с пятном от крови ближе к левому краю. ты из принципа не меняешь постельное белье и из вредности остаёшься в той же футболке – у неё ворот разорван, и она никогда тебе не нравилась. у тебя грипп, и если ты это повторишь ещё несколько сотен тысяч раз / всё равно тебе больше нечего здесь делать / ты в это поверишь. а потом, когда всё пройдет, как ни в чем не бывало, вернёшься в школу и поцелуешь юджина. позовёшь его на свидание и спишешь у него пару домашек, чтобы не отстать ещё сильнее. ты вернёшься к нормальной жизни и представишь – а это у тебя получается лучше всего – что ничего не было. ни синяков, ни ссадин, ни разбитого носа, ни запекшейся на брови крови, ни челюсти, отзывающейся болью на каждое движение. ни драки с отцом.

ничего не было.
у тебя действительно очень хорошо получается представлять и претворяться. у тебя степень доктора, хотя ты знаешь, что такой степени не бывает. по крайней мере, не по этому твоему суперскому умению.

выползаешь из комнаты, когда все уходят. незваный гость в собственном доме. золотистые шторы и фотографии с улыбающимися лицами. ты не лезешь в аптечку, но каждый раз старательно отмываешь кровь, которая до сих пор периодически принимает сочиться. если не расколупывать ссадины и запекшиеся корочки, то крови не будет, но ты всё равно это делаешь, и всё равно потом старательно и аккуратно отмываешь, не оставляя разводов на белом кафеле матери. у тебя нет ни бинтов, ни лейкопластыря, да у тебя вообще ничего нет, потому что ты помнишь: всё это он дал тебе, а ты не хочешь пользоваться тем, что тебе дал он. ты в его доме. но попросту потому, что не можешь отсюда уйти.

ты мог бы пойти к юджину. и его родные, скорее всего, приняли бы тебя. они бы кудахтали над тобой, мазали твои раны какими-нибудь пахучими мазями и задавали вопросы.
ты скорее умрёшь, чем ответишь хоть на один из таких вопросов.
за закрытыми дверями и задёрнутыми золотистыми шторами вашего дома не происходит ровным счётом ни-че-го. твоя мать, ходящая на мессу каждое воскресенье, врёт падре и друзьям / если у вашей семьи вообще есть друзья /, твои младшие сёстры врут учителям и одноклассникам, а ты врёшь единственному в этом мире человеку, которому на тебя не плевать.

как будто вы все это заслужили.
и юджин как будто тоже всё это заслужил. особенно тебя, не способного взять в руки телефон и написать банальное "помоги". тебе нужна его помощь, тебе нужно, чтобы он пришёл к тебе домой, наорал на тебя, помог переодеться и заставил уйти к чертовой матери из этого дома, пропахшего враньем, лицемерием и ложными надеждами. тебе всё это нужно, но ты скорее отрежешь себе руки, чем напишешь ему. это твоя жизнь и впутывать в неё юджина ты не хочешь. если повторить это ещё несколько раз, то ты даже сможешь думать, что действительно так решил, что это не бред воспалённого разума и что всё ещё можно изменить, не дожидаясь окончания учебного года.

малодушно надеешься, что юджин больше не подойдет к рут, и что ей не придётся снова врать. и из тебя, и из твоей младшей сестры – лгуны очень так себе. у вас хорошо получается обманывать самих себя, в этом вам просто нет равных, но другим вы врать не умеете. поэтому ты просто не ходишь в школу, прикрываясь воображаемым гриппом, а рут прикрываться нечем, и она каждый день пытается избежать встреч с твоим единственным другом, но каждый день, конечно, с ним пересекается, лепечет о гриппе и уроках, на которые ей срочно понадобилось. даже если уроки закончились. даже если она шла домой, чтобы отдать тебе сэкономленный бутерброд и половину бутылки воды.

бредятина.

ты думаешь именно об этом, когда рут снова появляется в твоей комнате. у тебя слипаются глаза, ты запутался во времени и только проснулся. она толкает тебя в плечо, осторожно, чтобы не сделать больно, ты не можешь разобрать в полумраке её лицо, и лихорадочно шепчет – её волосы падают на тебя и смешно щекочут.

- сам разбирайся с ним, мне надоело врать. я буду на кухне, - она машет куда-то себе за спину, и пока ты пытаешься понять, что происходит, замечаешь на пороге своей комнаты юджина. блять.

у меня просто грипп, ты что, хочешь заразиться? – цепляешься за ложь, как будто юджин слепой или дурак, или всё это одновременно. но в этой комнате только один слепой дурак, и к тому же не умеющий врать. и это ты.
[NIC]Reinhold Berger[/NIC][STA]катастрофа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/l1jdqDt.png[/AVA]
[LZ1]РАЙНХОЛЬД БЕРГЕР, 17 y.o.
profession: ученик старшей школы;
mein: Gio[/LZ1]
[SGN]///[/SGN]

+1

3

интересно сколько это может продолжаться?

ты куришь на заднем дворе школы, сплевываешь, размазываешься слюну и без того грязной подошвой помятых кед. ты злишься.
сначала ты верил. всему этому бреду про болезнь, передавал через рут мёд и лимоны, даже предлагал сходить в аптеку, принести все, что нужно, если никто не удосужился это сделать до сих пор. твоя вера тебе самому казалась глупой и неправильной. ничего не мешает ответить на звонок. а ты зуб даешь, что райн там не валяется при смерти. хотя это еще как посмотреть…

мысли о его отце выдавливают зубной скрежет. сигарета испускает последний вдох, тонет в грязи, а ты вытряхиваешь из пачки новую. чего ты ждешь? что бергер вдруг появится из-за угла, как ни в чем не бывало? может и так.

он не отвечает на сообщения, игнорит твои звонки. ты сам не знаешь почему до сих пор не нарисовался на его пороге. снова. нарушая к черту все правила, потому что они не твои. тебе плевать, какие порядки в этом доме, ты им не подчиняешься, тебя гложет предчувствие, гадким привкусом на языке. снова сплевываешь.

у рут синяки под глазами, она бледная, как моль, тощая, как райн. пиздец. почему они все это терпят. почему это терпишь ты, стоишь здесь и ничего не делаешь.

достаешь телефон, еще одна смс, ты даже не рассчитываешь, что он ее прочитает. чертов упрямы идиот. прислоняешься к стене, ударяешься об нее затылком. намеренно, до боли. только не помогает. затягиваешь, крутишь в руках телефон, стучишь пальцем по экрану.

ну давай, райн, ответь, мать твою!

неделю назад все было очень даже неплохо. по крайней мере ты так думал, тебе казалось, ты ослеп, ты смотрел на поверхность или витал в облаках? или видел только то, что он хотел тебе показать. все эти улыбки, объятья, кафе, подворотни, твоя спальня, подоконник, пол. блять. ты просто поплыл. ты решил, что так бывает, что люди меняются, что тебя заочно приняли, что райна никто не трогает, не задает вопросом, не оставляет на нем следов. а стоило быть более внимательным, надо было каждый сантиметр осмотреть, не позволять ему уворачиваться, заставить показать все. но ты, как последний придурок утонул в своем чувстве, в эйфории взаимности. кретин.

ты поносишь себя последними словами, распахиваешь дверь и поднимаешься к черного хода в тот самый заброшенный сортир. на подоконнике наверняка еще остались ваши отпечатки. одна из хлипких дверей туалетной кабинки висит на одной петле. ты просто стоишь и читаешь дурацкие надписи, нацарапанные на стенах, а потом достаешь нож. подставляешь под струю горячей воды, закатываешь рукав. боль пробегает по телу приятной судорогой, теплая кровь извилистой линией струиться от локтя к запястью. злость прячется в дальний угол, сознание становится мутным, как твое отражение в зеркале напротив. одно мгновение тебе хорошо. тебе спокойно, уютно в этой боли, в паре, поднимающемся от воды, ты затыкаешь сток ладонью, она горит, краснеет, покалывает. но тебе все равно. ты балансируешь, качаешься на волнах, стежок за стежком ты вшиваешь боль в себя, разрезая, затягиваешь засевшую в тебе обиду.

он врет. тогда почему не сделать это в лицо, почему не сказать самому эту гребаную ложь. потому что ты поймешь, рассмеёшься, бросишь фразу вроде – ага, десять раз. не держи меня за идиота, райн. и что тогда? тогда он сломается? выдаст тебе всю правду, позволит слабости вылезти наружу, позволит жалеть? нет. никогда. упрямый, до идиотизма.

ты открываешь глаза, поднимаешь руку и проводишь пальцами по запотевшему стеклу, в первую секунду тебе кажется, что райн стоит за спиной и ты резко поворачиваешься, так что кружится голова, хватаешься за раковину, опираешься на нее..

блять

никого. здесь нет никого, кроме тебя.

смываешь кровь с ножа, засовываешь за ремень брюк на спине, быстро вытираешь руку бумажным платком, выливаешь на порезы спиртовой раствор, который теперь всегда таскаешь с собой, шипишь, стискивая зубы. он тебе врет. он тебе не доверяет. обида давит напряжением в скулы. отталкиваешься от раковины и выходишь. в коридоре первого этажа снова встречаешься с его сестрой. скоро она перестанет откликаться на собственное имя, когда его произносишь ты, скоро она будет разворачиваться у тебя перед носом и уходить, потому что ей надоело. все это надоело, как и тебе.

- ничего нового? – ты усмехаешься, изучая ее осунувшееся лицо, ловишь в нем его черты. – у него телефон сломался или у него осложнения на слух и на зрение. в чем проблема, рут? почему твой брат не подходит к телефону, почему он не отвечает на сообщения. он вообще жив? – последние слова ты почте выкрикиваешь, она пятится, что-то бормочет себе под нос и быстро уходит. оглядывается. боится, что ты пойдешь за ней. но ты стоишь посреди коридора, сжимая руки в кулаки. собственные слова эхом отдаются в голове. что с ним сделал этот урод? другой причины быть не может. райн бы не стал скрывать, если бы дело бы не в отце. а ведь ты на самом деле не знаешь на что он способен. злость смешивается со страхом.

сколько это может продолжаться?

еще неделю, две. сколько ты еще готов притворяться, что тебя успешно водят за нос, таскать ягоды от луизы, передавать ее бесконечные пожелания скорейшего выздоровления через бесполезные смс. ты даже видео ему записывал. теперь ты их яростно стираешь. к черту все.
ты расскажешь все своим, поставишь на уши школу, заявишь куда-нибудь. мысли проносятся в голове пока ты впиваешься ногтями в ладонь, царапины пульсирует. временное облегчение сходит на нет. ты снова заводишься.

сколько времени ты уже не находишь себе места. куришь одну за одной, не знаешь чем себя занять. ты даже перестал захлопывать дверь перед сестрой, ведешь с ней беседы на отвлеченные темы. то есть слушаешь ее девчоночий бред. задерживаешь на семейном ужине дольше обычного, хотя тебе кусок в горло не лезет. ощущение безысходности скоро добьет тебя окончательно. так чего ты ждешь?

еще одна попытка. еще один звонок. ты ждешь так долго, что телефон скоро треснет, зажатый в твоих пальцах. тебе кажется, что вот-вот райн ответит, будет кашлять в трубку, скажет, что у него температура, что твой мед с лимоном хреново помогает, что мама приходит к нему каждые полчаса, чтобы поменять холодное полотенце на лбу. блять. все ложь. все это гребаная ложь. все слова до единого. все сообщения, которые были в первые дни пропитаны враньем. а что на самом деле. он сидит один, в своей комнате, как в клетке? его не выпускают из дома, его наказывают раз за разом за то, что есть ты, за тебя, за одно твое существование? за чувства, которые он не должен был себе позволять?

ты возвращаешься домой почти к полуночи, тебе нужно было время, ты шатался по улицам, мимо его аккуратного домика, с занавесками с цветочек, с таким же аккуратным до тошноты газоном, стараясь не попасться никому на глаза. просто парень, с капюшоном накинутым на голову, с сигаретой, спрятанной в ладони. ты хотел подняться на крыльцо, хотел постучать в дверь, хотел посмотреть в глаза, как и тогда. решимость в тебе было коротким мигом, резкой неправильной мыслью, прострелившей висок. всего миг, прежде, чем ты развернулся и не оглядываясь пошел в противоположном направлении. ты сделаешь только хуже, сделаешь только хуже. ты повторял это себе всю дорогу и когда испуганная луиза открыла тебе дверь а ее родители потащили на кухню, чтобы напоить горячем чаем, потому что тебя трясло.

сколько это еще может продолжаться?

завтра. все, с тебя хватит. ты не пойдешь на свои уроки, но узнаешь какие уроки у рут. подкараулишь ее и заставишь отвести к райну. ты не оставишь ей выбора. скажешь, что все знаешь, что ты устал от вранья, что ты заслуживаешь правду. вы условились, он обещал. но тебе стоило догадаться, что если случится что-то подобное, он будет тебя оберегать и не позволять жалеть себя. он так жил всю жизнь, ты не причина что-то менять, ты помеха. а для его отца еще и повод взяться за ремень, поднять руку и боль – твоя спасительница, его вечная спутница, растечется по всему телу, еще раз и еще.

блять

ты просыпаешься среди ночи, отшвыриваешь одеяло. ты дотянул до последнего. нужно было вчера пойти за рут, надо было ее догнать.
два часа до завтрака ты меряешь шагами комнату, куришь в окно, пытаешься умыться с сигаретой в зубах. ты спешишь, ты взвинчен. и ты даже не знаешь, что будешь ему говорить. начнешь сразу с наезда? очень может быть. но ты словно не видел его несколько месяцев, ты не знаешь как отреагируешь.

рут почти не сопротивляется, пожимает плечами и больше ничего не говорит про грипп. ты так и думал. ей все это надоело не меньше твоего. ты идешь за ней, держишь руки в карманах, царапаешь шершавую ладонь, тебе хочется грызть ногти, но ты только кусаешь губы. хочешь спросить – все совсем плохо? но молчишь.

сейчас подходящее время, уроки только закончились, у них в доме никого нет. зловещая тишина. даже кран на кухне не капает, ровный ряд домашней обуви, резная ключница на стене и эти блядские занавесочки в цветочек. ты снимаешь обувь вслед за рут, жмешься на пороге, она кивает. бледная тощая девчонка, вынужденно живущая по правилам своего отца-тирана. тебе ее жалко, тебе жалко их всех. только их отца ты ненавидишь, ненависть растет в геометрической прогрессии в этом месте. тебя от него мутит.

поднимаешься по лестнице. рут открывает дверь в комнату райна, ты делаешь шаг, неуверенный, прислоняешься к стене возле двери, пока рут залезает на кровать к райну, чтобы его разбудить. тебе кажется или здесь пахнет кровью. такой знакомый и такой отвратительный запах.

ты видишь как он поворачивается, как пытается проснуться, разлепить глаза, привыкнуть к свету. челюсти непроизвольно сжимаются, ты стискиваешь себя руками, давишь на вчерашние шрамы. сука. какого черта?! какого, блять, черт, он тебе врал, почему так упрямо держал тебя на расстоянии.

как только рут уходит, ты резко отрываешься от стены, в два шага подходишь к кровати и наклоняешься прямо к его лицу.

- заткнись, райн. просто заткнись! – тебя снова начинает трясти. что ты можешь? мальчишка, которого все считают психом, что ты можешь сделать для него? ты тупо ничего не докажешь.

- почему? скажи мне, почему? я что не заслуживаю правды? я по-твоему полный идиот? – тебе хочется орать, но ты шипишь ему в лицо, наклоняешься ближе, запах крови становится резче. ворот его футболки порван, пятна запекшейся крови, синяки, нездоровая бледность, чернота под глазами.

- что он сделал? покажи мне, покажи мне, райн. прекрати прятаться от меня. я же просил…блять, - голос срывается, ты так хочешь к нему прикоснуться, едва касаешься губами его губ. невыносимо чувствовать все, что ты чувствуешь прямо сейчас, совсем другая боль накрывает тебя, застилает глаза и ты закрываешь их, упираясь лбом в его лоб.
ты не знаешь на что способен его отец, но и на что ты способен тоже не знаешь.
[AVA]https://i.imgur.com/iAkOMUX.gif[/AVA]
[STA]я твой краш, а ты не в курсе[/STA]
[SGN]bist du die Liebe Nicetas[/SGN]
[LZ1]ЮДЖИН НОВАК, 18 y.o.
profession: ученик старшей школы
love & pain: Rein[/LZ1]

Отредактировано Eugene Novak (2021-12-21 18:26:15)

+1

4

жмуришься от света, попадающего в открытую дверь комнаты, морщишься от мимолетной боли, разрывающей челюсть. ты не хочешь здесь никого видеть, и юджина тоже, ты хочешь, чтобы тебя никто не трогал. чтобы только рут залезла к тебе на кровать с ногами, наделала вмятин своими острыми коленями и лежала рядом с тобой, еле слышно дыша и абсолютно ничего не говоря. чтобы вы были рядом друг с другом, согревая теплом. только рут понимает. она разделяет всё это вместе с тобой, ты даже не помнишь себя без сестры. вы всегда были вместе. ты и эта маленькая тощая девчонка с каре. она сейчас – единственный человек в мире, чье присутствие ты сможешь выдержать.

но юджин стоит на пороге, и тебя окатывает горячей волной с ног до головы. ты чувствуешь, как что-то тяжелое и горькое поселяется в грудной клетке, как желудок скручивает узлом. ты нервничаешь от его присутствия, натягиваешься, как струна. нервно шмыгаешь, с третьей попытки садишься на кровать, потирая рукой глаза. синяк вокруг глаза болит и дико чешется, если бы в этом доме был бы лёд, синяк бы уже сошёл. но у тебя нет льда, у тебя вообще ничего нет. только футболка с порванным воротом – он съезжает, оголяя ещё один неприглядный синяк. в комнате загорается свет, первый раз за всё время, и ты снова щуришься, снова морщишься. тебе хочется прогнать юджина, крикнуть ему, чтобы он уходил к чертовой матери. что он сделает? что он может сделать? он ничего не исправит, ничего не починит. ты разрушен, разбит вдребезги, от тебя толку – ноль целых, ноль сотых.

и ты не кричишь, только потому что не уверен – а сможешь ли.
ты кричал на него. на отца. вы дрались, и ты кричал. ты обвинял его, высказал всё, что думаешь. и только надрывный плач киры заставил тебя остановиться. она напугалась. первый раз в жизни твоя младшая сестра испугалась не отца. она испугалась тебя. а может из-за тебя, ты не вдавался в подробности, но помнишь, как отец рявкнул, чтобы мать её увела и успокоила. ты кричал на него… и теперь тебе, наверное, даже стыдно. головой ты понимаешь, тебе нечего стыдиться, но тебе всё равно стыдно, бесконечно стыдно. ты всё знаешь, всё понимаешь, но он ведь твой отец. твой родной отец, ты рос с ним, у тебя никогда не было другого отца. / хотя ты бы всё отдал, чтобы мать ушла от него /. на лице, на контрасте с бледной кожей и синяками под глазами, появляется яркий румянец, ты чувствуешь, как горят щеки, и от этого тебе тоже стыдно, тебе хочется провалиться под землю.
и чтобы юджин никогда этого ничего не видел.

тебя – тоже. поломанного, разбитого, в растянутой и порванной одежде с пятнами крови, с сияющим всеми цветами радуги глазом, который только недавно начал полноценно открываться. вцепляешься пальцами в матрас – костяшки белеют от того, как сильно ты это делаешь. ты не только слепой идиот, но ещё и, видимо, трус. ты боишься того, что может сделать юджин. ты никогда не видел его таким. и предпочёл бы не видеть. ты бы предпочёл пережить всё в одиночку, крошка рут – не считается. вернуться к нему нормальным, здоровым, пусть и собранным по частям кое-как. ты бы замаскировал шрамы и несостыковки, цветной фантик шуршал бы, а маска, приклеенная к твоему лицу, по-прежнему ярко и счастливо улыбалась.

он всё испортил.
но если уж говорить на чистоту, то испортил всё именно ты.

ты молчишь, когда юджин оказывается рядом с тобой. до боли стискиваешь зубы – немного надо, челюсть не переставала болеть ещё ни на одну минуту. не касаешься его, по-прежнему вцепляясь в матрас. но ты хочешь. хочешь вцепиться в него, в его одежду, в его руки. вцепиться, рыдать и, наверное, даже ползать на коленях, вымаливая прощение у единственного в этом мире человека, которому оказалось настолько на тебя не плевать, что он не поверил ни единому слову лжи и заявился к тебе домой. ты даже не знаешь, к стыду, страху и напряжению примешиваются восхищение и бесконечная любовь к этому мальчишке, не умеющему быть, как все. он настолько другой, что … ты закусываешь губу, подавляешь горький всхлип, зарождающийся внутри грудной клетки. осторожно касаешься его, словно боишься убедиться в том, что юджин – настоящий. отстраняешь его от себя. прикосновения сейчас ты не вывезешь. и правду – тоже.

- что я должен был тебе сказать? что меня в очередной раз опустили в собственном доме ниже плинтуса? ах да, точно, это же ещё и не мой дом, - у тебя не получается кричать, голос сел и хрипит. – что ты сделаешь? будешь драться вместо меня? – из разбитой губы снова принимает сочиться кровь, ты нетерпеливо стираешь её рукой, оставляя размазанное пятно на ней. – он – мой отец. я дал ему сдачи, но он всё равно мой отец, - ты бы ушёл отсюда, нашёл другое жилье, но есть ещё и девчонки. мать тебе не жалко, жизнь с отцом – целиком и полностью её выбор, нельзя спасти того, кто не хочет этого. девчонки – другое дело, они это не выбирали. и ты будешь хлебать всё это до тех пор, пока не сможешь помочь хоть одной из них. ты трус. но семью любишь.

- ты заслужил правды. а я заслужил вот это вот всё, - и ты всё-таки всхлипываешь, до боли впиваешься ногтями в ладони. – я ничего не могу! – только терпеть и ждать, ждать и терпеть. зажмуриваешься и сидишь так, по ощущениям, долго-долго. ты не говоришь юджину одну простую истину: пока отец бьёт тебя, он не трогает ни рут, ни киру. и ты готов подставляться каждый чертов день, лишь бы девочки были в порядке. ты раскачиваешься на кровати, сдерживаешься, чтобы не расклеиться. не сейчас. не в этом доме. и пусть даже перед юджином, опуститься ниже уже просто невозможно. теперь – вот теперь – юджин на самом деле видел всё. – я его ненавижу, но всё равно люблю, ты понимаешь? – генетически заложенная любовь к родителю, каким бы он ни был, какую бы дурь ни пытался из тебя выбить. тебя тошнит от голода, тошнит от нервного напряжения, тошнит от стыда. ты сглатываешь ком, появившийся где-то в горле, нерешительно поднимаешь взгляд на юджина и тут же его отводишь. не можешь смотреть ему в глаза. после всего, что ты ему обещал, что ты ему говорил – тебе бесконечно стыдно за то, что ты такой трус. и слабак. и слепой идиот. и ещё очень много других неприятных для тебя определений.

- что я могу против него? а что можешь ты? – чтобы не разреветься, ты до боли прикусываешь руку. на ней остаются отпечатки твоих зубов, ну и пусть. вот поэтому ты не хотел говорить что-то юджину. ты не хотел, чтобы он всё это видел. юджин давно понял, что всё, что ты ему показываешь - яркий фантик, приклеенная к лицу маска, он срывал всё это с тебя с фанатичностью, с упорством, а ты … с такой же фанатичностью и таким же упорством цеплял всё это назад. и продолжаешь цеплять, как будто от этого зависит твоя гребанная жизнь. без всего этого ты чувствуешь себя уязвимым. как чувствуешь себя уязвимым в этом доме каждый день, каждую секунду. и даже сейчас. ты не знаешь, сколько времени, у тебя нет часов, а шторы по-прежнему закрыты и не пропускают ни единого луча солнца. ты отчаянно не хочешь, чтобы родители застали юджина здесь. ты хочешь – не знаешь, желания раздваиваются – чтобы юджин ушёл, сбежал с тонущего корабля под названием "ты", или встряхнул тебя, стащил с этой кровати и выволок из дома. сам ты отсюда не уйдешь, пока в твоем кармане не будет два билета из этого города, из этой страны куда-то далеко-далеко, где тебе не придётся видеть в каждом мимо проходящем человеке – отца, где тебе не придётся бояться призраков, натыканных в каждом углу. – я ничего против него не могу… и кроме тебя, никто не встанет на мою сторону, - ты не прав, но тебе так долго и часто вдалбливали это в голову, что, даже понимая, что это не так, ты всё равно не можешь заставить себя думать иначе.
[NIC]Reinhold Berger[/NIC][STA]катастрофа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/l1jdqDt.png[/AVA]
[LZ1]РАЙНХОЛЬД БЕРГЕР, 17 y.o.
profession: ученик старшей школы;
mein: Gio[/LZ1]
[SGN]///[/SGN]

+1

5

это ты должен злиться, ты должен рвать и метать. тебя отодвинули и продолжают это делать. и это ничерта не называется оберегать, это называется врать, улыбаться и делать вид, что ничего не происходит, что в этом блядском доме рай, а не ад. ты должен злиться. за игнор, за отказы, за враньё его сестры с затравленным взглядом. за всё, черт возьми! но злится райн. его бесит, что ты снова заявился к нему в дом, снова разнёс в щепки границы, ты все испортил. его легенда превратилась в клочки бумаги, в труху, и сейчас ты топчешь ее ногами. он злится, потому что ты видишь его обнаженным, его синяки, рваную футболку, кровь, черноту под глазами, видишь его слабым и раздавленным, еле сдерживающим слёзы. и лучше он будет продолжать злиться, чем позволит зайти дальше. даже тупо обнять его.

это ты должен сейчас требовать, возмущаться, топать ногами, тащить его в участок снимать побои или сесть и ждать прихода его отца, но ты просто хватаешься за голову, в буквальном смысле, впиваешься пальцами в волосы, так, что больно, со всей силы. тебе хочется кричать, хочется швырнуть что-нибудь в стену, чтобы вдребезги, потому что внутри тебя уже вдребезги. тебе больно видеть его таким, физически больно. тебе не привыкать к боли, но только к своей, не к его.

а он не понимает, он злится, нападает, хрипит. ты не хочешь, чтобы он тебя отталкивал, ты хочешь прижать его к себе. нет, не жалеть, не плакать вместе с ним, ты просто хочешь дать ему понять, что ты рядом, пусть ты можешь только это. но разве этого мало. разве банальная поддержка не важна. разве вы не стали близки настолько, чтобы он наконец сорвал с себя все маски. почему это должен делать ты, вот таким идиотским образом. приходить и нарываться на шипы, на остроту его взгляда, на злобу, на отчаяние, на чёртову безысходность.

ты не веришь, что ничего нельзя сделать. это неправильно. есть же закон, в конце концов и закон на его стороне. не может быть так, чтобы этому ублюдку все продолжало сходить с рук. ты просто не можешь с этим смириться. как райн, как его сестры, как его мать. они сами развязали отцу руки, а ощущение безнаказанности, слепая уверенность в своей правоте окончательно сорвала ему крышу.

ты едко усмехаешься, встаёшь, делаешь несколько шагов по комнате. дикость, безумие.

- правду, райн. какой бы она не была. правду, с которой ты живешь каждый день. я думал, что стал частью твоей жизни, важной частью…я так думал. блять…, - снова садишься рядом с ним, по щекам ходят желваки, ты не будешь себя контролировать, к черту. он злится, ты тоже злишься. у каждого из вас своя правда, но свою ты никогда не скрывал. - я люблю тебя, райн. и это не просто слова. все, что касается тебя, касается меня. вот что значит любить для меня. а не только трахаться, кататься на коньках и есть бургеры под звёздами. мне не нужна красивая картинка, мне нужен ты со всем своим дерьмом. ты не понимаешь….

он не понимает, и никогда не поймёт. он будет стоять на своём, снова возводить стены, выпихивать тебя за дверь, кричать, что это только его жизнь, и он сам как-нибудь разберётся, а ты уйди, забудь, сотри, продолжай приносить в школу апельсины и заставь себя верить, что это просто грипп. а потом он вернётся, затащит тебя в сортир - ваше место свиданий, поцелует, скажет что все хорошо /синяки сошли, бледность сменилась лёгким румянцем, он даже прибавил пару килограмм/ и ты должен будешь поддержать его игру, как ни в чем не бывало. нет, не в этот раз.

- я буду драться, райн. за тебя, вместо тебя, с тобой, ради тебя. буду. драться, рвать зубами, да все, что угодно. мои родственники не последние люди, пусть они и кажутся тихими мирными праведниками, ты сам знаешь, кто ходит в церковь по воскресеньям. они наверняка знают твоего отца. да, знают примерным семьянином, но они тоже не дураки, они меня выслушают.

с каждым словом в тебе прибавляется уверенности, райн не заткнет ее, не уничтожит в зачатке, тебе невыносимо слышать отчаяние в каждом его слове, задушенные всхлипы, шорохи за дверью, где наверняка рут прислушивается к разговору. они все смирились, они привыкли так жить, они продолжают садиться за стол, молиться перед ужином, пока он здесь доедает объедки и зализывает раны. сплошная фальшь, картонный дом с картонами правилами.

- нет, нет, нет, не говори так, ты не можешь, ты не смеешь так говорить, - ты снова наклоняешься, хватаешь его за рваный ворот футболки. хочешь встряхнуть, но просто держишь, сжимая ткань в кулаке. - ты не заслужил это! никто такого не заслужил. я знаю почему ты терпишь, знаю, райн. я видел твою сестру, все ясно как день. но это ненормально, - всхлип заставляет тебя разжать пальцы, ты отпускаешь, но не отстраняешься, смотришь прямо на него, откровенно разглядываешь каждый участок его израненного тела. у тебя в висках пульсирует. ты не поддашься отчаянию, только не ты.

- не понимаю. потому что у меня не было отца. даже такого не было. не знаю, что бы я сделал, если бы хоть раз отец на моих глазах поднял руку на мать. не знаю, райн! но сейчас речь не обо мне. я вижу тебя, вижу все это и мне больно, и я в бешенстве. это все, что я чувствую. я хочу его засудить или закопать, я хочу, чтобы ты, чтобы девчонки…чтобы вы были свободны, черт, райн, я хочу защитить тебя, - ты не будешь сдерживаться, не будешь, к дьяволу. резко притягиваешь его к себе, водишь руками по мятой на спине футболке. - даже не думай, что я тебя жалею, что я пришёл, чтобы ты мог поплакать мне в жилетку, я запрещаю так думать, слышишь меня? я пришёл, чтобы ты наконец понял - я не мальчишка, которого можно продолжать водить за нос. пришёл, чтобы сказать тебе - я рядом, ты можешь мне открыться и я…я не буду осуждать, ты же знаешь, я не из этих…, - горькая усмешка куда-то в шею, не можешь не вдохнуть его запах, не коснуться губами оголенной кожи. ты безумно по нему скучал, тебе его так не хватало.

пусть боль станет вашей общей болью, пусть он перестанет отшвыривать тебя, как ненужную вещь, отгораживать - есть он, рут и кира и где-то там ты, далекий, непричастный. от этого тоже больно, но он не поймёт, сейчас не поймёт. сейчас в нем до краев, а ты только подливаешь.

заставляешь себя отпустить его, отодвинуться, сжать зубы, он не смотрит на тебя, ты тоже отворачиваешься, щуришься от дневного света, сквозь задернутые шторы. здесь как в склепе.

- я могу, могу забрать вас троих, хотя бы на время, просто погостить. скажем, что луиза дружит с твоими сёстрами, ты же спец в придумывание легенд. я поговорю со своими. у него не будет аргументов, райн. никто не хочет разрушать построенное, правда ведь? выносить все на всеобщее обозрение, портить репутацию. как он откажет, если об этом попросишь не ты? всего на один уикенд. а пока вы будете далеко от него, я что-нибудь придумаю, узнаю к кому можно обратиться на другом уровне. это можно сделать, - ты сам слышишь нотки мольбы в своём голосе, ни на секунду не веря, что райн пойдёт на это. все, что он видит перед собой - риск для сестёр. он разнесёт все твои варианты, а в итоге просто попросит уйти. под грудью давит и ноет, ты морщишься, проглатываешь ком и поднимаешь взгляд. пожалуйста, я прошу тебя, райн, услышишь меня.

- я докажу, что не только я на твоей стороне. ты увидишь, ты должен поверить, - касаешься его руки, накрываешь своей ладонью. ты хочешь остаться с ним, прижать к себе, слушать его надрывное дыхание, целовать опухшее веко, тебе все равно, пусть тебе тоже достанется, но хоть будет какая-то польза - ты закроешь райна собой.

ты знал, что с ним будет сложно, знал с самого начала. но ты не думал, что влюбишься, что он станет настолько важным, что ты будешь готов свернуть горы, что ты…отдашь все, только бы он не отводил глаз, а ты не чувствовал, что все бесполезно, все зря, твои слова вброшены в воздух, бессмысленны и на них есть только один ответ - не усложняй, юджин…
[AVA]https://i.imgur.com/iAkOMUX.gif[/AVA]
[STA]я твой краш, а ты не в курсе[/STA]
[SGN]bist du die Liebe Nicetas[/SGN]
[LZ1]ЮДЖИН НОВАК, 18 y.o.
profession: ученик старшей школы
love & pain: Rein[/LZ1]

+1

6

съеживаешься, пытаешься стать как можно меньше. закрываешься, забиваешься в раковинку даже от него, от юджина. обнимаешь себя руками, втягиваешь голову. ты видишь, что он злится. ты ничего не сделал, чтобы было по-другому, только добавлял масла в огонь. ты знал, как он отреагирует, потому врал. каждый день передавал эту глупую ложь через рут, словно юджин действительно мог в неё поверить. тебя пугает его злость, если говорить честно, тебя пугает любая злость. она всегда непредсказуемая, всегда заканчивается плохо. как все дети, выросшие в неблагополучной семье, ты избегаешь злости. ты знаешь, подсознательно чувствуешь, когда лучше не попадаться на глаза и когда лучше стать маленьким-маленьким, почти совсем незаметным.

и сейчас ты пытаешься быть почти совсем незаметным. но проблема в том, что в комнате вас всего двое, юджин стоит напротив тебя, смотрит на тебя и видит тебя. каждый синяк, даже скрытый одеждой, под его цепким взглядом начинает пульсировать, наливаться кровью. ты морщишься, то и дело дергаешь рукой или ногой, пытаясь избавиться от неприятно-болезненных ощущений. юджин имеет полное право злиться, точно так же, как и ты имеешь полное право не посвящать его в подробности своей жизни. ты имеешь на это право. это твоя жизнь. [но ты бы хотел, чтобы она была чьей-то ещё, чьей-то недосягаемо-чужой, а не твоей].

- я понимаю, - кротко соглашаешься с ним, стискиваешь руки на коленях. костяшки разбиты и заживут не скоро, потому что ты постоянно расколупываешь засохшие корочки. ты и сейчас это делаешь, неосознанно занимая себя. когда был маленьким, ты колупал матрас, пока однажды тебе не влетело за это. после – всё время колупал ранки, на них всем и всегда было плевать, как, на самом деле, и на тебя самого. ни отца, ни мать никогда по-настоящему не волновало, что происходит с тобой, что происходит внутри тебя. всё, что их интересует – что подумают другие люди, что они скажут и как их осудят. тебе просто фантастически повезло с семьей.

- твоим родственникам это надо? вмешиваться в чужую семью, вступаться за чужих им людей? это никому не надо, очнись, юджин, - упрямо стоишь на своем. все предпочитали не замечать. игнорировать длинные рукава, когда на улице лето, не видеть затравленный взгляд. вы каждое воскресенье ходили в одну и ту же церковь, и что? никто ничего не видел. ведь это так легко – не видеть то, что творится в чужой семье. вам можно было помочь. десять, пять лет назад. год назад. а сейчас вы привыкли к этому настолько, что вам даже в голову не приходит: жертвы домашнего насилия – это вы. – не плевать во всем мире только тебе… - ты говоришь тихо, едва слышно. пострадавший глаз слезится. вытираешь слёзы рукой, мигаешь, пытаясь прогнать пелену. глаз, наверное, стоило показать врачу, он даже видеть хуже стал, но ты не выходил из дома и вообще не представляешь, как ты пойдешь с этим к врачу. ты не умеешь врать. хотя можно было свалить всё на одноклассников, была бы почти_правда.

когда юджин хватается за твою футболку, когда сминает её руками, ты жалеешь, что вырос таким большим. ты знаешь, что юджин не причинит тебе вреда, что не поднимет на тебя руку и не ударит, но страх всё равно примешивается к отвращению, к злости, к разочарованию и остальному эмоциональному клубку, который ты даже не пытаешься разобрать на составляющие. к черту. – он… - давишься словами, кого ты хочешь защитить, райн? кого? всхлипываешь, шмыгаешь носом. конечно, юджин всё видел, в отличие от взрослых, он ещё не пропитался насквозь равнодушием. он ещё верит в справедливость, в то, что слабых нужно защищать. а ты / вы / как раз слабые, попавшие в такой переплет по чужому желанию. но ты… ты в справедливость не веришь. вообще ни во что уже не веришь, в тебе не осталось на это сил.

прижимаешься к нему, утыкаешься носом в его одежду, вдыхаешь знакомый запах. не будешь плакать, как девчонка. последней раз ты плакал лет в пять, а всё остальное время – утирал слёзы сёстрам, как будто они твои дети. они и были твоими детьми, ты успел стать родителем до того, как это захотел. ты молчишь, только прижимаешься. у тебя есть, что сказать, но пока ты можешь только прижиматься, впитывать его запах, его тепло и его не_равнодушие, которое тебя и раздражает, и трогает до слёз. почему он не нашёлся раньше? тебе пришлось жить в аду столько лет…

он отстраняется, почти отпихивает тебя от себя, и ты снова упираешься взглядом в пол. юджин предлагает вариант, какое-то, пусть временное, но решение твоей проблемы. ну уйдете вы отсюда на выходные и что? они всё равно останутся вашими родителями. вам всё равно придётся вернуться сюда и это не закончится никогда. ты рассуждаешь, как типичная жертва насилия, но сам не замечаешь этого. ты думаешь, что юджин зря пришёл, зря всё затеял. осталось каких-то пару месяцев до того, как ты закончишь школу и уедешь отсюда к чертовой матери. несколько месяцев. только одна эта мысль заставляет тебя просыпаться каждое утро. [а мысль, что в школе будет юджин, заставляла тебя идти туда, хоть тебе и не хотелось. никогда не хотелось].

- просто… нам никто не поверит. мы - подростки. он – образцовый член общества, все его знают, как хорошего отца. мать никогда не будет свидетельствовать против него. она его боится, но продолжает жить с ним, - черты твоего лица искажаются, не помнишь уже, когда любовь к матери сменилась отвращением и жалостью. – когда он первый раз её ударил, я встал на её защиту. во второй раз – тоже. но когда это стало происходить систематически, я перестал вмешиваться. я был ребёнком, что я мог? рут была маленькой, кира – и того меньше. мы были детьми, а она позволяла ему поднимать на себя руку. потом он переключился на нас. и она продолжила ничего не делать. понимаешь? она просто смотрела! сначала смотрела. теперь уходит в комнату и молится там, будто до туда не долетают звуки, - горькая усмешка. ты никому этого не рассказывал. это было только ваше. ваша маленькая_большая тайна.

- она его защищает. «жены, повинуйтесь мужьям своим, потому что муж есть глава жены». вот и всё. и если муж бьёт детей, так это он просто их воспитывает, - до переломанных костей. ты понимаешь: юджин хочет помочь. но ты не представляешь, как и чем он поможет. – сейчас всю злость отец вымещает на мне и матери. и это лучше, чем на всех сразу. они наши родители, юджин. и нам никуда от них не деться. я пытался говорить с матерью. а она стоит на своем… и продолжит, - за это ты ненавидишь её даже больше, чем его. попустительство. потворство. можно было забить на себя, но дети-то чем виноваты? не понимаешь и никогда не поймешь.

- не знаю, почему он не выставил меня из дома, - ты правда не понимаешь. ты был бы этому даже рад, наверное. с рут и кирой можно было бы встретиться в школе, тебе бы они врать не стали. а ты бы вне дома попытался им как-то помочь. поговорить с теткой по материнской линии, попросить её забрать их, если она, конечно, не окажется ещё более трусливой, чем ваша мать. [за все годы она ни разу не поинтересовалась, как у вас дела, и как и все предпочитала не замечать синяков].

поднимаешь на юджина взгляд, протягиваешь к нему руки, хватаешь воздух между вами. доверительно, как маленький, говоришь: - мне больно. и я не хочу, чтобы пострадали они, не хочу, чтобы больно было им. они маленькие. мы не можем все уйти к тебе… нас слишком много. но мы можем попробовать поговорить с твоими родственниками. если ты правда веришь, что они могут чем-то помочь. если они, как и все, просто-напросто не закроют на все глаза. никому, на самом деле, не нужны чужие проблемы… только тебе почему-то… - но он, в общем-то, сразу сказал, что ненормальный. и ты любишь этого ненормального даже сейчас. даже когда всё, что ты можешь чувствовать – это боль.
[NIC]Reinhold Berger[/NIC][STA]катастрофа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/l1jdqDt.png[/AVA]
[LZ1]РАЙНХОЛЬД БЕРГЕР, 17 y.o.
profession: ученик старшей школы;
mein: Gio[/LZ1]
[SGN]///[/SGN]

+1

7

ты не психолог, ни черта, ни разу. ты знаешь кто такие психологи, тебя пытались им показать, ты даже приходил в кабинет и корчил из себя клоуна, на каждый вопрос ты отвечал с издёвкой, а потом начинал делать вид, что понимаешь, что у тебя реально проблемы, выдавить слезу тебе ничего не стоило. все это было игрой, в которую некоторые даже верили, выписывали тебе какие-то таблетки, давали советы тетке с дядей, а ты просто смеялся над ними. психологи из них дерьмо, ты уверен, что так не разговаривают, так не помогают, так не пытаются услышать. все вопросы казались тебе тупыми, банальными, заученными, как из книжки и эти сцепленные пальцы рук, одинаковые блокноты, короткие записи во время разговора, как будто они прямо сейчас ставят тебе диагнозы, один за другим, пока ты кривляешься в кресле. все неправильно, все должно быть не так. не нужно лезть в душу, но нужно хотя бы попытаться выслушать, без всех этих шаблонным наводящих вопросов, тех, на которые и ответы уже тоже прописаны, на последних страницах этих одинаковых блокнотов.

ты не психолог, но ты не равнодушен, ты причастен, ты будешь цепляться, будешь тонуть и выплывать вместе с райном. и тебя не сдвинуть, твое упрямство слишком крепкое, оно узлом стягивает вас вместе. и что бы он не говорил, ты будешь стоять на своём. а он продолжает спорить, он будто не слышит тебя, или не хочет слышать. ты в ужасе от того, насколько въелась ему под кожу эта уверенность - никто не поможет, никому нет дела. райн не хочет быть жертвой, райн натягивает броню каждый день, фальшивую маску, то, что должны видеть другие, райн играет роль, и уже не знает где его настоящая жизнь, где он сам настоящий. он давно уже жертва.

- ты меня не слышишь, - ты не выдаёшь отчаяния в голосе, а оно уже давит на тебя, душит, бьется в висках. ты пытаешься себя успокоить, не дать себе сорваться, потому что нельзя. так ты сделаешь ещё хуже, загонишь его в угол, заставишь бояться ещё и себя. ты должен быть рядом, но это не значит, что ты должен соглашаться, быть на его стороне не значит принимать его точку зрения, так же слепо уверовать в безвыходность ситуации, в это «никто не поможет, никто не поверит».

- я прошу тебя, райн, не поддавайся, не позволяй этим мыслям пожирать тебя. допусти хоть на секунду, что может быть по-другому, - ты будешь просить, ты будешь стоять на коленях, ты уже стоишь, около его кровати, хватая его руки, губами прижимаясь к разбитым костяшкам. все, что он говорит - безумие. как можно было так погрязнуть в этом дерьме, как его мать могла это позволить. один раз, второй, третий, десятый, а потом границы стираются, уже нет понимания допустимого и недопустимого, ты просто спасаешь свою семью или смиряешься, убеждая себя, что спасаешь. но это не спасение, черт возьми, это яма, могила, мать ее.

внутри тебя столько всего, что ты едва справляешься, чтобы не начать крушить все вокруг, эмоциям нужен выход, но не здесь, здесь ты должен держать себя в руках, ты уже нарушил его искусственно созданный покой, дурацкую иллюзию, ворвался сюда непрошено, заявляя свои права…теперь ты сомневаешься есть ли они у тебя на самом деле. все слишком серьёзно, глубоко и гнило, этот дом точно станет могилой, он гниет изнутри, стены покрываются вонючей плесенью, а с виду все так светло и красиво, все чисто одеты и гладко выбриты, синяки скрыты, волосы причёсаны, платья, брюки, рубашки выглажены. тебе противно, в нос забивается запах крови.

- райн, ты словно живешь на другой планете. почему ты считаешь, что все вокруг слепы и глухи. да, вы подростки и что? есть специальные службы, если группы поддержки, если центры помощи пострадавшим от домашнего насилия, да даже убежища всякие есть, где помогают укрыться от таких, как он, есть телефоны доверия, социальные работники. есть адвокаты, в конце концов. не ваш семейный, с которым и так все ясно, другие. об этом я тоже могу поговорить с дядей, - ты найдёшь сотню аргументов, ты перероешь весь интернет, ты сам пойдёшь к психологу, если понадобится и расскажешь ему все про себя, всю гребаную правду, тебя не уличат во лжи, ты просто не умеешь врать. тебя сто раз вызывали к директору, но ни разу за враньё. есть профессионалы, все это есть, а райн живет как будто в коробке, в своём отвратительном мире полном боли. ты не можешь на это смотреть. ты не можешь оставить все так.

- я не борец за справедливость, райн, я могу возмущаться и психовать сколько мне влезет, но мне только посмеются в лицо, пока не взяться за это серьезно. пока не признать, что проблема есть. ты засовываешь ее под подушку, ты прячешь ее в кровавых простынях, ты не хочешь услышать очевидного. я знаю, что ты боишься за сестёр, но зачем ты уподобляешься собственной матери. если ее уже не спасти, спасай себя, - страшную правду придётся признавать, от его матери ничего не добьёшься кроме слез и молитв, ты знаешь, ты ее видел. когда не заходя в церковь, наблюдал как туда входят твои тетя и дядя вместе с сестрой и его родители. бледное лицо, глаза опушённые в пол. покорность в каждом движении. безнадежно. но пусть ты никогда не поймёшь ее, райна и девчонок можно вытащить, их можно спасти. нет смысла ждать окончания школы, до этого момента может случится что угодно. каким бы ублюдком не был его отец, он далеко не глуп. и ты никогда не сможешь залезть к нему в голову, бороться с ним в одиночку нереально, невозможно, это заранее проигрыш.

- он боится тебя, райн. да, тебе сложно представить, но это так. поэтому ты здесь, взаперти. может быть он не знает, что делать дальше, пока не решил, не придумал, не знаю. но ты дал отпор, ты показал, что есть предел, что ты не будешь мальчиком для битья вечно. пусть сейчас ты здесь, ты раздавлен, сломлен, искалечен, но ты дал отпор. это много значит. и ты опасен для него. и поэтому тебе нужно выбраться отсюда, - ты ходишь по комнате, стараясь говорить тише, не упустить момент, когда в доме вы больше будете не одни, когда повернётся ключ и страх войдёт в дом вместе с одним единственным человеком. одним человеком, ничего из себя не предоставляющим, обычным человеком, возомнившим из себя бога. как он только переступает порог церкви, почему он не сгорает в карающем пламени, только занеся ногу, чтобы сделать шаг в святую святых. ты привык к несправедливости, но это уже слишком, это перебор.

- почему-то? - поворачиваешься и в недоумении смотришь на райна. - ты не понимаешь почему мне есть дело до твоих проблем? все на самом деле так просто, так просто и прозрачно, что мне даже смешно, - ты подходишь к нему снова, кладёшь свои руки в его ладони, сжимаешь на секунду, а потом ведёшь вниз по предплечьям, сплетаешься с ним, опускаешься на кровать, прижимаешься, хочешь, чтобы он услышал как бьется твоё сердце, как пульсируют твои мысли и говоришь шепотом, в изгиб шеи, касаясь губами синих прожилок на коже.

- потому что мне тоже больно, райн. за тебя. я бы хотел, чтобы вместо тебя. я бы хотел забрать это все, остаться здесь, а тебя отправить отсюда подальше вместе с рут и кирой. мне не все равно, потому что ты мне не безразличен, потому что я хочу тебя спасти, вас спасти. звучит самонадеянно, я знаю. но я верю, что это возможно. а вера - это очень много. только не та вера,  которую исповедует твоя мать, не та, за которой прячет свою суть твой отец. а моя, и не думай, что она слабее, - ты обнимешь его, прячешь в своих руках, тебе кажется что он стал худее раза в три, прощупываешь выступающие кости, ведёшь ладонью по позвоночнику, целуешь виски, едва касаешься губами припухшего глаза.

- мы поговорим с ними, сегодня же. они удивятся увидев меня таким, каким я собираюсь перед ними предстать, - улыбаешься, всего секунду, пока улыбка не исчезает с лица, смотришь на райна, стараясь не заострять внимания на тех отметинах, что оставил на нем отец. - ты пойдёшь со мной? ты должен пойти со мной, пусть они тебя увидят. никто не сможешь списать все на драку, это слишком просто. да, возможно придётся доказывать, отвечать на вопросы, возвращаться к прошлому, говорить с самого начала, обо всем. каждую деталь, райн. переживать заново, - без этого не обойтись, это вскроет все затянувшиеся раны, заставит почувствовать боль снова и снова. но это и разозлит, а злость сможет бороться со страхом и смирением, злость сможет стать движущей силой. и ты будешь рядом…ты будешь рядом.

стук в дверь заставляет тебя вздрогнуть, ты не успеваешь испугаться по-настоящему, но все твоё тело сковывает, несколько долгих секунд ты просто не можешь пошевелиться, стискивая руками райна, инстинктивно закрывая его собой. ты не знаешь, что будешь делать или говорить, если это его отец, просто будешь защищать, как умеешь. но это рут, она заглядывает в комнату, у неё в руках пачка печенья и твои апельсины с мятыми бочками. сколько времени прошло, сколько времени ты отнял у них, у брата с сестрой, которые все, что могут - это сидеть тут вдвоем в тёмной комнате, свернувшись на кровати, жевать черствые бутерброды и говорить обо всем только не том, что для тебя очевидно является самым важным или просто молчать, обречённо молчать.

- иди сюда, - ты отодвигаешься от райна, хлопаешь ладонью по кровати. слабо улыбаешься. - сколько у нас времени? мы сможем просто собраться и уйти? - ты говоришь так, будто все уже решено, будто ты сейчас просто заберёшь их обоих отсюда, ты не спрашиваешь где кира, не знаешь стоит ли вообще сейчас уводить и сестёр. может стоит договориться с ними, пусть делают вид, что райн по-прежнему дома, спит, не хочет никого видеть, что угодно, лишь бы отец ничего не заподозрил. ждёшь, не сводя глаз с райна. без него ты уходить не собираешься.
[AVA]https://i.imgur.com/iAkOMUX.gif[/AVA]
[STA]я твой краш, а ты не в курсе[/STA]
[SGN]bist du die Liebe Nicetas[/SGN]
[LZ1]ЮДЖИН НОВАК, 18 y.o.
profession: ученик старшей школы
love & pain: Rein[/LZ1]

+1

8

юджин всё говорит правильно. но все его слова как будто пролетают мимо тебя, не оставляя в твоей голове отпечатка. и дело не в том, что ты его не слушаешь, ты его слушаешь, упорно и упрямо разглядывая то пол, то знакомые стены [что угодно, лишь бы не смотреть ему в глаза]. твой мозг просто-напросто не принимает правду. он игнорирует тот факт, что кому-то действительно может быть не плевать. что взрослые, настоящие взрослые – знакомые, соседи, учителя, социальная служба, полиция – могут быть на вашей стороне, что они могут и будут вам помогать, если вы попросите. если вы только скажете – ты одно сплошное доказательство того, что происходит за закрытыми окнами и дверями идеального дома. тебе, на самом деле, глубоко плевать на репутацию отца и матери, плевать на то, что подумают другие. тебе плевать практически на всё, ты утратил ощущение реальности, день за днём сидя в тёмной комнате, пропитавшейся запахом твоего отчаяния и безвыходной, бесполезной злости, с помощью которой ты хоть как-то держался.

- всё это действительно есть, но зачастую не работает. все закрывают глаза, когда речь заходит о человеке вроде моего отца. мистер идеальность, - ты то ли фыркаешь, то ли хмыкаешь, но в любом случае челюсть снова начинает болеть. раздраженно трёшь её рукой, пытаясь угомонить боль. не хочешь спорить с юджином, а почему-то споришь. вы живёте на разных планетах и сейчас абсолютно не понимаете друг друга: он всегда верил и продолжает верить в справедливость, в помощь и черт знает во что ещё, а из тебя это выбили ещё в раннем детстве. “всем плевать” – разве что не выбито у тебя на рёбрах, но ты уверен: до этого недалеко.

- очевидно, потому что я её сын? – вот теперь ты точно хмыкаешь, только невесело. шмыгаешь носом и наконец-то поднимаешь глаза на юджина. твой мозг, подчиненный боли, подмечает, что даже сейчас юджин невероятно красивый. и ты бы, наверное, хотел думать о чем-то ещё, но почему-то думаешь о юджине. не о том, как он хочет тебе помочь, как пытается тебя растормошить, привести в чувства и заставить что-то делать, а о том, как вы целовались в школьном туалете, не удосужившись даже двери закрыть на защёлку, и о том, как катались на его кровати, а простыни под вами мялись и сбивались… очень своевременно. на щеках вспыхивает румянец, и ты раздраженно трёшь и их, будто это способно заставить краску сойти с лица.

- он всё ещё больше меня – выше, шире в плечах… да и старше, боится он, как же, - твои удары для него – почти ничего. а вот его для тебя… ты вздыхаешь, горбишься, но меньше от этого почему-то не становишься. стоит признать: усилия юджина всё-таки не в пустую. ты пытаешься сосредоточиться на его словах, признать, что хотя бы на какую-то сотую долю процента он может быть прав. и если он прав… у тебя есть шанс закончить школу нормально. не бояться возвращаться домой, не вздрагивать каждый раз, когда отец перешагивает порог комнаты, не придумывать какие-то оправдания… и спать спокойно, зная: девочки тоже в безопасности. никто не пытается их облапать, никто не облизывает их своим взглядом. всё это может быть, если ты хотя бы на секунду поверишь юджину. и в юджина.

- да.. нет, - мямлишь что-то в ответ на его вопрос. – я понимаю, но не хочу в это верить, - выпаливаешь скороговоркой, зачем-то разворачивая и сворачивая снова край одеяла. любовь для тебя всегда была чем-то необыкновенным, тем, о чем пишут в книгах и показывают в кино. в жизни такого попросту не бывает, по крайней мере, именно об этом ты всегда думал. а потом в твоей жизни появился юджин и всё пошло наперекосяк. или нет. неважно. не знаешь, что делать: с ним, со своей жизнью, со всеми проблемами, которые ты не должен решать. тебя должны волновать школьные вопросы, первая любовь, а не как защитить себя и двух своих младших сестёр от агрессора-отца и “слепой” матери. жизнь – дерьмо. и не только, когда ты маленький.

- ты молодец. а я нет, - прижимаешься к нему, судорожно сглатывая. в горле стоит ком, который и ни туда, и ни сюда. пальцы – до побелевших костяшек – впиваются в одежду юджина. ты думал, что сможешь без него. но, надо же, оказалось, что без него тебе и вовсе жить не хочется. если бы не он, эти дни в комнате ты бы вряд ли выдержал. ты не такой уж и храбрый. и совсем не смелый. и сил в тебе самая малость. но у тебя был юджин, и ты цеплялся снова и снова, вместо того, чтобы просто наглотаться таблеток – у матери их в шкафу целая россыпь. – может, мне стоит в тебя поверить, - в тебя и тебе. не хочешь, чтобы он отпускал, отстранялся и снова был где-то далеко-далеко. [кто бы мог подумать, едва справляясь с болью, ты будешь умирать от банальной серо-зелёной тоски по парню].

- ты всегда будешь рядом? – тебе нужна опора. тот, кто без вопросов подставит свое плечо, чтобы ты мог опереться. один ты не сможешь ничего рассказать. в тебе так глубока вера в то, что ничего не выйдет, что никто не поможет, что ты просто утонешь, если решишься к кому-то обратиться. – с тобой… я смогу, - ты в этом уверен. если в принципе можешь быть в чем-то вообще уверен [в этом конкретном факте – не уверен].

когда скрипит дверь, ты стискиваешь пальцы на одежде юджина сильнее. для отца ещё рано, но страх всё равно прокатывается вдоль позвоночника, прошивая всё тело нервными импульсами. ты хочешь прикрыть собой юджина, стать для него живым щитом. но… почему-то всё наоборот, и ты прячешься за ним, хотя за дверью всего лишь твоя младшая сестра. рут подходит к вам, протягивает юджину печенье, несколько секунд думает и с ногами залезает на кровать. ты притягиваешь её к себе, почти сгребаешь в охапку. вот она-то точно не может представить своей жизни без тебя.

- родители сегодня поздно придут, - ты поворачиваешься к рут, пытаясь угадать по её лицу, куда это собрались ваши родители. – у папы там какое-то собрание или что-то такое… - рут не задает вопросы, просто сплетает свои пальцы с твоими. – а у киры сегодня танцы до пяти, я должна её забрать, - силишься вспомнить, какой сегодня день недели, но у тебя плохо получается.

- сможешь собрать мои вещи? – изучаешь лицо юджина, - ну тут всего один шкаф, заблудиться негде, а я соберу вещи киры, - и заодно поможешь рут. с видимым усилием поднимаешься на ноги, стряхиваешь с себя оцепенение – но не до конца – и ковыляешь к выходу из комнаты. у девчонок комната наверху, тебе одному досталась спальня внизу, это даже удобно в какой-то степени. оставляешь юджина наедине с твоим шкафом и рюкзаком, а сам аккуратно складываешь в детский рюкзачок киры её одежду. подумав, прихватываешь ещё и плюшевого мишку, с которым она не расстается никогда. рут собирает вещи сама. – мы можем пожить у тети, не выгонит же она нас… - ты думаешь об этом, но в целом… не знаешь, стоит попытаться и с родными юджина.

возвращаетесь обратно в твою комнату, рут забирает у тебя плюшевого медведя и выглядит из-за него ещё меньше, чем она есть. иногда ты забываешь, что она – совсем ребёнок… - мы всё. я позвоню тете сегодня вечером, а пока… твои родные точно не будут против нас троих? – чужие им дети. но, как уже сказала твоя сестра, не выгонят же они вас на улицу. тем более, когда у вас у всех такой трогательный и беззащитный вид. – киру сможем забрать по дороге, чтобы потом не ходить. школа танцев здесь недалеко, - рут идёт к выходу впереди вас, давая вам пространство. ты – наверное, это контрольный – смотришь на юджина: - я хочу тебе верить. хочу верить твоим словам. я люблю тебя, а ты веришь в успех, значит, в него должен хотя бы попытаться поверить и я. мы причиним твои родным много хлопот, - вздыхаешь и закрываешь за собой дверь. сначала в комнату, потом в дом, а потом в свою жизнь.

солнце режет глаза, особенно тот, что пострадал, но у тебя нет солнечных очков. ты щуришься, и глаз слезится. но ты всё равно упорно и упрямо идёшь вперёд, заставляя себя верить в то, что сказал юджин. из тебя так долго выбивали эту веру, что обрести её назад будет очень сложно. но ты постараешься. ты сделаешь всё, чтобы ваш личный ад закончился. лучше поздно, чем никогда. [и одной благодарности юджину – мало. чертовски мало. если выгорит, ты будешь ему обязан просто всем]. – не хочешь предупредить родных заранее, чтобы мы не сваливались, как снег в июне?
[NIC]Reinhold Berger[/NIC][STA]катастрофа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/l1jdqDt.png[/AVA]
[LZ1]РАЙНХОЛЬД БЕРГЕР, 17 y.o.
profession: ученик старшей школы;
mein: Gio[/LZ1]
[SGN]///[/SGN]

+1

9

ты обещаешь ему, что будешь рядом. твоя вера крепче любых оков. будь она молотом, ты бы разрушил все, что держит в этом доме райна, в этой комнате-клетке, куда заползают тени говорящих и наблюдающих стен. словно шепчущие свидетели - доносчики. тебе хочется поспешить. тебе сразу здесь не понравилось. это дом-монстр и твоё любопытство, твоя хваленая смелость, средний палец всем зеркалам - бравада, на тебя тоже все здесь давит, засасывает. и лучше бы дому подавиться и выплюнуть вас побыстрее.

ты останавливаешь райна только на секунду после того, как с уверенностью киваешь - не вопрос, ты соберёшь вещи, быстрее, чем когда либо собирал свои. целуешь - мажешь щеку покусанными, сухими губами в заживших ранках. до опухшего глаза едва дотрагиваешься. все равно придерживаешь за руку, когда он поднимается с кровати. царапаешь зубами об зубы до мерзкого, вызывающего мурашки, скрежета. тебе нужно заткнуть подальше свою ненависть, не сейчас.

находишь в шкафу сумку, не глядя бросаешь в неё вещи, некогда думать об аккуратности, дома разберётесь с этим, тетя с удовольствием предложит свою помощь. ты даже не сомневаешься и не понимаешь почему сомневается райн.

- эй, - подходишь вплотную, перекидывая ремень от сумки через плечо. минуту пристально смотришь в глаза, целая минута кажется слишком долгой, но не мучительной, тебе нужен этот зрительный контакт. ты хочешь, чтобы он видел твою уверенность, решимость и ярость, чтобы он безоговорочно верил тебе, ты не отступишь. - это моя забота, ладно? они не будут против. это последнее о чем ты должен думать, - рут стоит рядом и смотрит на вас снизу вверх, сжимая в руках медведя. - все будет хорошо, - говоришь для них обоих, быстро, коротко целуешь райна в губы и выходишь из комнаты.

ты стараешься не смотреть по сторонам, не думать о том, как стены сдвигаются, как вы мелькаете один за другим в зеркале в коридоре, как веет холодом и почему-то пахнет мокрым металлом из спальни родителей райна, ты до боли стискиваешь в руке жесткий ремень, подтягивая сумку выше и идёшь вперед. только перед дверью тебя в один миг прошибает холодный пот, мгновенный страх столкнуться нос к носу с отцом райна, тот же самый страх, который был в тот день, когда ты явился сюда первый раз, ни о чем не думая, безбашенный, влюблённый по уши, только оказавшись на пороге, коснувшись пальцами кнопки звонка, ты вдруг будто разом окоченел от страха. но он быстро исчез, сменившись резким облегчением, распахнутой райном дверью был сбит с ног, а сейчас - сейчас ты первый, мягко отодвигаешь рут, чтобы она оказалась между тобой и братом, в спину упирается плюшевый мишка. и ты вдруг теряешься, страх сменяется растерянностью, секунды скачет твоё настроение, миг умиления, осознания, что рядом с тобой совсем ещё ребёнок, а по дороге вам надо забрать ещё одного. разве ты можешь их подвести. не можешь, ты обещал, они ещё не знают какая сила внутри тебя, как она разрастается рядом с ними. даже ты сам не представляешь этих масштабов. поворачиваешься, подмигиваешь и распахиваешь дверь. буквально - навстречу солнцу. сразу щуришься, приглядываешься, не задерживаясь проходишь вперёд. пока райн закрывает дверь, улыбаешься рут, строишь смешные гримасы, пряча слезящиеся от яркого света глаза. райн тоже щурится.

- пошли отсюда, - вы пересекаете улицу, идёте обходными путями, чтобы не вдоль дороги, ты дышишь ровно и идёшь уверенно. здесь намного легче, можно сделать глубокий вдох полной грудью, ничего не мешает, не давит, заставляя остановиться, развернуться, пожалеть. вы оставляете за спиной то, что должно там оставаться. - не оглядывайся, - говоришь, сжимая руку райна, не ему, скорее рут, он и так не оглядывается. - все правильно, так, как должно быть. верьте мне, - тебе это нужно, не слепая вера, чтобы просто шли за тобой, а настоящая, искрящаяся, согревающая изнутри, так, чтобы от прикосновения к ладони - пульсировало и трепетало. вера в тебя, в твои слова, в твои обещания.

- я предупрежу, как только заберём киру, - вы с райном ждёте, не показываясь на глаза учителям, рут идёт одна, как и должна была, чтобы не вызывать лишних вопросов. ты нервно куришь, сплевывая себе под ноги. молчите, все ещё не чувствуя себя в безопасности.

когда сестры возвращаются, медведя в руках держит уже младшая и вопросительно смотрит на вас.

- поедем ко мне в гости, тетя печёт самые вкусные пироги в городе, какую начинку ты любишь? вишневую, клубничную или может быть лимонную? - забалтываешь киру, ускоряешь шаг. вам бы пару остановок проехать на автобусе. на райна больно смотреть и он явно не может идти также быстро, как ты. в итоге усаживаешь киру на плечи, заверяешь всех, что знаешь отличный короткий путь до своего дома.

набираешь номер сестры, прослушиваешь один гудок и сразу сбрасываешь - нет, в таких случаях надо сразу звонить тете.

- привет, это я. да-да, все в порядке, только я приду не один. ага. и как ты угадала? - смеешься, придерживая телефон ухом где-то у киры на коленке. она дергает ногой и ты почти его роняешь, чудом ловишь на лету. - ещё с его сёстрами, они прелесть, особенно младшая, - скашиваешь взгляд на киру, она улыбается во весь рот. плюшевый зверь отлично устроился на твоей голове. - дядя дома? нам нужно будет поговорить. да, разговор непростой. так что без твоей лазаньи никак, - снова смеешься, отключаешь телефон и засовываешь в задний карман.

- не волнуйся, мне кажется они все поняли, - тянешь руку к райну, слегка сжимаешь его плечо. - все будет хорошо, слышишь, они помогут. я помогу.

когда вы подходите к твоему дому, плечи ноют, ты спускаешь киру почти в объятья беаты. тетя неизменно до противного приветлива. ты пытаешься максимально сократить любезности и протиснуться в дом, но тут она поднимает глаза на райна /лучше бы тебя разглядывала так пристально, силясь найти признаки обдолбанности, чем его/ блять, ну сейчас начнётся. ещё никогда ты так не надеялся на внезапное появление горячо любимой сестрёнки.

- беата, пожалуйста, давай зайдём в дом. я же сказал, что все объясню за ужином.

- кто тут у нас? - сестра вихрем слетает со второго этажа и расталкивая всех, врезается в тебя.

- помоги, - шипишь ей сквозь зубы. вот что ты всегда ценил в лу, она понимает тебя без слов. тут же хватает под руку тётю, за руку киру, зовёт за собой рут, которая пожимает плечами, но послушно идёт. ваш дом не может не располагать к себе, хотя бы ароматами, тянущимися из кухни.

дядя стоит в дверях кабинета со стаканом виски. ты проходишь мимо, бросив на ходу, что не советуешь пить сейчас, позже это ему больше понадобится.

- поднимемся ко мне, лу наверное отвела девчонок в свою комнату, там и встретимся с ними, - наверху, за закрытой дверью, ты бросаешь на пол сумку райна и просто обнимаешь его, прижимаешь к себе, выдыхаешь в шею, запускаешь пальцы в волосы. щит. чешуйчатая броня вырастает на твоей спине. дыхание пропитано облегчением.

- я люблю тебя, - ты касаешься его обнаженной кожи под одеждой, твои щёки безнадежно горячие, а кончики пальцев холодные. слова любви - тоже щит, ты его нарастишь, как вторую кожу. ты станешь сильнее. может быть даже перестанешь паясничать и провоцировать своих правильных родственников.

не отлипляешься от райна, даже когда луиза распахивает дверь.

- стучаться не учили? - произносишь вяло, почти сонно, тебе нужно постоять так ещё немного, чтобы снова набраться сил.

- надо спускаться, юджин, ты сам хотел поговорить.

- да, ещё минутку, лу….
[AVA]https://i.imgur.com/iAkOMUX.gif[/AVA]
[STA]я твой краш, а ты не в курсе[/STA]
[SGN]bist du die Liebe Nicetas[/SGN]
[LZ1]ЮДЖИН НОВАК, 18 y.o.
profession: ученик старшей школы
love & pain: Rein[/LZ1]

+1

10

юджин такой уверенный. даже слишком уверенный. ты закусываешь губу и морщишься от слишком яркого солнца. тебе не хочется никому доставлять неудобств. его родные совершенно не обязаны с вами возиться, и если они захлопнут двери у вас перед носом, ты даже не обидишься. никому не нужны чужие проблемы. рут держит тебя за руку, не отпуская ни на мгновение. у неё горячая и влажная ладошка, и господи, она совсем ребёнок, ей каких-то двенадцать лет. а ты забираешь её из дома, тащишь куда-то. она не задаёт вопросов, послушно идёт. рут достаётся не меньше, чем тебе. отец бьёт её регулярно. невинность и детство в ней уничтожены уже давно, от того она так цепляется за тебя. ты единственный, кто остаётся рядом. кто всегда оставался и был рядом. крепче сжимаешь её ладошку и нервно переминаешься с ноги на ногу, когда она уходит за кирой. та ещё меньше, ей только исполнилось семь. кира ещё не совсем понимает, что происходит, и предложение юджина пойти к нему в гости воспринимает весёлым приключением.

она вполне может идти сама, юджин, — укоряешь, смотря, как он садит её себе на плечи. кира гладит его по голове и радостно щебечет, играя с медведем. идти толком не можешь, все полученные травмы болят и ноют и больше всего тебе сейчас хочется лечь на кровать и больше никогда с неё не вставать. синяк вокруг глаза болезненно пульсирует, и ты то и дело вытираешь текущие рефлекторные слёзы. рут по-прежнему молчит, ты молчишь тоже, настороженно слушая, как юджин разговаривает с тётей. — я хочу верить тебе, — говоришь снова, но улыбаешься горько и насквозь фальшиво. куда ты пойдешь? куда ты денешь девчонок? отец будет в ярости… при первой же возможности он тебя прибьёт. за девчонок. они — его собственность, на тебя самого ему давно плевать. ты не получился. бракованный. поломанный. такие не стоят его внимания.

тетя юджина встречает вас с улыбкой. она треплет киру по голове, и девочка доверчиво смотрит на неё, прижимая к себе плюшевого истерзанного медведя. рут почти прячется за тебя, стесняясь. пристальный придирчивый взгляд скользит по тебе. по синякам, по ссадинам, по всё ещё немного отекшему глазу. тетя юджина качает головой, цокает неодобрительно. а ты едва ли можешь пошевелиться от усталости и боли. тебе бы таблетку какую… но на сцене появляется новое действующее лицо, и ты механически улыбаешься луизе. она хватает киру, та, не понимая, смотрит на тебя через плечо, но идёт следом, не вырывая ладошку. вы остаётесь вдвоем.

может нам лучше… — говоришь едва слышно, тебе снова неловко и неудобно. вы навязываетесь. вы заставляете других людей решать ваши проблемы. это твоя мама должна решать ваши проблемы, но ей, очевидно, не до этого. — я после ужина позвоню тёте, — заверяешь юджина, пока он пытается тебя растормошить и утопить в своей любви. ты так не можешь. и не хочешь. лицо искажает плачущая гримаса. чувствуешь себя маленьким в этом огромном мире. как так вышло, что вас целых трое, но вы не нужны никому, кроме друг друга?

выдыхаешь так, будто сейчас разревёшься. не знаешь, что и как будешь говорить родным юджина. — я тоже тебя люблю, — шепчешь, боясь говорить громче. голос ломается и выдаёт все твои эмоции с головой. в комнате появляется луиза, и ты обреченно глубоко вздыхаешь, понимая, что вам придётся спуститься. тебе придётся рассказать все постыдные тайны твоей семьи буквально перед чужими людьми. и повторить тебе это придётся ещё много-много-много раз. перед полицейскими, перед сотрудниками социальной службы. ты хочешь, чтобы с девочками всё было в порядке, а потому выбора-то у тебя и нет.

пойдем, — пока у тебя ещё есть силы хоть что-то говорить. — можно не впутывать в это всё кирстен? она совсем ребёнок, — смотришь на юджина, надеясь, что он что-нибудь придумает. а потом переводишь взгляд на луизу. — может, можно включить ей мультики? посидишь с ней? пожалуйста, — луиза кивает, соглашаясь, и уже в столовой бодро сгребает еду на две тарелки — для себя и киры — и, звонко оповещая тетушку, что будет у себя в комнате, уходит. вниз спускает рут, смущенно теребя край форменного пиджака. она садится рядом с тобой, почти прижимаясь к твоему боку. ты шепчешь ей на ухо: — всё будет хорошо, не бойся, — рут кивает, утыкаясь взглядом в тарелку, на которой появляется лазанья.

что на это скажет папа? — она спрашивает у тебя шепотом на самое ухо, прикрывая рот ладошкой.
не бойся, — гладишь её по голове успокаивающее. ты ведь старший брат, верно?

следующие полчаса ты, не без помощи юджина, рассказываешь о том, что происходит в ваших жизнях. вас слушают внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы. облизываешь губы, съеживаешься на стуле.
ты понимаешь, чтобы не быть голословным, нужно обратиться в больницу и зафиксировать травмы? — киваешь дяде юджина.
я не против. но прошло уже много времени и …
это неважно. предоставь врачам и полицейским разбираться с этим, — киваешь снова. не понимаешь, почему они решают вам помочь. вы же… просто чужие дети.
сколько вам лет, райн? — от вопросов, если честно, ты устал, от боли и первого сытного ужина за последнее время клонит в сон.
мне семнадцать, рут двенадцать, кире семь, — по законам германии даже ты ещё ребёнок. а это значит, что вы все попадаете под защиту социальных служб. — он пока не поднимает руку на киру, она же маленькая. но и она его боится… — говоришь тихо, снова утыкаясь взглядом в стол. все его боятся. да и ты боишься, просто очень сильно не хочешь это показывать.

хорошо. девочек поселим пока в комнате луизы, тебя — у юджина. сегодня отдыхайте, а завтра утром обратимся в больницу и полицию. ваш отец будет вас здесь искать?
он не знаком с юджином. я могу отправить маме сообщение, чтобы она не волновалась, — ей наверняка достанется от отца. но её тебе почему-то не жаль. ей ведь вас не жаль.

нет, — вдруг вставляет дядя, — всё начнём сегодня. не будем ждать завтра. для начала обратимся в больницу, а они оповестят полицию. малышку оставим с луизом дома, остальные поедут. юджин, ты ведь с нами? — можно подумать, он останется. смотришь на него, закусывая губу. всё слишком быстро.
собирайтесь, и мы пока соберемся, — вы поднимаетесь обратно наверх, рут уходит в комнату к луизе, но ей придётся ехать с вами. ты не стал говорить родным юджина о насилии, но врачам и полиции скажешь. обнимаешь юджина, цепляешься за него, как недавно цеплялась рут за тебя. — спасибо тебе, — шепчешь тихо на ухо, жмурясь от боли в рёбрах. — без тебя я бы не решился рассказать кому-то, — заглядываешь ему в глаза, ища любовь и поддержку. — если мы попадём в систему, нас разделят. кира — маленькая. но летом мне будет восемнадцать, я… ты будешь со мной во время освидетельствования? — стандартная процедура. но ты хочешь, чтобы рядом был кто-то близкий, когда врачи будут смотреть, как ты раздеваешься. — я боюсь. всего. [NIC]Reinhold Berger[/NIC][STA]катастрофа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/l1jdqDt.png[/AVA]
[LZ1]РАЙНХОЛЬД БЕРГЕР, 17 y.o.
profession: ученик старшей школы;
mein: Gio[/LZ1]
[SGN]///[/SGN]

+1

11

ты стараешься настроиться на разговор, отмалчиваться ты не будешь и не позволишь закидать райна кучей болезненных вопросов. ты будешь рядом, сейчас, после, всегда. твоей уверенностью можно стены проломить. выдыхаешь ещё раз, поднимаешь глаза на бергера, улыбаешься, быстро проводишь носом по его щеке. тебе не нужно ничего говорить, он и так знает, что бы ты сказал - все будет хорошо, помни, что я рядом.

кира остаётся с луизой, твоя сестра проявляет невероятную заботу, ты даже не знал, что она способна с таким рвением кого-то опекать. сбегала вниз на кухню, собрала им еды, притащила чайник и чашки, за ней тянется мятно-персиковый шлейф и в воздухе тает облачко пара из носика чайника. ты краем глаза замечаешь, как она устроила на полу в своей комнате уютное гнездо из подушек, вытащила откуда-то свои старые мягкие игрушки, которые ни за что не позволяла выкидывать. тебе они пригодились и перекочуют в компанию к плюшевому медведю кирстен. лу закрывает дверь, шепотом желает вам удачи и ты подмигиваешь ей будто ни за что не боишься, не ощущаешь никакой тяжести, никакой давящей ответсвенности, а только гордость за то, что делаешь все правильно, делаешь то, что необходимо, потому что похоже никто кроме тебя этого не сделает, не осмелится, не решится. а если и решится, то может быть слишком поздно.

за столом ты садишься рядом с райном, каждые две минуты, поворачиваешься и смотришь на него, следишь за реакциями. хмуришься, когда замечаешь сомнения в выражении лица дяди, тут же вступаешь, у тебя найдутся аргументы. ты задавишь их сомнения.

- райн уже давно приходит в школу в синяках, наверняка у него сломаны ребра. мало того, что этот ублюдок…, - брови тети взлетают вверх. - а как ещё я должен его называть, беата, он бьет собственных детей, систематически. по-твоему его вообще можно назвать человеком? - выпалываешь на одном дыхании, облизываешь губы и хватаешься за вилку с ножом, сейчас ты отрежешь кусок фирменной лазаньи тети и заткнешь себе ею рот, чтобы больше не давать волю эмоциям. несколько минут за столом сохраняется тишина. нарушает ее дядя, он говорит про больницу и полицию, райн кивает, он согласен на все, хотя ты уверен - больше всего он хочет обнять сестёр и заснуть вместе с ними под тёплым одеялом, в ощущении безопасности. ты тоже хочешь этого для него. и, к сожалению, для этого придётся побороться, снова пройти через боль, пережить, пересказать, продемонстрировать побои на теле совершенно незнакомым людям, в которых, по большей части, - никакого сочувствия, это просто их работа.

выкладываешь на тарелку райну, потом себе щедрую горсть салата из свежих овощей, прямо пальцами выуживаешь из-под крупно порезанных листьев, дольку огурца и закидываешь в рот. снимаешь с лазаньи верхний слой и собираешь на вилку только мясо в специях. казалось, что у тебя совсем не будет аппетита, но он есть, может потому что, чем больше вопросов адресуется райну, тем сильнее ты начинаешь нервничать.

- сегодня? - ты не думал, что все будет так быстро. переводишь взгляд на тетю, потом на райна, на рут. они не станут возражать, у них нет другого выхода. и наверное дядя прав, нужно действовать, как можно быстрее. найти троих несовершеннолетних детей не составит особого труда, если их отец возьмётся за это сразу же, как обнаружит пропажу, а он возьмётся и он будет в ярости.

вы поднимаетесь наверх и как только райн цепляется за тебя, вся сила его страха обрушивается, накрывает с головой. ты ощущаешь ее физически и пытаешься удержать, закрыть райна от всего мира, обнимаешь его, обещаешь, что будешь рядом.

- не отойду ни на минуту, можешь на меня рассчитывать, слышишь. я пойду с тобой до конца, не зря же я заварил всю эту кашу. мы справимся, райн, - ты гладишь его по спине, стараешься сохранять спокойствие, минимальное доступное тебе спокойствие, что уже удивительно. в тебе вечно полно энергии, ты торопишься, эмоционируешь, тебе бы решишь все по-быстрее, пожёстче, только ты понимаешь, что так не прокатит. отец райна не просто тиран, не просто жестокий человек, он продуманный, даже слишком продуманный. он сыграет любую роль, недаром его репутация в городе такая чистенькая. кроме того, за ним церковь. морщишься. религия - что-то очень далекое от тебя, ты относишь ее к разряду вранья, а враньё ты не выносишь. но твои тетя и дядя регулярно ходят в церковь, наверняка они встречали там некоего мистера бергера, даже не подозревая, что он отец райна. теперь им придётся посмотреть на него с другой стороны и отринуть все сомнения, убедиться, что набожность не делает человека святым. что все законы божьи он может истолковать так, как хочется его извращенному мозгу, перевернуть, поставить с ног на голову и оказаться правым среди своих, даже для своей жены, исповедующей смирение.

- мы справимся, - повторяешь, уже собирая вещи, которые могут понадобится, в рюкзак, сжимаешь руку райна, решительно киваешь и вы выходите из комнаты. тетя с дядей и рут ждут внизу. кирстен напугана, но луиза от неё не отходит, вы обещаете, что скоро вернётесь.

все процедуры в больнице занимают чуть больше часа. приятного в них мало. ты чувствуешь как райн устал, как кривится его лицо, когда приходятся поворачиваться, поднимать руки, наклоняться. от всего этого противно, тебе хочется забрать его отсюда, закрыть от посторонних глаза. ты говоришь себе, что все это нужно, без этого не обойтись. наверняка он повторяет себе тоже самое, сквозь зубы. рут плачет. не выдержала, сильная маленькая девочка. беата пытается ее обнять, но рут не слишком тактильна, особенно по отношению к чужому человеку, обхватывает себя руками, чуть отстраняясь, чтобы не обидеть. она тоже знает, что все это необходимо, для каждого из них. особенно для киры. в разлуке будет тяжело, но ведь совсем не долго. ты рядом, как и обещал. как только все заканчивается прижимаешь к себе райна, протягиваешь руку к рут и она неожиданно цепляется за неё, но обнимает только брата, тебя почти не касается.

вы возвращаетесь домой поздним вечером. кирстен заснула прямо в подушках на полу, луиза просит говорить шепотом, но очень хочет знать все подробности, ты рассказываешь, пока райн уходит в душ, смыть с себя все чужие прикосновения, теперь можно.

- мне страшно, что он может заявиться в любой момент, лу. начнёт стучать в дверь среди ночи. хотя он скорее позвонит и тон его будет спокоен и выдержан. увидев его ты никогда не подумаешь, что…, - дальше не произносишь. поджимаешь губы, кусая их.

- юджин, - луиза накрывает твою руку своей маленькой тёплой ладонью. - ты такой молодец, ты все правильно сделал.

- да, я знаю. просто, не укладывается в голове. конечно, дерьмо случается, но это просто пиздец, сестрёнка. других слов у меня нет.

она опускает голову, больше не говорит ничего, только тихонько гладит твою руку и выскальзывает из комнаты сразу же, когда приходит райн.

- как ты? - подходишь к нему, ведёшь носом по воздуху, улавливая запах своего геля для душа, разрешаешь себе улыбнуться. - я не знаю, когда с нами свяжется полиция, но тебе точно нужно поспать, сколько успеешь. главное мы сделали - начали борьбу. теперь нельзя останавливаться, - тянешь райна к кровати, садишься на неё, прижимаешься щекой к его животу, невольно закрывая глаза. ты бы растворился в нем, если бы мог.

- давай постараемся немного отдохнуть, ладно? я заходил к луизе, кирстен так сладко спит в обнимку с медведем. я надеюсь ей снятся хорошие сны. и тебе нужно отключиться, райн. а буду рядом.
[AVA]https://i.imgur.com/iAkOMUX.gif[/AVA]
[STA]я твой краш, а ты не в курсе[/STA]
[SGN]bist du die Liebe Nicetas[/SGN]
[LZ1]ЮДЖИН НОВАК, 18 y.o.
profession: ученик старшей школы
love & pain: Rein[/LZ1]

+1

12

тебе тошно от всего происходящего. ужас, сопровождаемый тошнотой, застревает комком в глотке. во время ужина ты не смог проглотить ни кусочка, как бы юджин ни старался подкладывать тебе что-нибудь вкусное. рут не ела тоже, только бесцельно ковырялась вилкой в тарелке. ваша жизнь за несколько часов изменилась очень круто. настолько круто, что повернуть назад вы уже не сможете. ты обнимаешь себя руками, а потом, после, обнимаешь рут. она дрожит в твоих объятиях, глаза характерно блестят. по дороге в клинику, ты шепчешь ей успокаивающие словам, просишь ничего не бояться. больно вам не сделают, просто осмотрят. стандартная процедура, в общем-то. ты о ней читал. но тогда не думал, что самому придётся через неё проходить. или заставлять проходить через неё младшую сестрёнку.

в клинике вас разделяют. с рут идёт женщина из социальной службы. ей нет четырнадцати, а значит, разрешение на осмотр должен подписать либо опекун, либо социальный работник. с тобой история проще, ты почти взрослый: тебе разрешают подписать все документы самому. прикосновения врачей обычные, непримечательные. латексные перчатки скользят, ощупывая, ты медленно дышишь. сразу же после осмотра тебе оказывают запоздалую первую медицинскую помощь. туго стягивают широким куском лейкопластыря сломанные рёбра, обрабатывают подбитый глаз и вручают целую горсть каких-то таблеток и тюбик с мазью. рут тоже что-то выдают в кульке, она плачет, напуганная и растерянная. обнимаешь её крепко-крепко. вытираешь слёзы и выдавливаешь из себя худо-бедно кривую улыбку. весело нажимаешь младшей сестре на нос, как на кнопку звонка. — всё будет хорошо, систер. он больше нас не обидит. видишь этих людей? — показываешь ей на родных юджина, разговаривающих с врачами, соцработниками и полицейскими. — они все хотят нам помочь. и они помогут, — рут кивает, сама ладошкой размазывает слёзы по щекам и икает. треплешь её по голове, снова обещая, что всё будет хорошо. сегодня будет первая спокойная ночь. пусть и в чужом доме. никто не поднимет вас среди ночи и не заставит выполнять свои прихоти.

возвращаясь, целуешь киру в щечку, не боясь разбудить. тебя она определяет даже сквозь сон. ты с ней более или менее с самого рождения. кира была больше твоим ребёнком, чем ребёнком твоих родителей. это ты бегал с сосками, просил у фармацевта гель для дёсен, когда она плакала от того, что резались зубы, сидел с ней, пока она болела, пропуская школу, и делал ещё тысячу вещей, которые должны были делать мама и папа. ты и сейчас предлагаешь унести её в комнату, переодеть и уложить в кровать, но луиза отмахивается. в их доме ребёнок может спать там, где ему комфортно. она никому не помешает. в последнем ты совершенно не уверен. вас много, вряд ли родные юджина хотели обзавестись ещё тремя детьми в дополнение к своим двоим. очень вряд ли.

с разрешения уходишь в душ и принимаешь его очень быстро, просто чтобы не тратить чужую воду. это уже привычка: считать, сколько и чего ты тратишь. выходя, помогаешь рут, хотя, оказывается, она уже получила исчерпывающие инструкции от беаты. рут она понравилась: когда вернулись, налила ей горячий чай с сахаром, нашла какую-то старую пижаму луизы, которая бы подошла ей по размеру, и объяснила всё про душ. вы не то чтобы очень часто видели к себе хорошее отношение. всем до вас в лучшем случае не было никакого дела. учителя в школе, соседи, друзья родителей, да даже ваши собственные родственники — все старательно не замечали проблем. это ведь так легко: оставлять детей один на один с трудностями.

беата говорит, что ты можешь не ждать, когда рут выйдет из душа, она сама проводит её в комнату к луизе. хотя, наверное, рут запомнила, куда идти… в доме не то чтобы есть, где блуждать. в комнате подходишь в юджину, цепляясь за него, как за спасительный якорь. стянутые лейкопластырем рёбра не дают толком дышать, от чего дыхание становится поверхностным и очень частым. — всё нормально, — привычно отвечаешь, тычась юджину куда-то в переход между плечом и шеей. тебе нравится его запах. вкус нравится тоже, но сейчас ты даже контрабандно не позволяешь себе облизнуть. — они сказали, что послезавтра, когда часть анализов будет готова, — говоришь тихо и устало чешешь спинку носа. по сути просто нервный жест. да ты и сам весь нервный. — я завтра позвоню тёте, сегодня уже поздно… маме я написал сообщение, но она мне пока не отвечает, — делишься с юджином, пока он жмётся к тебе. это ты должен жаться к нему, а не наоборот.

я устал, если честно, — всё тело болит, даже не смотря на то, что врачи поставили тебе какой-то обезболивающий укол. — мне дали таблетки, и рёбра перемотали, — выворачиваешься из рук юджина, стягиваешь с себя одежду, показывая. — вот, — лейкопластырь какой-то специальный, не промокает. тебе сказали, что душ принимать можно, но в ванную лучше не соваться. — а ещё врач дала мне какую-то мазь. сказала, что так быстрее сойдет отёк и гематома вокруг глаза, — из-за отёка даже моргать немного трудно. — рут тоже что-то дали, хотя в последнее время ей поменьше доставалось… — ты даже знаешь, почему. этот ублюдок, который называет себя вашим отцом, собрался подложить её под своего начальника. тому нравятся девочки помладше. ты не говоришь об этом юджину, просто потому что … ну это юджин, он тогда сам лично убьёт твоего папашу. впрочем, ты и сам готов его убить за то, что сделал с рут.

ты всё же одеваешься и идёшь проверять сестёр, пусть юджин и доказывает тебе, что всё будет хорошо, никто их не обидит и даже пальцем не тронет. луиза прикладывает палец к губам, когда ты заглядываешь к ней в комнату. кира и рут спят в обнимку на одной кровати. маленькие совсем. целуешь сначала одну сестру, потом другую. подходишь к луизе, чтобы сказать спасибо. она отмахивается. — мне не плевать, — заглядываешь ей в глаза, а она смущается. щеки заливает румянец. — кира часто просыпается ночами, ей страшные сны снятся. она наверняка рут разбудит, но… ей помогают сказки, — луиза шепчет, что всё принято, и выпроваживает тебя из комнаты, пока сюда не пришёл юджин, и вы втроем не разбудили девочек.

вы с юджином укладываетесь спать за каких-то минут десять. отказываешься спать раздетым и натягиваешь на себя футболку и старые спортивные штаны юджина. ты и так в незнакомом месте, пусть тебе хоть немного будет комфортно. тычешься лбом в плечо юджина, осторожно и коротко целуешь. — ты знаешь, почему я дал сдачи отцу? — тихо шепчешь, словно кто-то, кроме юджина, лежащего рядом, может услышать. приподнимаешься на локте, заглядываешь ему в глаза. они блестят в темноте. ложишься обратно, коротко облизываешь губы, продолжая. — это было не дать сдачи. я затеял драку, — облизываешь губы снова, не зная, стоит ли продолжать. стоит, наверное. всё равно юджин узнает и… ты ведь его любишь. — это было несколько месяцев назад, мы тогда не познакомились. отец… друг моего отца изнасиловал рут. с подачи отца, разумеется, — это не то, о чем следует разговаривать перед сном. но ещё недели две назад ты вообще не мог об этом говорить, а рут, наверное, ещё лет пять плакать будет. — ей двенадцать лет, юджин. двенадцать, — всхлипываешь, но не плачешь. не будешь. вы это уже пережили. — я не смог это терпеть и ударил его. я бы сделал это снова, только этим рут не поможешь, — отворачиваешься, смаргиваешь слёзы, замолкаешь и закрываешь глаза. вам нужно поспать. день был тяжелый и нервный. разворачиваешься, прижимаешься к тёплому боку юджина, кладёшь руку ему на грудь. сердце у него бьётся сильно и ровно. успокаивающее. с ним спокойно, и ты засыпаешь быстро.
[NIC]Reinhold Berger[/NIC][STA]катастрофа[/STA][AVA]https://i.imgur.com/l1jdqDt.png[/AVA]
[LZ1]РАЙНХОЛЬД БЕРГЕР, 17 y.o.
profession: ученик старшей школы;
mein: Gio[/LZ1]
[SGN]///[/SGN]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » мир двуличен, правды в нём не уловишь


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно