Сегодня в Сакраменто 30°c
Sacramento
Нужны
Активисты
Игрок
Пост
Конечно же, он не мог. На что только надеялась? Ответ был дан раньше, чем задан вопрос, но Алиса все равно спрашивала и просила.
Читать далее →
Дуэты

    SACRAMENTO

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » и хвоя накроет тебя одеялом, станет последней постелью


    и хвоя накроет тебя одеялом, станет последней постелью

    Сообщений 1 страница 14 из 14

    1

    Dolores & Esquel
    середина июля | походный лагерь, лес | поздний вечер

    https://i.pinimg.com/564x/49/29/91/492991a03698f37171a187cf2fbc6793.jpg

    https://i.pinimg.com/564x/0a/ba/8e/0aba8e841763355ad40e43a1dbc7b054.jpg

    https://i.pinimg.com/564x/d3/a5/74/d3a574c7e5114fce540d88d0047b47a1.jpg

    ночь темна, но дышит откровением
    открой мне своё сердце, я так давно там не был

    [NIC]Esquel[/NIC]
    [STA]жжётся[/STA]
    [AVA]https://i.pinimg.com/564x/6c/75/32/6c7532a8c73685f323dc16b11bac4503.jpg[/AVA]

    [LZ1]ЭСКЕЛЬ, 21 y.o.
    profession: студент;
    she: полынь[/LZ1]

    Отредактировано Murdoc Mayer (2022-05-23 01:20:21)

    +3

    2

    [NIC]Dolores[/NIC]
    [STA]полынь[/STA]
    [AVA]http://ipic.su/img/img7/fs/b9cGG8K.1653138304.png[/AVA]
    [SGN]и хвоя накроет тебя одеялом, станет последней постелью (с)[/SGN]

    [LZ1]ДОЛОРЕС, 19 y.o.
    profession: студентка;
    he: жжется[/LZ1]

        Однажды мы вырастим. Однажды наши мысли будут направлены на тяжелые жизненные проблемы, которые раньше казались самостоятельностью и свободой. Однажды наши мысли будут заточены в бесконечный водоворот проблем и забот. Дети, семья, ипотека, работа. И так по кругу, как белка в колесе в тесной клетке, к которой ты так стремился, желая скорее повзрослеть и выпорхнуть из своего дома.
        Эта девочка не была исключением, она всеми силами пыталась быть самостоятельной, кричала на мать, чтобы та на нее не давила. Требовала больше свободы, а порой и сбегала из дома, чтобы гулять с подругами по ночному городу, не думая о том, чем все чревато. Университет – место, в котором она находит свое успокоение. У нее много друзей, знакомых, приятелей. Не считает себя душой компанией, но и изгоем не была. Хотя характер говорил о том, что Дора спокойная и тихая девочка, которая обожает природу и свежий воздух (не зря же они учатся на курсе биологии). Она убегает из дома, чтобы снова и снова окунуться в этот мир науки, рассматривать, как проклевываются первые лепестки. Такие же хрупкие, как и она сама. Она не броская, обычная девчонка из-за чего никогда не была предметом желания. Даже на университетских дискотеках обходят стороной. Только один парень всегда рядом, держит ее за руку и сжимает пальцы.
    Держал.
    Давно.
    Как давно она не ощущала его рядом с собой. Как давно не слышала тихого дыхания рядом, когда они вместе выполняют какое-то задание. Расстались. Так бывает. Но это расставание словно отголоском каждый раз проникает по венам в сердце, заставляя то трепетать, как птичка в клетке, то замирать, словно вся жизнь покинула ее. Долорес отпускает его, пытается забыть и у нее это получается. Ведь в ее возрасте все легко, но так же глубоко и сильно. Кажется, что больше нет волнения. Кажется, что больше нет боли и тоски. И только сознание посылает сны, которые заставляют проснуться от собственных слез. Только в эти мгновения понимаешь...
    Как сильно ты скучаешь.
    Как не хватает.
    До боли и воя.
    До омерзения к собственному отражению в зеркале.
         У него необычное имя. Словно название одного из необычных растений, которые они отправились искать в поход. Небольшая группа студентов, которые раскинули лагерь, растягивая палатки, и смеясь друг над другом. Все было замечательно, когда научный руководитель собирал всех у костра, рассказывая о каждом обязательстве. Да. Они здесь были на отдыхе, но в то же время днем занимались научной деятельностью, которую, впрочем, каждый любил. Долорес сидит поодаль ото всех, она пробегается взглядом по спинам тех, кто сидел ближе к костру, рассматривая те самые отблески пламени. Солнце уже полностью закатилось за горизонт, но было довольно тепло. Долорес чуть поджала тонкие ноги, облаченные в походные штаны и крепкие чуть ли не армейские берцы. Да, она была необычной девочкой, она крайне редко носила платья и не любила распущенные волосы. Вот и сейчас они были подобраны в высокий хвост, чтобы не мешались. Кутается в ветровку, которая помогает спрятаться от порывов ветра.
        Впереди сидят все, поодаль легкие шаги, заставляя развернуться на голос, который окликает ее. Дрогнет. Голос совсем не тот. Вспоминает, что уже как неделю встречается с парнем, который также был в этом походе. Майкл. Обычное имя. Слишком обычное. Не то, что у него. Втягивает носом воздух, силясь отвести взгляд от спины парня, поднимая голову на голос.
    - Ты слишком много на него смотришь, невооруженным взглядом видно.– Кажется это словно оплеуха наотмашь. Долорес кривится, понимая что начинает краснеть. Благо лицо в темноте не видно.
    - Тебе-то что? – Отгрызается. Несмотря на свое хрупкое строение тела, она была довольно грубой, могла приложиться крепким словцом, а если нужно и вмазать хорошенько. Эта девчонка не боялась пацанов, она могла составить им конкуренция в наглости, когда к ней кто-то лез.
    - Ты моя девушка, а так в целом ничего.
    - А может я еще твоя собственность? – Долорес вскакивает на ноги. Она даже не подумала о том, что голос громким эхом отозвался по ближайшей территории, заставляя всех как один развернуться, услышав ее крик.
    - Эй, касатики, хватит устраивать семейные разборки, идите к огню. – Послышался дружный гогот, который Дора не могла переносить. Она резко дёрнулась и откинула от себя руку парня, который попытался ее приобнять, и пошла в сторону леса. Кто-то еще следом крикнул, но Дора поняла, что за ней никто даже не пошел. Да плевать, она не для этого уходила. Просто оказаться подальше от этого сброда. Не слышать смех издевательский, который вызывает самые негативные эмоции. Тем более ОН там. Молчит. Смотрит. Знает.
        Несколько шагов, чтобы остановиться. Жадно втянуть носом воздух, который пропитывался приятным оттенком тех растений, что росли вокруг. Неподалеку трещали сверчки, которые отсвечивали невероятно красивыми отблесками. Долорес стояла, как вкопанная, не в силах отвести глаз от этой красоты. Новый вдох. Хвоя приятно проникает в легкие, успокаивая сердцебиение. Как же она любила природу. Она была ее частью.
        Хруст ветки позади. Дернется, резко разворачиваясь, испуганно вглядываясь в темноту, только сейчас понимая, что не видит огня костра, да и разговором не слышит тоже. Что-то удавкой стягивает горло, неужели страх? Снова хруст. – Кто здесь? – Голос дрогнул предательски, пальцы сжались в кулак. Она могла за себя постоять. Но темнота таит в себе много страхом. Детских, которыми запугивают детишек.
        Не бойся. Ты в своей стихии. Природа тебя защитит… Или убьет.

    Отредактировано Telma Ortega (2022-05-21 16:24:24)

    +3

    3

    Эскель — один из тех цветов, которые начинают капризничать, если кислотность почвы чуть смещается от необходимого для него показателя, он сушит свои листья, плохо растёт и быстро отцветает, а то и вовсе не цветёт, если условия содержания не соответствуют его требованиям. Эскель — придира. Один из тех, кто воротит нос от того, что не сходится с понятиями личной эстетики юноши. Однако не брезглив, пусть и поворчит себе под нос, а грязную работу сделает по надобности, выложится так, чтобы с первого раза оказалось достаточно. И дело здесь не в давлении, дело в банальной лени, что толкает его выложиться на максимум, лишь бы потом не возвращаться к этому делу из раза в раз с доработками. В университете он мальчик нарасхват, душа компании, готовый поддержать любую тему для разговора, посветить лицом в любом студенческом конкурсе, получив при этом искреннюю благодарность от очередного преподавателя или и вовсе одержав очередную маленькую победу, которую он увёл прямо из-под носа у тех, кому оно действительно надо. У тех, кто занимается всем этим не от вселенской скуки.

    Именно от скуки он перебирает девушек (да и не только их), словно те лишь перчатки. Вот одна пара на выход в свет, вторая для званого ужина с именитыми гостями, третья — прогулочная, четвёртая — зимние тёплые варежки, с которыми уютно лишь морозными зимними вечерами. И одна лишь цепляет. Не пестротой красок, нет, даже не удобством. Однако есть в ней то, что заставляет желать её в ущерб всем остальным, видеть только её поверх всех остальных, несмотря на то, что они выше и в каком-то плане даже лучше. Ему всё равно. Эскеля тянет к ней, как Луну тянет к Земле притяжением, заставляя огибать её невиданные просторы из раза в раз, изо дня в день, отражая солнечный свет, лишь бы ей всегда было светло. Он волнует её моря и океаны и прекрасно об этом знает, порой пользуясь. Однако и сам тонет в ней, растворяется не полностью, выпадая в осадок, чтобы вновь и вновь возвращаться. Чтобы слушать приглушённые речи, следить за трепетанием тёмных ресниц на трогательных моментах рассказов, прослеживать то, как разгорается в глубоких чувственных глазах огонёк неподдельного интереса, распускается цветок нежности, когда она во время прогулки натыкается на что-то интересное, волнующее и трогающее её до глубины души.

    Именно с этой девушкой он тот Эскель, что приходит вместе с возвращением домой после полного различных событий дня. Тот тихий и спокойный Эскель, немного замкнутый, на своей волне даже, однако для неё понятен, пусть и не совсем, пусть в углах и таится та чернота, которую не в силах осветить её волнующий взор. С ней юноша мечтательный и искренний. Для неё он довольный уходом цветок, распускающий свои лепестки, открывающий нежное нутро, трепещущее в чужих руках, плавящееся в нежности прикосновений. С ней он способен на отдачу, не только берёт, загребая руками, глотая крупные непрожёванные куски, но и отдаёт. Отдаёт сполна. Как хорошее, так и плохое, потому что для слаженной работы системы нужен баланс.

    А потом с треском выскакивает предохранитель. Гаснет с устрашающим хлопком лампочка, погружая комнату в липкую тьму. Сначала она страшна с непривычки, потом идёт привыкание, глаза уже различают неясные очертания предметов. Однако пустота остаётся, невыносимо разъедает изнутри. Он обрывает трепещущую нить собственными руками, сближает бранши ножниц, не задумываясь ни о ком, лишь о своей минутной слабости, мимолётном желании и об ложном убеждении.

    Эскелю надоело.

    Он душит себя ворохом новых занятий. Пытается выкинуть из головы настойчивый и до сих пор милый сердцу образ, старается забыть. Забыться, утонув в суетливых буднях, в связях на пару недель, чтобы испробовать одну и сменить её на другую, новую и, кажется, более вкусную. Лишь бы заглушить память о тонком запахе её волос, тепле улыбки и кротости взгляда, что может ударить железом в нужный момент и приласкать, словно пса. Эскель думает, что у него получилось. Глотает собственное сердце. Теперь оно стоит у него поперёк горла. Именно из-за этого, как он себя убеждает, у него сводит судорогой шейную часть пищевода. Не из-за того, что юноша видит её с ним.

    Пламя костра потрескивает ветками, танцует притягательно. Эскель в самом центре компании, слушает тихие разговоры, сидя в кругу. Спиной чувствует, что она где-то рядом, позади. Старается лишний раз не оборачиваться, не смотреть через плечо, делать вид, что заинтересован чьей-то болтовнёй. На очищенной палочке покрываются корочкой и разбухают крупные куски маршмэллоу. Он не думает о ней. Он думает лишь о том, что зажмёт податливую сладость створками печенья с шоколадной глазурью и восполнит недостаток глюкозы, отдающийся лёгкой, но навязчивой, головной болью. Острые слова готовы сорваться с языка, так и юлятся на кончике, поддразнивая, однако Эскель проглатывает их вместе со сладким сэндвичем. Заставляет себя обернуться вместе со всеми, дабы лицезреть маленькую скандальную сценку, заканчивающуюся уходом одного из актёров.

    Никто уже не смотрит, а он провожает удаляющуюся фигуру до тех пор, пока та не скрывается среди ветвей.

    Кому-то не наплевать.

    Только не ему.

    Проходят минуты, возможно, десятки минут или даже часы. В голове струятся и волнуются копны её волос, взбудораженные игривым ветром. Она смеётся заливисто, утратив свою покорную кротость, когда он удачно шутит и после любуется ей. Руки перебирают сухие ветки, пальцами перехватывают их посередине, ломая, на автомате бросают в прожорливое пламя. Умелый перебор гитарных струн сливается с мелодией чужого голоса, что кажется сейчас таким отстранённым. Даже она из его мыслей и то ближе.

    Никто и не чешется.

    Всем плевать.

    Но не тебе.

    Вскакивает, словно ошпаренный. Фальшивит, резко останавливаясь, гитара, обрывается песнь, когда все взгляды обращены на него. Поджарого, как гончая, такого же хищного и изящного, однако сейчас растрёпанного и ошалелого, как видавшего многое воробья. Взгляды впиваются в кожу множеством иголок. Кажется, проникают под кожу, щупают внутренности. Вот-вот из приоткрытых ртов с треском и приглушённым шумом усиленной работы повыползают рентгеновские снимки. Вот проекция груди, вот живот. Смотрите, границы сердца. Странно, что оно в пищеводе. Ой, а граница лёгких увеличена. Они раздуты от негодования.

    — Мне отлить надо, — наглость — второе счастье. Как и неуместная порой его шутливая прямолинейность, вызывающая смех парней и смущённое хихиканье и повизгивание девушек. Сбоку слышится сдавленное сопение научного руководителя. Он бы посмеялся вместе со всеми, однако нужно держать лицо и хранить крупицы репутации и зыбкого авторитета. Вот и надулся индюком, того и гляди — лопнет. Улыбнувшись криво ожидаемой реакции, юноша развернулся на 180° и исчез во тьме, выйдя из очерченного костром круга света. Ни фонарика не нужно, ни чего-либо ещё, когда ночное зрение с рождения хорошее, а путь ему освещают звёзды.

    Движется наугад, даже и не думая о том, что может потеряться. Из какой только задницы он порой не выбирался. Потеряться в лесу не входило в его планы, а Вселенная не обделяла удачей своего любимчика. Оттого и шёл смело, крался, подобно лисице. Неслышно и невидимо, словно хотел застать врасплох, словно чётко знал, куда и зачем идти.

    — Шёпот леса да дикие звери, — ветка хрустит под неосторожным шагом, ей в унисон надрывается струной девичий голос, которому он отвечает с ухмылкой, напущенной лишь для того, чтобы скрыть бьющееся птицей в груди беспокойство. — Они вцепятся в тебя и душу выцарапают, неженка.
    [NIC]Esquel[/NIC]
    [STA]жжётся[/STA]
    [AVA]https://i.pinimg.com/564x/6c/75/32/6c7532a8c73685f323dc16b11bac4503.jpg[/AVA]

    [LZ1]ЭСКЕЛЬ, 21 y.o.
    profession: студент;
    she: полынь[/LZ1]

    +1

    4

    Шепотом по обнаженным нервам. Мягкими и ласковыми касаниями собственного голоса. Прикрывает глаза, ощущая, как дуновение возникшего из ниоткуда ветерка ласкает оголенные участки кожи. Штаны недостаточно низко опущены, тонкие лодыжки, которые можно поймать лишь пальцами покрываются мурашками о прохлады этого самого ветра. Здесь тихо, темно и так хорошо. Полной грудью, вдыхая этот свежий запах, пронизанный ароматом хвоя. По сторонам растет папоротник, меж его узорными листьями щекочет сверчки, опоясывая своим свечением. Словно волшебный мир, словно какая-то другая планета. Коснись пальцами лепестка и тут же поднимутся в воздух необычайные насекомые, которые унесут твою печаль. Растворяя ее в ночном небе. Она находит взглядом отдельный и свободный участок темного неба, пока деревья, словно специально расступились, открывая ей эту картину. Огромное количество звезд словно рассыпаны оп этому полотну. Сверкают и мерцают так, что хочется жмуриться и пытаться себя ущипнуть, боясь проснуться. Млечный путь, который здесь виден невооруженным взглядом. И среди них сверкают те самые звезды, которые столь далеки от земли, что возможно миллион лет назад она взорвалась, а только сейчас это сияние достигло зрения девушки.
    Тук.
    Тук.
    Тук.
        Так стучит ее сердце, пока веки закрываются, давая волю эмоциям. Теплом опоясывающим, наслаждением, что здесь она одна. Наслаждение, которое ничто не заменит. Ничто не сделает так, как ей бы хотелось. Ничто. Но только он. Обоняние первое ловит отдаленный аромат костра, который тянет за собой совершенно другой запах. ОН никогда особо не пользовался парфюмерной водой, но ЕГО запах она знала наизусть. Когда клала голову на плечо, наслаждаясь его близостью. Когда сидели за одной партой, уткнувшись плечом друг к другу, даже не замечая того насколько близко находятся. Когда губа жадные впивались в ее нежные, пытаясь урвать хотя бы долю того, чего так хотелось. Они были столь близки. Как за одно мгновение смогли стать ненавистны друг другу? И пусть даже никто из них ничего не сказал. Пусть их расставание прошло слишком гладко, на душе оставалась та самая чернота, которая опоясывает и не дает жить спокойной. Ревность, что испепеляла. Ярость, которая выплескивалась и души, как только она видела его с очередной девушкой, которые стали меняться как перчатки. Словно сорвало с петель. Словно он что-то пытался.
    Что?
    Забыть ее?
    Не может быть.
    Ты слишком гордый для этого.
    Чтобы признаться.
    Правда?
         Резко опустить голову, распахивая глаза, понимая, что в этой кромешной темноте практически потеряла ориентиры. Сверчки погасли. Практически полностью. Сердце затрепетало в грудной клетке с невероятной силой, словно говоря об опасности. Дора не боялась диких животных, она знала, что в этой местности их особо не было. Руководитель не стал бы рисковать детьми в таком случае, отправившись куда-то в иное место. Но ее острый слух не подводил. То там, то здесь хрустела ветка, словно кто-то давно уже находился рядом. Наблюдая за ней, то ли боясь помешать, то ли желая продлить эти мгновения инкогнито до бесконечности.
    Голос резанет, словно тесаком по сердцу, окропляя кровью, заставляя скорчиться от боли. Почему ты? Почему именно ты пошел за мной? Почему не он? Так проще. Если бы пошел ее парень. Было бы проще. Значит, он думает о ней и заботится, значит, его стоит полюбить. Ведь правильно любить хороших? Слова ядовитые, пропитаны настолько сильно, словно гремучая змея может быть безопаснее, чем эти самые фразы. Бросает, словно выплевывает, заставляя ее морщиться. Они не говорили с того самого смс, которую она отправила ему той ночью.
    Помнишь?
    Помнишь. Ты ничего не забываешь.
    Эскель.
        Глотает его имя, ощущая, как во рту становится солоновато. Что это? Собственная кровь, которая проступила, когда острые зубы впились во внутреннюю сторону щеки, чтобы вовремя поймать себя на желании прошептать в темноте этого леса его имя. Такое же необычное, как и все что их окружало. Такое же сладкое и горькое. Словно шоколадка с перцем чили. Именно этот шоколад Дора любила больше всего.
    - Ты. – Вместо этого выдыхает, пытаясь сделать голос как можно ровнее. Но у Доры не получается, он дрогнет. Но девушка понадеется, что он спишет это волнение на испуг. Пусть лучше думает, что она боится леса, чем находиться с ним наедине. – Что ты здесь забыл? Не сидится в компании своих подружек? – Выпалила, даже не подумав, что сделала акцент именно на женском поле, а не на друзьях. Глупа. Глупая. Глупая. Отвернется, замечая его силуэт и убеждаясь, что ей ничего не грозит. Долорес не хотела видеть. Не хотела ощущать. Кажется, даже задержала дыхание, чтобы не чувствовать этот запах, который стал осязаем, а не просто ее очередной фантазией.
        Наклоняется, делая вид, что ее что-то заинтересовало, хотя, что можно было рассмотреть в темноте. Но нет, взгляд действительно цепляется за цветок, который покачивается от дуновения того самого ветерка, что донес до нее аромат костра быстрее, чем пришел его владелец. На нее смотрел из темноты куст исчезающего растения в этих чертах. Перехватывает дыхание, тонкие пальцы касаются желтых бутонов. – Не смотри так на меня, дырку прожжешь. – Фыркает, ощущая его взгляд между лопаток. Он толкает, притягивает к себе, жарит мучительным тленом. – Это же гудзония горная, уже не думала увидеть этот цвето… - Но договорить девушка не смогла, понимая, что земля у нее из-под подошв уползает куда-то в пустоту. В темноте этого леса она напрочь не увидела, что впереди крутой склон. Дора дернулась в попытке встать, но тем самым ускорила лишь оползень, который резко потянул ее вперед. Она вскрикнула, разносящимся по лесу эхом, не успевая уцепиться хоть за что-то. Тело ухнуло вниз. Физическая подготовка позволила девушке не убиться, она вовремя смогла сгруппироваться, и удар пришелся не в голову, а в бок. Руки плотным замком успевают поймать колени, и кубарем Долорес полетела вниз, лишь в самом низу ударяясь спиной о дерево, что затормозило падение, выбивая из нее истошный крик. Хруст, словно лопнули ребра. Искры из глаз, словно освещают все вокруг. А легкие сжались в спазме, пытаясь поймать хоть глоток воздуха.
      Однажды любопытство ее убьет.
         Не иначе.

    [NIC]Dolores[/NIC]
    [STA]полынь[/STA]
    [AVA]http://ipic.su/img/img7/fs/b9cGG8K.1653138304.png[/AVA]
    [SGN]и хвоя накроет тебя одеялом, станет последней постелью (с)[/SGN]

    [LZ1]ДОЛОРЕС, 19 y.o.
    profession: студентка;
    he: жжется[/LZ1]

    +2

    5

    Эскель уже не крадётся, подобно хитрой лисе, заприметившей скованную морозным оцепенением нежную уточку среди замёрзшего пруда. Он явно даёт знать о своём присутствии, хрустит ветками, словно назло нарушая звуковую гармонию леса. Нарушая её покой. Долорес трепещет перепёлкой; невзрачное пятнистое тельце подрагивает в попытке побороть страх, слиться с землёй, заглушив свой запах свежей росой, скатывающейся с выжженной солнцем травы и влажной пылью, осевшей на пуховой шубке её перьевого покрова. Эскель скалится Чеширским Котом, едва ли не облизывается в предвкушении. Кружит вокруг неё стервятником, почуявшим скорую гибель добычи, пикирует орлом, складывая острые перья крыльев, готовя к захвату жертвы крючковатые когти.

    Взмах.

    Задел.

    Свежая горячая кровь капает с пальцев. В дрожи её голоса слышится приглушённая ревность. Долорес рядом с ним неспокойно. Эскелю с ней мучительно невыносимо, потому что желание подойти ближе, стать ближе, прижать к себе трепещущее от негодования и, возможно, лесной прохлады тело, зарыться высокомерным носом в вечно растрёпанную макушку, вдохнуть аромат волос, который невозможно ни с кем сравнить, нереально спутать с множеством других, прячется за колкостями, которые он вгоняет в неё, подобно настороженно ощетинившемуся дикобразу.

    — Я, — нагло, самодовольно, однако улыбка мрачнеет и почти меркнет, когда дрожь в голосе Долорес принимает оборонительные нотки. Метит в самое сердце, но промахивается, пронзая лёгкое. Юноша задыхается на мгновение, шумно втягивает трепещущими ноздрями свежий воздух, полный аромата хвои, влажной земли, вспаханной кропотливыми червями, перегноя, в который превращаются опавшие листья и хвойное одеяло, скрывающее землю от редких солнечных лучей. Свежеть попадает в лёгкие, освежает и прочищает голову, помогая не выдать себя с потрохами. Её он знает лучше, чем она его. Это факт, пусть Долорес и видела многое, знала многое и крутилась в некоторых областях, подобно рыбке в озере. В пруду сердца Эскеля эта девушка когда-то была пёстрой рыбкой кои. Местами прожорливой, но такой нежной, прекрасной и родной, что можно было всё простить.

    Если бы не слепая ревность.

    Если бы не скука.

    — Когда многие пытаются тебе угодить, становится скучно, — под будничным тоном с ноткой издевки скрываются истинные чувства. Внутри плещется, ударяясь волнами о покрытый лаком борт новенького корабля, беспокойство, переживания за эту несносную девицу, на которую, впрочем, ему плевать. Однако стоит только взяться объяснять самому себе, какого чёрта он тогда здесь ошивается, мысли забредают в тупик, упираются любопытными носами в закрытый на несколько замков архив воспоминаний, где похоронены его чувства. Где похоронена она.

    Её светлый образ.

    Там же похоронен тот Эскель, что мог искренне смеяться, искренне что-то чувствовать, помимо отвращения и нарастающей скуки, которая готова перерасти в апатию. Безразличие могло стать его верным спутником, его опорой и путеводной звездой. Они почти слились воедино, могли бы уже плясать четырьмя ногами на тлеющих углях, не боясь боли. Если бы только она не была постоянно рядом. Долорес была везде. Эскель постоянно чувствовал её присутствие, улавливал аромат её кожи, её волос, прикрывая глаза в надежде задремать на диване съёмной квартиры. Юноша видел её осуждающий образ, смотря рассеянным взором через плечо очередной любовницы на пару дней и ночей. Порой в зеркале вместо своего отражения видел нежные черты чужого лица. Такого до боли знакомого, такого родного и в тоже время неприлично далёкого. Словно он потерял власть над своим притяжением, позволив ей вырваться из своей атмосферы и улететь в далёкий космос, на тысячи и миллионы световых лет.

    Потому что отверг её.

    Не пожелал удержать.

    И сейчас она снова рядом. Почти на расстоянии вытянутой руки. Шаг, ещё один, и можно снова коснуться текучего шёлка волос, втянуть носом их аромат, нырнуть глубоко в распахнутые, полные надежды глаза. Однако он стоит. Смотрит на неё с вызовом, скрывая то, что попросту любуется. Пока изнутри его черви пожирают, не давая понять, насколько правильно тогда поступил. Эскель предпочитал об этом не думать. Потому что постоянно приходил к разным точкам окончания размышлений, и все они, как на подбор, вели в тупик. К краю пропасти. К ней.

    Долорес всё та же. Это радует и… раздражает. Если бы она изменилась. Если бы эта девчонка стала другой, на самую малость отошла от образа той, что намертво засела в его голове, возможно, он тогда бы не мучился. Не терзал себя думами, не лез из кожи вон, чтобы даже после смерти того, что между ними было, продолжать делать ей больно. Чтобы не забывала, чтобы не могла спать спокойно, нежиться в объятиях другого без мысли о нём. Это граничило с безумием и нравилось до чёртиков. Как и то, что Долорес вновь отвлеклась на очередной ароматный плод природы, залепетала, словно девчонка, заставив Эскеля почувствовать укол навязчивой ностальгии. Дежа вю — словно это уже было когда-то.

    Когда-то давно.

    Он уже и не вспомнит.

    Обрывается на полуслове, поднимая внутри юноши тревогу. Волна беспокойства ударила с новой силой в борт корабля, пена хлынула на покрытую воском палубу. Мир пошатнулся, и он вместе с ним. Зашелестела растительность, пока тени проглатывали озабоченное выражение, возникшее в это мгновение на лице того, кто привык быть бесстрастным и лукавым. Эскель рванулся, подался вперёд инстинктивно, однако не успел. Руки схватили воздух, скользнули, клацнув зубами, призрачные волчьи челюсти, упустившие добычу, что была так близко. И раз. Пропала прямо перед носом. Полный боли и испуга крик заложил уши, заставил задрожать барабанные перепонки и само сердце. Всё его тело пробрал озноб. Думать не пришлось. Да и что тут думать.

    С холодной головой и пылающим сердцем юноша нырнул следом, удерживая равновесие и цепляясь за вьющиеся у земли лианы паразитирующих растений. Чёртов вьюнок сослужил теперь службу. Тяжело приземлившись на ноги, привыкшими к полумраку глазами Эскель попытался найти среди прелой хвои скатившееся вместе с влажной почвой нежное и обманчиво хрупкое тело.

    — Жива, — не вопрос и не утверждение, однако вздох облегчения выдал всю его подноготную, когда юноша прыткой рысью подскочил к распластанной во мраке мученице. — Где болит? — и руки уже без опасений её касаются, без брезгливого раздражения, не боясь обжечься.

    Боясь лишь потерять окончательно.

    Навсегда.
    [NIC]Esquel[/NIC]
    [STA]жжётся[/STA]
    [AVA]https://i.pinimg.com/564x/6c/75/32/6c7532a8c73685f323dc16b11bac4503.jpg[/AVA]

    [LZ1]ЭСКЕЛЬ, 21 y.o.
    profession: студент;
    she: полынь[/LZ1]

    +1

    6

    Удар наотмашь. Выбивает воздух из легких. Еще хорошо, что плотная ткань многочисленных слоев одежды смягчает падение. Но все равно, кажется, что ломается хребет, словно жизнь над ней посмеявшись, решила изуродовать еще и физически. Безумно. Больно. Невыносимо. Меркнет свет перед глазами, а ведь и так было темно. Дора теряет сознание на какой-то промежуток времени, уплывая в небытие, которое принадлежит только ей одной.
    Ты помнишь, как обнимал меня, когда было больно?
    Ты помнишь, как успокаивал и покачивал на коленях, когда не было сил терпеть?
    Помнишь, как ласкал своим голосом мои нервные окончания до полного успокоения?
    Та маленькая девочка, которая никогда не умела быть взрослой.
        Ресницы дрогнут, а вместе с ними и вернется дыхание. Горьким и холодным воздухом возвращаясь в легкие, продираясь по гортани, словно кусок льда. Кашляет, пытаясь не выплюнуть внутренности, перекатываясь на бок, все еще боясь вообще выпрямиться. Кажется, что все тело это единое место боли и удара. Страх прокатывается, стягивает сознание, не отпуская. Крупная дрожь, словно барабанные удары колотит хрупкое тело. Сначала пальцы отрывает от коленей, что побелели от напряжения. Затем шевелит ими, убеждаясь – ничего не словами, все двигается. Выдыхает тихо, облизывая губы. Металлический привкус во рту, уже из по-настоящему разбитой кожи, значит, все же, ударилась лицом тоже. Шипит. Кажется, покарябана щека или чуть выше в районе скулы. Плевать, главное, что она может ходить. А может?
    Двинет ногами, боясь самого страшного, но все в норме, только в позвоночник отдыхает неприятной болью, что скатывается от самой шее до поясницы. Морщится, в какое-то мгновение, понимая, что не одна. Словно вынырнет из пучины водопада, который унес ее в самый низ. Словно тонущий, что смог уцепиться за палку. Перед глазами его испуганное лицо, и тот вскрик с протянутой рукой. Он пытался ее поймать, но не успел. Ты пытался меня остановить? Ты хотел меня вернуть тогда, когда я написала то самое сообщение? Или.
    Я.
    Так сильно.
    Надоела?
        Что-то шепчет, сразу не поймешь, в голове все еще шум. Но она пытается. Старается. Силится. Жива? Где болит? Через пелену сознания и тумана его голос. Заботливый. Испуганный. В то же самое время с долей облегчения, что она жива. Как тогда раньше, когда успокаивал и убаюкивал ее. Как в те времена, когда каждое его касание и объятия были самыми крепкими стенами, за которыми Дора пряталась в самые страшные мгновения своей жизни или когда просто волновалась. Он всегда был для нее опорой. Всегда был тем, кто не даст в обиду и вступится. Если кто-то в нее будет тыкать пальцем. Ведь она особенная.
    Она.
    Особенная.
        Ком разрастается в горле, опаляет грудную клетку, заставляя зубами впиваться в мягкую ткань губ еще сильнее. Она морщится, силится, но больше не может. Боль, отчаяние срывается с ее губ протяжным криком, воем раненого зверя и слезами, что хлынули из глаз. Дергается, отползает, стараясь уйти от малейшего прикосновения Эскеля, словно от огня убегая. Морщится, мотает головой и всхлипывает. – Нигде. Нигде не болит. Оставь меня в покое! Оставь меня уже в покое! – Кричит, разрывая барабанные перепонки. По лесу разносится отчаянное эхо, разбудив спящую птицу, которая вспорхнула из высоких кустов, неприятно крякнув. – Зачем ты ходишь за мной? Зачем преследуешь? – Долорес всеми силами через боль старается встать на ноги - получается. – Уйди. Уйди из моей жизни. Уйди из моего сердца. Оставь меня. Ведь этот так просто. Ты уже однажды так сделал, почему не можешь сейчас? Ведь ты так просто от меня отказался! – Плюется словами и ядом, которые подпитаны болью и испугом. Бьет в голову, отравляя все возможные светлые мысли, которые у нее еще сохранились. Ярость стирает все из воспоминаний. Все самое светлое и красивое, что между ними было, отравляя душу, превращая нежный цветок в обугленный отросток. – Уйди! – Она разворачивается, делает шаг и падает, потому что нога словно надломилась, не удерживая тело. Пальцами в сырую землю, ногтями карябая мох, что забивается под них. Не может дышать – эмоции душат, заставляя кашлять. А перед глазами пелена из слез. Но она упрямо старается снова встать и снова падает, разрывая тишину леса оглушительным криком.
    Она всегда убегала от него. Пряталась. Скрывалась.
    Пыталась любить другого.
    Пыталась быть с другим.
    Забыть.
    Закопать.
    Похоронить.
    Не любить.
    Больше.
    Его.

    [NIC]Dolores[/NIC]
    [STA]полынь[/STA]
    [AVA]http://ipic.su/img/img7/fs/b9cGG8K.1653138304.png[/AVA]
    [SGN]и хвоя накроет тебя одеялом, станет последней постелью (с)[/SGN]

    [LZ1]ДОЛОРЕС, 19 y.o.
    profession: студентка;
    he: жжется[/LZ1]

    +1

    7

    Такая беззащитная, такая уязвимая. И не скажешь, что могла задать жару любому, кто посмеет обидеть, задеть как-то физически. Ему почти никогда не приходилось защищать её от тех, кто привык всё решать тычками, около дружескими, но от этого не менее неприятными и даже обидными. Эскель помогал больше тогда, когда было морально больно, когда жжение шло откуда-то изнутри, а не было результатом содранной на коленке кожи. Юноша носил её на руках, покачивая, баюкая, словно любимую малютку. Целовал в лоб, шептал что-то милое, должное успокоить разбушевавшееся сердце. Пытался рассмешить, когда видел, что Долорес почти успокоилась; перестали дрожать плечи, на глаза больше не наворачивались слёзы, а дорожки их почти высохли на румяных щеках. И наслаждался переменами, когда она, до этого напуганная и подавленная, заливалась смехом, от которого становилась ещё румянее. Ещё красивее. Хотя куда уж красивее. Тогда Эскель прижимался лбом к покрытому испариной её лбу, тёрся носом о нежный кончик носа Долорес и продолжал говорить. И говорил, говорил много.

    Говорил о том, что никогда не отпустит.

    Никогда не оставит.

    И сам же предал.

    Сейчас вся его насмешливость выветрилась, улетела в трубу, уступив реальным и осязаемым чувствам. Страх окончательной потери смешался с беспокойством, переживанием за чужую сохранность, за её жизнь. Однако опасения оказываются напрасным. Долорес цела. Однако насколько, ему пока было неизвестно. Руки, спешно, но нежно, ощупывавшие тело девушки на предмет травм, в какой-то момент наткнулись на что-то мокрое. Тёплое. Большой палец прошёлся по губам резко засуетившийся девушки. В любой другой момент его жизни, Эскеля даже не тронуло бы то, что она отшатнулась, отпрянула от него, словно от огня. Однако сейчас это больно ранило, задело самое сердце, прокрутив почти сросшийся с миокардом нож. Стало больно, невыносимо и… тошно.

    Взгляд был направлен на неё. Пристальный, безнадёжный. Он почти раскаялся, почти приблизился, чтобы удержаться ближе. Чтобы остаться рядом и больше никогда не покидать. Всхлипы Долорес были полны боли, слова её — яд, о котором не утаивают, говорят напрямую. Вот он. Здесь.

    Пей.

    Ешь.

    Умри.

    Эскель поднимается с мягкого покрывала из хвои. Шатко, едва держат ноги, однако устоял. Встал твёрдо, расправил плечи, выпрямился так, словно проглотил шест, когда лучше бы проглотить обиду. Сделал больно, теперь терпи, расхлёбывай эту кашу. Однако один не должен, никому ничем не обязан. Потому что и она-то не святая. Знаем, проходили. И это знание душит, делает до этого мягкий взгляд жёстким, полным стали и холода. На место почти раскаявшегося юноши приходит жёсткий мужчина, не прощающий и не забывающий ничего. Тиран во плоти мальчишки, ночной кошмар бывшей девушки, которую не может оставить в покое даже после смерти их отношений, после разрыва связи, которая каким-то чудом осталась, удержалась на одном тонком волокне, до этого незамеченном. И мучает их.

    Но никто не желает взять в руки ножницы.

    Он слушал всплеск чужих эмоций, сжав до боли кулаки, скрипя зубами, лишь бы удержать за ними язык, лишь бы не сказать ничего, что сделает ей больнее. А так хочется. Перед глазами пульсирует нарастающая, клокочущая ярость. Хлопает крыльями испуганная птица, шелестит листва, задетая её трепыхающимся телом. У Эскеля взгляд застилает пульсирующая красная пелена. Опасная. Очень опасная. Юноша сжимает и разжимает кулаки. Не думает. Едва сдерживается.

    Действует.

    — Хочешь, чтобы я ушёл? — голос не срывается, не повышается на пару тонов, нет. Он шипит, подобно потревоженной змее, пока лишь предупреждающей, но всегда готовой к прыжку. Давится её ядом и своим собственным. Смотрит неотрывно, с затаённой под прищуром угрозой. — Хорошо. Славно, — чеканит, словно монеты, словно каблук сучковатой стервы, разбившей в пух и прах очередного горе-любовника. Разворачивается резко, даже не вслушиваясь в приглушённый шелест несвязных шагов Долорес, не вслушивается в её крик, когда ноги подкашиваются, когда каждый шаг отзывается болью.

    Его сердце болью отзывается на каждый свой стук, на каждый шаг, каждую ветку, хлестнувшую Эскеля по лицу, пока он в слепой ярости несётся вперёд. Перед глазами её неподвижное тело, собственный страх развернуть девушку и в полумраке разглядеть на нём посмертную маску. В ушах на повторе измученный крик. Не те ядовитые слова, брошенные в исступлении человека, который долго молчал, держал в себе и, в конце концов, просто взорвался, зацепив осколками всех, кто оказался рядом. В ушах юноши плескался измученный, выдавленный болью вскрик. Жалобный, как плач фламинго, сияющего в лучах закатного солнца, стоящего на одной ноге так грациозно, как многие просто не могут.

    Остановился лишь тогда, когда дыхание сбилось, давящее жжение расползлось по лёгким, сдавило горло. Шумно втянул через ноздри прохладный воздух, полный аромата хвои. Выдохнул ртом, вытирая ноющую после хлёстких ударов ветвей щёку. Кровь на руках. Не его.

    Её.

    — Да чтоб тебя! — кулак с треском и хрустом врезался в ствол ближайшего дерева. Эскель зарычал злобно, чем спугнул очередную птицу, обеспокоенно покинувшую своё укрытие, жалобно хлопая крыльями. Настоящая боль, ощутимая. Она пронзила всю руку до плечевого сустава и вернулась обратно в костяшки, решив там локализоваться. Снова кровь. Тёплая. Липкая. Не её.

    Его.

    Разворачивается снова, едва сдерживаясь от того, чтобы не обрушить новый удар на следующее дерево. Пятится, словно от самого себя. Прижимается спиной к потревоженному стволу дерева, лопатками чувствуя, как оно отдаёт ему его кровь. Не извиняется, но и не осуждает. Словно понимает. Если оно вообще может понимать.

    Новый вдох. Тяжело, со свистом. Невредимой рукой юноша убирает влажные от пота пряди со лба, зализывает их назад, чтобы не мешались. Не раздражали сильнее. Вся ярость куда-то улетучивается. Остаётся лишь боль. Ноющая и пульсирующая в руке и тупая, грызущая, где-то внутри. Следует обратно, даже и не пытаясь вспомнить дорогу. Ориентиров нет, вокруг темно, хоть глаз выколи. И лишь изорванные бока кустов да надломленные ветви, что ведут его по коридору обратно.

    Туда, где она сгорает.

    Туда, где он её снова найдёт.

    Возвращается на то место, где земля осыпалась комьями, где прелая хвоя потревожена движением, запятнана кровью. Дышит хрипло и тяжело, словно зверь дикий. Не от нагрузки, от пожирающих его эмоций. Сверлит взглядом то место, откуда доносятся приглушённые уже звуки.

    Он не уйдёт.
    [NIC]Esquel[/NIC]
    [STA]жжётся[/STA]
    [AVA]https://i.pinimg.com/564x/6c/75/32/6c7532a8c73685f323dc16b11bac4503.jpg[/AVA]

    [LZ1]ЭСКЕЛЬ, 21 y.o.
    profession: студент;
    she: полынь[/LZ1]

    +1

    8

    мне нравится твоя шея
    изгибы ключицы
    твои губы, слегка покусанные
    я старался но не смог не влюбиться
    в твою манеру
    в то как смотришь в сторону
    и как делаешь вид, что тебе
    на меня все равно

        Разрывает на части, вырывается из глотки отчаянным криком боли. Но не болью физической, которая тревожит ногу, растекаясь сильнейшей агонией по всему телу, но мучительными спазмами сердца. Сейчас она трепыхается как птица в клетке, которая желает улететь туда, где находится ее хозяин. Чтобы нежные пальцы обняли, дабы тиски не были такими жесткими. Подушечками пальцев нежно гладить перья, переливающиеся на солнце. Чтобы снова могла петь и щебетать тому, кому так безумно любит. Но лишь может биться о жесткие прутья собственной клетки. Разбиваться. Ломать перепонки, чтобы снова и снова кидаться туда, где нет выхода. Те стены, которые она выстроила перед своей душой, были жесткими, непробиваемыми.
        Раскаленным железом прикосновения к коже даже через ткань одежды. Но больше бьют наотмашь его слова, эмоции, которые потоком вырываются из души парня. Он не может их прятать, а Дора не может отгородиться так, как всегда делала. Душу напитывает беспокойство, забота, вызывая у нее нереальные флешбеки к тому миру, в котором они были счастливы. Там, где у маленькой и такой наивной девочки была защита и стена, о которую она могла греться и прятаться, а не разбиваться о камни, как эта самая птичка. Никто кроме Эскеля не знал, насколько эта дерзкая девчонка на самом деле ранимая. Только он слышал и видел ее слезы. Она умеет плакать. Надрывно. Отчаянно. Безумно больно, выворачивая внутренности наружу, что бы спалило жаркое солнце, не оставляя ничего.
         Но сейчас грубая. Рычит. Отбивается. Не хочет ни видеть, ни слышать, ни чувствовать. Агонией пожирающей изнутри выплескивается, опаляя его. Могла бы – убила. Дабы не видеть, как эти руки обнимают других девушек. Могла бы – забрала бы жизнь и сердце себе, что бы до нее не доходили слухи о том, как его губы жадно целовали других. Дора кричит, чтобы он убирался прочь. Она действительно этого хочет или боится, что сейчас все рухнет окончательно? Что сорвутся с петель те звери, которые преследуют ее по ночам. Ночные кошмары, что чудовищами тянутся к нежным ступням ребенка, который так боится темноты. Она начнет отползать в сторону, вставая и снова падая, цепляясь за кору деревьев, оставляя среды от царапин, словно здесь прошлись дикие кошки. Она понимает и слышит как Эскель уходит в другую сторону. Беги. Уходи! Иди к черту, трус! Сознание вопит, но с губ срывается лишь хрип. В легких нет воздуха, чтобы он формировался в членораздельную речь. Слезы закрывают полностью обзор того, куда она идет. Дора даже не пыталась понять, возвращается она к костру или уходит вглубь леса. В какой-то момент ей стало все равно. Сдохнет она здесь или нет. Заблудится или сможет вернуться. Более того, она хотела потеряться навсегда, не видеть больше тот мир, который приносит невыносимую боль. Неужели он не понимает, что за криком злости скрывается безумная любовь, что еще тлеет на том пепелище пожара, который уничтожил все. Подрагивает. Дрожит. Тянет огненные лапки за спасением. Как хитрый демон огня в повести о ходячем замке Хаула.
        Долорес понимает, что больше не слышит Эскеля, ни шагов, ни дыхания, ни слов. Останавливается, пытаясь удержаться на ногах, обнимает ствол толстого дерева. От него веет мхом и сыростью. Хвойные объятия смыкаются все сильнее и уже даже ночного неба со звездами не видно за высокими кронами, которые словно склонились что бы посмотреть что происходит в их гуще. Сердце колотится где-то в горле, от тяжелого дыхания глотка болит так, словно по ней прошлись наждачкой. Перед глазами красная пелена, но Долорес заставляет себя успокаиваться. Смотреть вперед и понимать, что не может наступить на одну ногу. Ее словно вывернули в районе щиколотки, не давая даже немного опереться на основание. Посмотрит по сторонам, понимая, что через глухую черноту не может ничего рассмотреть. Она потерялась – это было понятно как белый день.
         Глухие отзвуки природы лишь вокруг, не было и следов цивилизации. Мало того, что и их группа оказалась в самой чаще, но там дети были с опытным руководителем, который знал дорогу обратно и жестко держал всех в границах нахождения. Эскель наверняка уже пришел к ним.
    Долорес улыбается, прикасаясь лбом к дереву. Эскель. Как же она любила то, как звучит его имя. Она каждый раз звала его по имени, несколько раз даже могла, вызывая у него раздражения, ведь она применяла это даже в совершенно неуместных ситуациях. Его имя для нее было настоящим лакомством. Как сладкая конфетка, которую можно облизывать язычком. Перекатывать с одной стороны в другую, наслаждаясь сладковатым и даже терпким привкусом, но в то же время, что отдает перцем. Едким и горьким. От него перехватывает дыхание, вызывая слезы на глазах.
        Ей необходим этот наркотик. Она так давно его не пускала по венам, не втягивала его ноздрями, не заполняла им свое сознание. Она сгорает, умирает в ломке от того, что происходит внутри. Уже нет никакого дела до того, что вывернута нога. Нет никакого дела до того, что она потерялась в огромном и страшном лесу в темноте ночи. Она прикрывает глаза, ресницы подрагивают. А перед глазами в воспоминаниях его лицо. Не такое, как сейчас, а то счастливое, когда он умел смеяться. Как же звонко и по-настоящему он умел смеяться, щуря глаза, становясь похожим на маленького счастливого  мальчишку.
    Он отдал ей свое сердце.
    А она подарила душу в ответ.
      - Эскель…- Полный любви и нежности шепот. Первая доза скользнула по венам, разгоняя кровь. Лицо начинает морщиться от слез, которые щекочут ноздри. Долорес разворачивается спиной к дереву, опираясь лопатками, начиная медленно стекать по нему, садясь на холодную землю. Затылком прижимается к твердой поверхности, закрывая глаза. – Эскель… - Очередная доза бьет по сердцу, врывается наркотическим потоком, расширяя зрачки. А из-под век хлынули слезы. Нет, она не кричала, она тихо плакала, лишь содрогаясь всем телом, и давая слезам течь по щекам, скрываясь за воротом теплой куртки. Пальцами по грудной клетке, сжимая ткань плотную. Она откроет клетку, выпуская птицу к тому, кто ей был так нужен. Израненная, измученная. Сможет ли она долететь до него с изломанными крыльями? Или хозяин сделает шаг навстречу, чтобы поймать ее крепкими ладонями? – Я все еще…люблю тебя. – Дора выдыхает слова с терпким и густым паром из собственных губ.
       Люблю.

    [NIC]Dolores[/NIC]
    [STA]полынь[/STA]
    [AVA]http://ipic.su/img/img7/fs/b9cGG8K.1653138304.png[/AVA]
    [SGN]и хвоя накроет тебя одеялом, станет последней постелью (с)[/SGN]

    [LZ1]ДОЛОРЕС, 19 y.o.
    profession: студентка;
    he: жжется[/LZ1]

    +2

    9

    Она плачет. Она тлеет. Он сгорает в пламени костра, отбрасывающего алые отблески на подсвеченные внутренним огнём бешенства глаза. Смотрит неотрывно в пустоту. Во тьму смотрит. И тьма чуть заметно шевелится, шепчет его имя. С любовью, с обманчивой нежностью, чтобы снова разразиться громогласной тирадой, накинуться истерией и гарпией свирепой разорвать плоть, выцарапать и сожрать органы, запевая сладко и смеясь крикливо.

    Гнев пульсирует в нём, вклиниваясь в тоны сердца, сбивая его работу частым неровным дыханием, что бьётся о грудную клетку и падает птицей, сбитой пакостливым мальчиком из самодельной рогатки. Раздвоенная ветка, плотная широкая резинка и камни — вот его оружие на все времена. Почти у каждого мальчишки было такое. Даже у самого Эскеля. Сейчас он вырос. И игрушки у него уже взрослые. Чужие чувства — самые ценные из них. Их приятно колебать, приятно швырять в стену, потому что отскакивают от неё попрыгунчиком, когда у некоторых попросту разбиваются сбитым с туалетного столика зеркалом. Их приятно ломать, сжимать руками до хруста, пока чужая кровь не смешается с его, идущей их мелких множественных ран, которые сам себе нанёс. Которые (за редким исключением) нанесли другие.

    Её шёпот не похож на назойливую трель радующихся весеннему солнцу птиц, нет, то шёпот затаившейся на камне саблезубой сирены, что своим дивным девичьим ликом и сладкой соблазнительной песнью дурит сбитых с толку моряков, не давая тем вовремя заметить, что за нежными изгибами женской половины тела возвышаются скалы, а под водой затаился риф, готовый воткнуть свои острые края в уязвимое брюхо корабля. И пиши пропало. Команда разбежится крысами, прыгая в воду, и только капитан останется вместе с кораблём до конца. Встретит смерть свою в холодных объятиях чудесной рыбины, что вопьётся в плоть рядами острых акульих зубов. И крик его поглотит морская бездна, пока над водой будет тянуться её тоскливая песнь о моряке.

    Делает шаг. Чуть шатаясь, дыша сбито и хрипло. Не он физических нагрузок, к которым тело привыкло, от бури чувств и эмоций, что ещё не прорвались наружу. Чтобы больно не сделать. Не словом, нет, физической боли чтобы не причинить. Не схватить за волосы, дабы закричала, забилась в агонии, впиваясь ставшими цепкими ноготками в кожу рук. Намотать на ладонь, фиксируя, выжимая из неё затравленный стон. И бить, бить о дерево. До крови, до хруста поддавшейся коры и раздробленных костей черепа. Пока крик не перерастёт в вопль ужаса, боли и отчаяния, пока не стихнут рыдания, пока не перейдут в хрип, в сдавленное, готовое прерваться, дыхание. Пока силы не откажут ему, пока руку не сведёт судорогой, а тело в его руках не обмякнет, став в разы тяжелее.

    Эскель делает шаг и падает в пропасть. Потому что негативные мысли улетучиваются. Остаётся лишь жалобный и полный любви и нежности шёпот. И он заглатывает наживку вместе с острым крючком, позволяет вытянуть себя на поверхность, дать захлебнуться воздухом и взглянуть в глаза неминуемой смерти. Приближается к комку концентрированной тьмы, всхлипывающему изредка и заставляющему шевелиться внутри нечто такое, что юноша так долго пытался в себе задушить.

    Они двигались по зацикленному кругу, полному разветвлений, каждое из которых, какой бы выбор ты ни сделал, приводит тебя к исходной точке. Как бы сильно Эскель ни старался забыться, утонуть в беспорядочном мареве половой жизни, учебы и бесконечных алкогольных тусовок, мысли его всегда возвращались к ней. Он видел Долорес в университете, сталкивался и расходился с ней в коридорах и на узких лестницах между этажами, задевал случайно локтем в очереди за едой в столовой, пока очередная пассия на пару дней и ночей что-то увлечённо мурлыкала ему на ушко. В такие моменты запах и вид её пробуждали воспоминания, доставали их из закрытых пыльных архивов и ставили на повтор. И всегда что-то новое, но такое тёплое и родное, тронутое пеленой ностальгии. И хотелось вернуть всё назад, обернуть время вспять, забрать брошенные тогда слова назад, не слышать и не читать того, что пускала в ответ она. Чтобы быть сейчас рядом, чтобы Долорес что-то увлечённо шептала ему на ухо, а не та, чьё имя он даже не потрудился запомнить. Чтобы рядом с ней стоял он, а не этот невежда, который даже не понимает, какое сокровище попало ему в руки.

    Юноша присел перед ней на корточки. Взгляд выловил в размеренном шелесте теней неясные очертания её лица. Взял его в ладони, чувствуя под перепачканной кровью, мхом и кусочками древесной коры кожей тепло влажных от слёз щёк. Прижался разгорячённым лбом к прохладной коже, словно жизнь покидала её по каплям, выходила шёпотом, который призывал его на подмогу.

    И вот он.

    Явился.

    Чтобы разобраться. Чтобы помочь. Понять, кто они друг другу. Вернуть всё на свои места или оборвать ту покалеченную нить раз и навсегда, чтобы позабытые чувства не терзали больше, чтобы сны не обращались кошмарами, чтобы от злости и ревности не сводило скулы, словно съел что-то очень кислое. Чтобы сойтись вновь или разойтись спокойно, без обид, которые грызут каждого изнутри, не давая спокойно спать по ночам, не позволяя мирно жить в ответвлениях своих жизней. Чтобы не забывать на время, пока неожиданная встреча не разбудит то, что они не смогли отпустить.

    Руки опускаются. Взглядом Эскель находит её полные тихих слёз глаза. Вопрошают, толкая к действиям. И пусть Долорес не может сейчас ходить, язык у неё не отнялся.

    И он готов слушать и говорить в ответ.

    Пока не разберутся.

    Даже если небо осветят предрассветные лучи солнца, они не сдвинутся с места, пока все точки не будут расставлены.

    Ну что, боль моя? Говори.
    [NIC]Esquel[/NIC]
    [STA]жжётся[/STA]
    [AVA]https://i.pinimg.com/564x/6c/75/32/6c7532a8c73685f323dc16b11bac4503.jpg[/AVA]

    [LZ1]ЭСКЕЛЬ, 21 y.o.
    profession: студент;
    she: полынь[/LZ1]

    +2

    10

    Но мне всё равно, где ты и с кем
    Не люблю я давно
    Хочешь не верь, но всё завершено
    Наша любовь — это титры в кино
    ложь ложь ложь ложь ложь

        От чего ты бежишь? От чего прячешься? Что вызывает такой неистовый приступ страха, что ты готова отказаться от того, кто был тебе ближе всех на свете? У Доры никогда не было теплых отношений с родителями, она никогда не находила общего языка со сверстниками или вообще с ребятами. Сначала детский сад, потом мучительные годы в школе. В университете она научилась постоять за себя, но, тем не менее, вызывала лишь смех у тех, кто считал ее заучкой и ботаником. Ее не любили, ее хотели только тогда, когда нужно было сдать экзамены. Дора помнила, как впервые встретилась с Эскелем. Она подумала, что ему от нее нужно то же - ее мозги. Но в итоге получилось все совершенно иначе. Девочка училась у парня, она таскалась за ним по пятам, хватала за тонкие пальцы, так сильно, что могла сломать. Она держалась за него как за тонкую и спасательную тростинку, которая со стоном сгибалась под такой тяжестью. Она знала - он с ней не навсегда. Рядом с ним всегда было много девушек, много внимания как бы ни казалось. Среди всех он был совсем другим. Долорес не могла поверить своим глазам, когда этот человек улыбался ей нежно. Она не могла поверить своему сердцу, когда впервые его губы нежно коснулись уголка ее губ в поцелуе.
    Страх разрушает душу. Он испепеляет сознание, заставляя творить страшные поступки. А Доре было безумно страшно.
    Страшно потерять его. Страшно узнать, что он полюбил другую.
    По-настоящему полюбил.
    Обнимает, целует.
    Шепчет на ухо то, что было предназначено для нее.
    Гладит по шелковистым волосам, наслаждаясь их запахом.
    Она так боялась его потерять.
    Поэтому рассталась сама.
    Гордая девчонка, которая не позволит собой пользоваться. Смелая малышка, которая на самом деле была трусливой мышкой. Чего она добилась? Эскель сделал шаг назад и принял ее выбор. Расставание? Так тому и быть. И сердце разорвало на части, показывая в очередной раз, насколько она была права. Она не нужна. Она простая. Таких, как много. Ему нужна другая. Гордая. Наглая. Высокомерная и стервозная.
    Такой ты хочешь стать, Долорес?
    Стать для него?
        Но у нее не получается. Она сгорает от боли, что пожирает внутренности. У нее не получается. Ей больно, тяжело, невыносимо. Она обнимает свои колени. В надежде ощутить его тепло. Она боится открыть глаза, зная, что увидит лишь темноту. Как сильно она любила его. Имя. Запах. Касания. Дыхание. Просто будь рядом. Просто живи, больше ничего не нужно. Губы ее растягиваются в улыбке. Глаза все еще плотно закрыты. Под веками его лицо. Нужно отпустить, окончательно отпустить, дать жить счастливо и себе и ему, не пытаться что-то доказать. Не стоит встречаться назло, не нужно заставлять себя любить, ведь это невыносимо тяжело. Но и забывать не нужно. Помни о тех мгновениях, которые вы провели вместе. Помни то теплоту и доброту, что он тебе подарил, несмотря на все то, что было после. Он отпустил, значит, так было нужно. Шепотом по оголенным нервным окончаниям. Столь родной и близкий голос. Он обещал ее никогда не оставлять, он говорил, что любит. Что это? Просто слова. Для кого-то они имеют простой смысл.
        Долорес роняет голову в ладони. Пальцами пытается вытереть слезы, лишь сильнее их размазывая по лицу, вперемешку с кровью и грязью. Запах мха и сырости усиливался, смешивался с еще одним, и запоздало Дора поняла, что перед ней кто-то есть. Опускается на колени, обнимая теплыми пальцами щеки, заставляя поднять голову. Она знала эти прикосновения. Она любила эти руки. Они могли принадлежать только одному человеку.
    - Эскель… - Тот же шепот, как и минутами ранее, но теперь она знала, что этот шепотом достигнет его слуха. Ведь он сидел перед ней на корточках. Здесь. Рядом. Невыносимо. Под кожей. По венам. Ядом втягивая его запах. Кусает губы, дабы не зарыдать в голос. Наклоняет чуть голову. Не в силах сопротивляться порыву, прижаться к одной ладони, еще немного, чтобы губами коснуться пальцев, оставляя на них легкий поцелуй. Закрывает глаза, ресницы дрожат. Лбом прохладным прижимается, тишина окутывает, заволакивает и убаюкивает обоих. Успокаивает сердца и дыхание, что секундами ранее было тяжелым и сдавленным. – Почему ты здесь? Почему Эскель? – Голос ее кажется очень взрослым, словно все трагедии мира она успела пережить, вынося из этого самый главный и жестокий урок. Но в глубине сознания он может услышать, как звенит надрывно голос его маленькой девочки, которая так в нем нуждалась. – Почему ты здесь, а не там, с теми, кого выбрал вместо меня? Ты отпустил меня, помнишь. Почему не можешь оставить в покое окончательно? – В голосе нет былой боли и обвинений. В нем…Надежда. Надежда та самая, которая позволяет верить в то, что он может ответить. Ответить не то, что написал тогда в сообщении, позволяя уйти. Глаза в глаза. Даже в темноте оба утопают во взгляде друг друга. Как раньше. Ведь не разорвать нить ту самую, которая идет от сердца к сердцу. Если любишь по-настоящему, то ничто не разлучит вас, и возвращать будет каждый раз, сколько бы ни прошло времени, какие бы поступки не были совершенны.
    Парень порывается встать.
    И мир переворачивается еще раз.
         Долорес стянет руку, хватая его пальцы, прижимаясь к тыльной стороне губами. – Нет. Не уходи. Прошу тебя. - Шепчет взволнованно, словно проваливаясь в какой-то транс. – Знаешь, чего я больше всего боялась, знаешь? Потерять тебя. Остаться одна. Ведь я знаю, что ты достоин лучшего, другого. Я так боялась, что тебя будут обнимать другие. Я так боялась, что ты будешь испытывать что-то к другим, то же, что и ко мне. Ты. Оставишь. Меня. – Выдыхает, понимая, как сердце сжимается сильнее. Ты и так оставил меня. – Я написала тебе, что бы опередить события. Я… Я думала что сдохну что так будешь проще. Я думала, что смогу понять и проверить дура как ты поступишь. – Тишина. Где-то в очередной раз закричала птица. Как-то глухо и беспомощно. Впору плакать, но Долорес улыбается, но улыбка сумасшедшая, словно еще немного и она окончательно потеряет рассудок. - Но понимаешь, я жить без тебя не могу. Я дышать без тебя не могу. Я не могу тебя отпустить… - Сжимает до хруста его пальцы, понимая, что в голову лезут страшные мысли. Лучше заблудиться и умереть здесь, чем отпустить его в мир, где снова с ним будет кто-то рядом. Она больна. Больна им. – Прости меня, но я не могу…- Вот так ломается гордость. Вот так соскребаются с сырой земли остатки самолюбия и высокомерия. Она клялась, что не признается ему больше первой. Она убеждала себя в том, что не зависима и легко найдет ему замену. Но сейчас, в лоне первозданной природы, в холоде, который сковывал все тело, она поняла одну простую истину – без него нет ее мира.
    Хочешь уйти – убей.
    Сомкни на шее пальцы, сжимая тонкое горло.
    До хруста, до скрежета.
    Пока тело дрожит в агонии.
    Смотря в глаза и видя как взгляд потухает, стекленеет. Губами собери последний вздох.
    Но не оставляй.
    [NIC]Dolores[/NIC]
    [STA]полынь[/STA]
    [AVA]http://ipic.su/img/img7/fs/b9cGG8K.1653138304.png[/AVA]
    [SGN]и хвоя накроет тебя одеялом, станет последней постелью (с)[/SGN]

    [LZ1]ДОЛОРЕС, 19 y.o.
    profession: студентка;
    he: жжется[/LZ1]

    Отредактировано Telma Ortega (2022-06-06 19:47:04)

    +1

    11

    «Из-за меня её руки в крови,
    Она достойна моей любви».

    Сердце пульсирует кровавым плодом, мякоть его полна солоноватой жидкости с металлическим привкусом. Вывести следы не так просто, замести их тоже не получится. На его сердце следы её рук. Светятся под ультрафиолетом, словно оставленные вором отпечатке на взломанной дверце сейфа.

    Найди меня.

    Забери то, что ещё бьётся.

    Сердце его ему не принадлежит. Это Эскель понял ещё тогда, когда зацепился взглядом за невзрачную и совершенно обычную фигурку. Куколка, каких на полках детских магазинов множество копий, конфетка, да зубы сводит, склеивает ириской, что страшно за челюсти становится. Сладкая булочка, которую покупаешь из раза в раз в дополнение к утренней порции кофе. Приевшаяся будто бы. Однако родная, любимая. Понимаешь это только тогда, когда переключаешься на новые. Будто бы приоритеты меняешь, расставляешь их вновь, чтобы потом понять свою ошибку, перетасовать обратно в надежде всё вернуть.

    Получится ли?

    Эскель всегда был уверен в себе. Потому что умел твёрдо оценивать свои силы. Если понимал, что не сумеет — отступал и возвращался позже, когда сил будет достаточно для преодоления препятствия. С Долорес всё было иначе. Она была открытой книгой. Только вот смысл изложенной на её страницах истории оказался глубже, чем он ожидал. Богатый внутренний мир под совершенно обычной оболочкой. Подводные камни страхов, загнанных в угол и проявляющих себя в совершенно неудобный момент.

    Ему надоело.

    Но нить оборвала именно она.

    Плохо.

    Не до конца.

    Поэтому сейчас они друг против друга. Он уже не такой злой и бешеный, она всё такая же нерешительная, но уже притихшая. Пламя лишь теплится, уже не танцует, не трещит неистово, взрываясь столпом искр. Не слепит его, не раздражает, не посыпает жгучей солью открытые раны. Мажет их мёдом, смазывает ихтиоловой мазью, чтобы было не так больно. Чтобы казалось не так больно.

    Зовёт, вопрошает, а юноша смотрит внимательно, словно пытается проникнуть в неё, увидеть через оболочку всё то, что внутри бушует, не даёт выложить всё, как есть, заставляет ходить кругами. Страдать. Мучиться. Чтобы позже вылить всё холодным ушатом на голову, вонзить десятками ножей в потрёпанное пульсирующее сердце. На эмоциях. Совершенно не думая, лишь поддаваясь порыву. Эскелю всё ещё обидно. За слова Долорес, за свои слова, когда-то брошенные, эхом доносящиеся из прошлого. Не дающие спать по ночам. Как и её светлый образ. Бледное лицо в короне тёмных волос. Нежная кожа, тихий шёпот. Вопросы, смысл которых доходит до него через минуты, что кажутся растянутыми, густыми, подобно мёду. И настолько липкими, что кажется, будто выбраться из них невозможно.

    — Ты — моё беспокойство, — тихо, но твёрдо, с крупицей нежности взрослого чёрствого человека, способного чувствовать. — Все они должны были стать моим успокоительным, моим снотворным. Пытались, в свою очередь, быть тебе заменой, — вздыхает, растягивая момент тяжёлого, повисшего в воздухе признания, — но все провалились.

    Её лицо — тёмный овал в окутанном сумерками лесу. Лишь изредка шелест листвы позволяет лунному свету пробраться в чащу и упасть на бледное лицо, изъеденное дорожками горячих слёз. Боль пульсирует в районе лодыжки, и он это чувствует, будто они снова едины. Будто и не было ничего. Не было недомолвок, не было странного расставания и невыносимой жизни друг без друга. Ему вернули кусок, часть души снова восстановлена, пусть и изъедена переживаниями, томными бессонными ночами со спутанными в волосах мыслями о том, что он сейчас может быть с другой.

    И Эскель был. Множество ночей, проведённых в чужой компании, были лишь попыткой справиться с собственным одиночеством, избежать его, чтобы подольше не вспоминать о ней, не жить прошлым и не насиловать себе душу и нервы, которые превратились в иссушенный от недостатка влаги мох. Долорес была его болотом. Он жить без неё не мог. Она не могла жить без него. Оба это понимали, но боялись того, что другой думает иначе.

    Додумали сами.

    Решили сами.

    Каждый сам за себя.

    Теперь расхлёбывать. Вести разговоры, итог которых уже предрешён. Изменить что-то довольно трудно, проще взять и разорвать то, что едва ли можно починить после множественных увечий. Эскель не знает, что делать дальше. Как жить дальше. Когда они так столкнулись, когда она так близко, как давно не была. Её дыхание. Шёпот. Нервные пальцы. Нежные губы, влажные от слёз, подсушенные ветром и шелестом разговора, касаются потревоженной кожи на разбитых костяшках. Теперь перепачканы кровью.

    Его кровью.

    Есть в этом что-то таинственное, завораживающее. Ритуальное. Эскель смотрит на неё заворожённо, будто впервые видит Долорес такую. Нежную, ранимую. Покладистую, когда дело доходит до него. Стойкую и упёртую, когда затрагиваются её интересы. Такую, какой она всегда была. До того, как что-то в ней сломалось. Как страхи вышли наружу, и Долорес потеряла контроль. Над ним, на ситуацией. И над собой.

    Не он поставил точку. Только собирался занести руку, сообщить, что устал. Запутался. Не важно. Как она сама всё сделала.

    Умная девочка.

    Сама написала то роковое сообщение. Нашла смелость отправить, но в глаза больше не смотрела. Он и сам струсил. В ответ бросил лишь сухое согласие. Не попытался позвонить, встретиться, выяснить. Сперва казалось, что свалилась гора с плеч, что все проблемы были только в ней, только в том, что она рядом. Дальше хуже. Время и постоянная близость с Долорес (то в коридоре пересечение скорых взглядов, по всей квартире — запах её волос, в мыслях её чувственный шёпот) не давали покоя. И юноша понимал — что-то не так. Изводил себя, пытался забыться. Нет, не помогает. Пытался уехать, что бы не видеть, не чувствовать запаха, наполнившего всю квартиру, не видеть вещей, связанных с Долорес, не касаться их. Но её бесплотный дух неупокоенным приведением следовал за ним по пятам, шептал в ухо свои монотонные сутры, тревожил его сон случайными касаниями. Невесомыми, но такими реальными, словно и не было ничего. Будто рядом не кто-то другой, не пустота, а она.

    Из плоти и крови.

    Его.

    — Я пытаюсь убежать, пытаюсь спрятаться. Забыться. Запутаться, утонуть в рутине. Лишь бы больше не вспоминать тебя. Не слышать ночами твой шёпот, не чувствовать прикосновений, которых нет, не видеть себя в собственном отражении, в других лицах, меня окружающих. Я всё перепробовал, кроме смерти и откровенного разговора с тобой. Тогда они казались равносильными. Сейчас не кажутся, — голос как всегда твёрдый, уверенный, пусть и пробивает Эскеля мелкая дрожь, незаметная в сумраке укрывающей их от посторонних глаз ночи. — Я могу уйти. Могу оставить тебя одну. Здесь, в тёмном лесу. Раненую. Подбитую птицу, утратившую надежду. Но мы будем всегда возвращаться друг к другу. Возможно, пока не перерастём это, не перелистнём страницу в более осознанном возрасте. Однако этого может и не быть. Мы всегда будем страдать, постоянно пересекаясь. Ты выйдешь замуж, но ночами будешь вспоминать меня. И я жить спокойно не смогу, преследуемый твоим призраком.

    Она не отталкивает. Не кричит. Не бьётся в агонии, обливаясь слезами и изрыгая проклятия. Он слишком спокоен внешне, кажется, что безразличен. Но внутри ураган, сметающий всё на своём пути. Нежные поцелуи, прикосновения губ к пылающей коже. Эскель перехватывает её руки, пока Долорес говорит. Тараторит будто. С остановками на передышку, чтобы юноша смог сделать вдох, продолжая поддерживать горящую голову холодной, направлять мысли на здесь и сейчас, пытаясь распутать при этом прошлые обиды. Свои и чужие.

    Уже его губы касаются тыльной стороны её ладоней. Нежно, почти невесомо. Трётся щекой о покрытую кусочками влажной земли кожу, снимает с неё хвоинки, словно и не было никаких недомолвок, словно просто произошла небольшая случайность, пока они мирно прогуливались по лесу, отделившись от суеты научного лагеря. Возможно, их уже ищут. Возможно, никто пока и не заметил.

    Слова Долорес отражают его мысли, озвучивают их, потому что здесь и сейчас она оказывается смелее. Эскель находит на них ответ в своей душе, в своём сердце, ёкающем на каждой дрожащей и срывающейся ноте. И он больше не сдерживается. Рвется вперёд, стремительно сокращая оставшееся между ними короткое расстояние. Сначала притягивает к себе, нежно, но решительно. Заключает в объятия, баюкает в колыбели рук, зарывшись носом в гнездо растрёпанных волос. Старается не потревожить ногу. Баюкает её на своей груди, пока глаза влажны от слёз.

    Целует неожиданно даже для самого себя. Робко касается кожи губ своими, пробует на вкус. Невесомо, будто бы неуверенно. Разрешения просит, заведомо зная, что на всё согласна. Только бы не уходил. Робость растворяется в приливе более сильного чувства, уступает место нежности и заботе. Эскель чуть углубляет поцелуй, запуская длинные пальцы в копну тёмных волос, второй придерживая в районе лопаток, чтобы не опрокинулась на спину. Однако не удерживает, давая возможность вырваться. Чувства наполняют его. Расплываются по телу забытым теплом, которого ему так не хватало. Она здесь. Рядом. Из плоти и крови. Такая близкая и такая далёкая. Принадлежит ему и уже нет. Тянется к нему, отталкивая. И он продирается сквозь колючий куст, раздвигает усыпанные шипами стебли, чтобы добраться до сердцевины. Сорвать нежный бутон, упокоить его на сложенных лодочкой ладонях. Согреть нежным поцелуем.

    — Я больше не смогу уйти, — прижимается щекой к её щеке, сдерживает выступившие от нахлынувших чувств слёзы. — Но нам нужно разобраться, нужно понять, стоит ли оно того. Так ли нужна эта связь, чтобы пытаться сохранить её, восстановить из осколков.
    [NIC]Esquel[/NIC]
    [STA]жжётся[/STA]
    [AVA]https://i.pinimg.com/564x/6c/75/32/6c7532a8c73685f323dc16b11bac4503.jpg[/AVA]

    [LZ1]ЭСКЕЛЬ, 21 y.o.
    profession: студент;
    she: полынь[/LZ1]

    Отредактировано Murdoc Mayer (2022-06-07 23:22:44)

    +2

    12

    Как страшны поступки, которые мы совершаем, гонимые страхом. Как страшны поступки, которые вынуждают нас хвататься за голову, рвать волосы и кричать в голос, пока в глотке не станет невыносимо больно. До воя. До белых пятен под плотно зажмуренными веками. Страх выворачивает наизнанку внутренности, дробит сердце и ты захлебываешься кровью, что бьет в грудину, не находя никакого выхода. Кровавые слезы, что обжигают щеки. Разум сходит с ума, бьется о прутья, и в один щелчок ты совершаешь то, о чем потом будешь долго и долго жалеть. Как много поступков совершенно в припадке страха? То сообщение было роковым, она считала, что оно будет правильным. Было страшно услышать от него признание в том, что она надоела, наскучила. Внимание постепенно сходило на нет, казалось, что вот-вот необратимо расставание. Она всего лишь хотела опередить события. Она ощущала, как холод возникает между ними, разговаривать становилось не о чем. Так может быть стоило пустить все на самотек. Тем сообщением о разрыве она словно лишь сильнее связала сердца, которые обязаны сейчас жить отдельно друг от друга. Им будет лучше по отдельности, идти по разным дорогам, найти свое счастье. Обрести наконец-то свободу без пожираемой ревности и злости. Взаимных обвинений и глупом желании забыть о том хорошем, что между ними было. Нужно просто отпустить. Разорвать ту нить, которая опоясала сердца обоих. Она не видна, не ощутима, но настолько крепка, что когда начинает рвать, то она лишь сильнее впивается в кусочек мышц, которое невыносимо болит, долбясь о грудную клетку и ребра.
    Она не могла его отпустить.
    Она не хотела этого.
    Ни. За. Что.
         Долорес слышит его голос. Сейчас не нужно было спорить, перебивать и убеждать. Сейчас были мгновения той самой правды и признаний, которые не сорвались с их губ при том самом расставании. Слова хранились в душе, невысказанные. Гнили и отравляли ядом и токсином кровь, превращая их обоих в чудовища, которые совершают страшные поступки. И сейчас они лились бурным потоком, снося все на своем пути. Она принимает его эмоции, поглощает задыхаясь. От них начинает тошнить, и голова идет кругом. А может быть, при падении она все же ударилась головой? Нет. Много. Слишком много всего. Разум не хочет принимать эти признания, а сердце распахивает свои створки, впитываясь даже то, что не может уместить. Расширяется, замедляет свой бег и, кажется, вот его ощущать можно в самом горле. Слезы соленым потоком текут по щекам. Нужно отпустить. Нужно разорвать эту нить, но она лишь режет руки о нее, капает кровь, липкая и тягучая. Эту нить никто не разорвет. Никогда,
    Он был прав.
    Как всегда, прав.
    Во всем.
        Больше нет страха. Нет того ужаса, который сковывает все тело. Здесь в лоне природе, Дора не нуждалась в том, чтобы быть сильной. Она не хотела здесь казаться высокомерной и гордой. Здесь маленькая и раненая птичка жалась к своему хозяину, рыдала и открывала душу. Она говорила медленно и ровно, словно читала молитву, которую хранила только для него. Знала и помнила каждое слово, без запинки, без паузы. Ей нужно было выговориться, и порой их слова и мысли сплетались в единую музыку, которая шепотом разносилась по этому лесу, что стал для молодых пристанищем откровения, пусть и в такой страшной ситуации. Долорес уже не думала о подвернутой ноге, не думала о том, что сидит на холодном покрывале мха, что легонько щекочет пальцы, когда она ладонью пытается упереться о поверхность, на которой находится. Весь мир сузился до тех глаз, которые привлекли ее в первый раз. Какое странное имя у тебя. Как у самого редкого растения. Смех. Он так заразительно смеялся и щурил эти самые глаза.
    Эскель. Даже в объятиях самого любящего мужчины я буду думать о тебе.
    Эскель. Даже в самых нежных руках девушки ты будешь вспоминать мой голос.
       - Эскель…– Вырывается с губ. Ласкает его именем, прикрывает веки, наслаждаясь тем ощущением, что растекается покоем по всему телу. Он ее. Она его. Это ничто не изменит. Нить лишь сильнее впивается в сердце, но уж не ранит. Обнимает и успокаивает, как и его руки, что нежно прижимают к себе. Губы находят ее в нежном поцелуе, словно это их первый, и не было до этого страстных ночей, которые они провели вместе. Между ними бушевало пламя, которое так быстро испепелило все вокруг. И сейчас они как два феникса просыпались и поднимались из пепла. Осторожно касались друг друга, что бы снова не сгореть. Теперь они знали цену того, что могут потерять. И эту цену снова платить не хотели. Руки Доры раскрываются, словно крылья прекрасной птицы, обнимают его, прижимая к себе. Между ряда зубов языком нырнёт, что бы найти его и поддаться этому желанию и страсти, что смешивалось с привкусом горечи. Ровно, как и его имя на языке. Нежный и бархатистый. У Эскеля нежные, тонкие и длинные пальцы. Он больше походил на музыканта, чем на ботаника. Он путается ими в темной копне спутанных волос, что бы за затылок прижать ближе. Хотя куда уже ближе.
        Ты любишь его Долорес или готова отпустить? Поцеловав в последний раз. Поставив окончательную точку в том молчаливом расставании, выплеснув все то, что гнило так долгов твоей душе. Сможешь принять тот факт, что рано или поздно с ним появится кто-то еще и, быть может, он будет рассказывать об этом именно тебе. Ведь вы друзья. Ведь так, как знаете вы друг друга, никто не будет знать. Ты любишь его Дора? Любишь? Она открывает глаза, на мгновение, отрываясь от его губ, что сейчас вторят словами ее мысли. Что-то внутри сжимается комком, и на мгновения она не может произнести ни слова. Ты сможешь не видеть его больше? Сможешь не ощущать прикосновения? Сможешь не чувствовать запах, который кружил тебе всегда голову? Ты должна его отпустить, ему будет проще без тебя. Будет проще…
        - Я люблю тебя, Эскель. – Фраза, что срывается с ее губ, наверное, впервые. Долорес не была из тех девушек, которые умели признаваться в любви именно словами. Она считала это ненужной вещью, ведь свою любовь можно было показать поступками, прикосновениями. Зачем болтать о том, что и так ясно. Но сейчас эти слова вырвались между ее губ, проникая в разум самого парня, лаская барабанные перепонки. – С самого первого дня и по сей момент. Я злилась. Ненавидела. Презирала. Но всегда продолжала любить. Я не смогу жить рядом с кем-то еще. Я не смогу смотреть на кого-то еще, когда перед моими взором только твое лицо. Я совершила ошибку тогда. Совершила из-за страха, который сковал мое сознание. – Тянет руку к его скуле. Чтобы коснуться чуть колючей щеки. – Эта связь будет между нами всегда, даже если мы не захотим ее сохранять. Я буду всегда стоять за твоей спиной. Прости, я совершила ошибку, я посчитала возможным играть на чувствах…- Пальцем касается его губ, не отрываясь, всматриваясь черты лица, которые в темноте расплывались и казались чем-то сказочным и нереальным. – Я никогда не смогу любить так, как люблю сейчас. Как ты думаешь, это веская причина, чтобы все попытаться сохранить? – Достаточно ли для тебя, что бы простить эту девчонку, которая подалась страху. Любовь бывает жестокой, она стягивает удавку на тонкой шее, не давая дышать. Помоги ей избавиться от нее, помоги ей перестать сходить с ума.
    Или затяни сильнее.
    Отняв жизнь навсегда.

    [NIC]Dolores[/NIC]
    [STA]полынь[/STA]
    [AVA]http://ipic.su/img/img7/fs/b9cGG8K.1653138304.png[/AVA]
    [SGN]и хвоя накроет тебя одеялом, станет последней постелью (с)[/SGN]

    [LZ1]ДОЛОРЕС, 19 y.o.
    profession: студентка;
    he: жжется[/LZ1]

    Отредактировано Telma Ortega (2022-06-12 21:14:43)

    +1

    13

    С самого начала они были в пламени. Они были пламенем. Сначала маленьким неуверенным костерком, что едва теплится на скомканных вчерашних газетах, рождённые случайной искрой. Позже пищи стало достаточно, чтобы разрастись, охватить большую площадь и встретиться, слиться воедино. Он её, она его. И не было других, они были незначительны и мелки по сравнению с высоким чувством, что вечным огнём пылало в их грудных клетках. Плоть от плоти, кровь с кровью. Щека к щеке, спина к спине. Словно с самого сотворения Вселенной так заведено, что эти двое должны были столкнуться господствующими планетами по воле общего притяжения, чтобы образовать в итоге свой новый мир. Райский уголок, в котором будет только он. А рядом всегда находится она.

    Вместе они пылали, друг друга дополняя. Пожирая друг друга. Пока союз не перерос в соперничество. Наступила эра скуки, ослепляющего страха. Отвергнутый боялся стать таковым и поспешил отвергнуть сам. Заскучавший не успел вовремя сообщить об одолевшей его скуки и в итоге стал думать, что это с ним было скучно. Круговорот непонимания, запущенный страхом, усугублённый беспочвенной ревностью, желанием оборвать всё как можно скорее.

    Потому что так будет не сильно боль.

    Оказывается, так будет ещё хуже.

    Хотели как лучше, а получилось, собственно, как всегда. Пылали вместе, вместе и сгорели. Осыпались пеплом один подле другого, разнеслись ветром в разные стороны. Разошлись будто бы. Почти навсегда. Без мыслей, без чувств. Так каждому казалось. На деле же нить, их связывавшая, лишь крепче стала. Невидима, почти не ощущается в водовороте повседневности, однако ревность тянет, смачивает горючей жидкостью нить и поджигает, показывая, что они всё ещё связаны. Он любит её, она — его. Однако никто и подумать об этом не решился, не придумал ничего лучше, как больно делать.

    Другому ли?

    Хах, себе.

    Глаза Эскеля влажные от слёз, которые в царящем полумраке Долорес не увидит. Она льнёт к нему, юноша тянется в ответ, словно боится провалиться в непроглядную тьму и утонуть в болоте, быть поглощённым назойливой трясиной. От неё пахнет хвоей и прелой землёй. От него пахнет кровью и гормонами. Кожа нежная трётся о пробивающуюся после бритья колючую щетину. Эскель трётся о подставленную ладонь перепачканной в крови и опавшей с ветвей древесной трухе. Почти мурлычет, прикрывая глаза. Ловя момент и наслаждаясь им. Упиваясь затишьем перед бурей, которой могут явиться последующие после его монолога слова Долорес.

    Вновь его имя. Снова манящий трепетный шёпот, от которого сердце наполняется нежностью, перепачканной смутной тоской. Кожа щёк холодеет, чтобы в следующее мгновение загореться алыми пятнами. Всё внутри него замирает в ожидании приговора, пока она, кажется, с мыслями собирается. Рука в руке, лица близко, губы огнём пылают после чувственного поцелуя. Юноше мало. Хочется ещё, что сильно конфликтует с надеждой на лучшее, но готовности к худшему.

    Слова её подобны мёду, наложенному на изнывающую рану. Липко, слишком сладко, чтобы быть правдой. Однако приятно до облегчённого вздоха. Эскель обнимает её, без слов притягивает к себе, усаживая обмякшее от пережитых потрясений тело. Сжимает в объятиях. Осторожно, чтобы не сделать больно. Вновь накрывает губы нежным поцелуем, едва дождавшись окончания пущенного с губ, словно с молотка на аукционе, вопроса.

    — Я люблю тебя, Долорес, — шепчет прямо в губы, взгляд глаза в глаза, где на дне зрачков черти обрадованные пляшут, упиваются внутренним ликованием, предстоящим триумфом. — И этого достаточно, чтобы дать нам второй шанс, — они сгорели вместе, осыпались пеплом и были разнесены далеко друг от друга. Однако вновь соединились, чтобы вместе восстать из собственного смешанного праха, слиться в чувственных объятиях, забыв, кто и где они.

    Вокруг не осталось ничего. Лишь биение двух сердец, синхронное дыхание и притуплённое ощущение боли. Боль захватила его, подкралась из-за спины и ударила меж рёбер. Яркая вспышка, глоток отрезвляющего напитка, заставившего осмотреться по сторонам и не найти ничего в этой кромешной тьме. Ничего, кроме печально улыбающейся с неба Луны и тёплого трепещущего комка счастья на уставших коленях. Несмотря на трагичное воссоединение, им предстояло решить немало проблем. Однако вместе. И от этого они становились чуть менее страшными и неразрешимыми. Блекли на фоне того горя, что этим двоим пришлось пережить.

    — А теперь нам нужно как-то вернуться в лагерь, — мгновение слабости улетучивается, рассыпается в пыль, и перед ней вновь тот самый взрослый Эскель, готовый взять на себя ответственность и решить все проблемы. — Держись крепче, сейчас я тебя понесу.

    [NIC]Esquel[/NIC]
    [STA]жжётся[/STA]
    [AVA]https://i.pinimg.com/564x/6c/75/32/6c7532a8c73685f323dc16b11bac4503.jpg[/AVA]

    [LZ1]ЭСКЕЛЬ, 21 y.o.
    profession: студент;
    she: полынь[/LZ1]

    +1

    14

    Любовь – это наивный и столь хрупкий ребенок, которого нужно носить на руках, оберегать и помогать двигаться по этой жизни. Любовь не существует без поддержки и понимания того, что это безумно тяжелый труд. Уже сейчас Долорес это поняла, и приняла свою самую главную ошибку. Она считала, что любовь безвозмездна, что только несет счастье и беззаботность. Она не знала, что ради близкого человека нужно бороться. Что когда ты отпускаешь его, из-за трусости и лени, а быть может из-за предрассудков, ты теряешь часть сердца, которое так долго кровоточит. А порой и не перестает истекать агонией боли. Из-за стереотипов ты столько ошибок натворишь, ты потеряешь все, что у тебя есть, оставшись лишь со своим страхом и гордостью, которая никому не принесла ничего хорошего. Чего ты боялась? Что он бросит тебя? Что ему станет скучно с тобой? Ты горделиво вскидывала голову, смотря надменно, и думала о том, что никогда не позволишь унижаться ради кого-то там. Но посмотри на себя сейчас. Ты валяешься на холодной земле, размазываешь грязь и кровь по лицу ручейками слез, признаваясь впервые в любви тому, кому уже однажды писала о том, что он не нужен. Что все прошло. Что нужно расслабиться.
    За свою любовь нужно бороться, биться до последнего вздоха, до хруста костей, когда тяжесть боли и отчаяния придавливает тебя к земле, заставляя отречься и отказаться. Любовь нужно носить в своем сердце до самого последнего своего вздоха. Если это поистине она, ты никогда ни с чем ее не спутаешь. Ты всегда будешь любить, даже если у тебя не хватит сил ее сберечь.
        Ей хватило. Она сдавила свою гордость, утопила страх, который все это время не давал ей покоя, толкая на страшные поступки. Она могла поставить окончательную точку, перечеркнуть все то, что между ними было. Но она решила бороться, биться, стараться. Сейчас это было бы окончательным концом, на который Долорес была не готова. За доли секунды она представила эту жизнь без него. Без его смеха. Без его взгляда. Без сообщений и звонков. Без всего. Словно умер. Словно не бьется больше его сердце. Навсегда отняли. Нет, она сама отказалась. Мурашки ужаса бегут по телу, она как сумасшедшая мотает головой, пытаясь прогнать эти видения. Она сойдет с ума. Она потеряет рассудок, если так случится. Нет. Никогда. Она не отпустит.
    Тишина ночного неба баюкает в своих объятиях, точно так же как и делает это Эскель. Обнимает своей прохладой и запахами. Которые проникают в ноздри, будоража нервные окончания. Касания нежных губ в сочетании с едва колючей щетиной. Он совсем взрослый. Уже. Пальцами по волосам, чтобы наконец-то ощутить, что они очень мягкие на контрасте. Сдавить пальцами, словно больной ребенок только болью может выразить свою любовь.
    Ближе.
    Тесно.
    Навсегда.
        Шепот, сорвавшийся с губ. Как молитва, которая успокаивает душу и сердце. Словно мантра, которую ты шепчешь каждую ночь. Вдох-выдох. Люблю. Тоже.
       Прижмется ближе, обнимая крепко, ногтями карябая плотную ткань куртки, стараясь добраться до сердца и вырвать из груди, забирая себе. Я никому тебя не отдам больше. Слышишь? Нет, не слышит. Ведь это ее мысли, в слова которые никак не решаются преобразиться. В какой-то момент Эскель замирает, словно выныривая из шторма, глотая живительного и отрезвляющего воздуха. По Доре бьет переживание и даже страх в голосе. Она открывает глаза, стараясь осмотреться по сторонам, но кроме темноты не видит ничего. Воспоминания о падении заставляют ее застонать и поморщиться. Боль в ноге тут же дала о себе знать, сводя всю правую сторону от бедра до щиколотки.
        Чуть отодвигается от парня, пытаясь выпрямить ногу, но сильнее хрипит от боли. Сидение на холодной земле не принесло пользы для нее, но ведь девчонка даже не заметила этого. Сколько они так пробыли в каком-то овраге, в который она скатилась с обрыва? Время словно изменило свое измерение, превращаясь в иную материю, замедляясь критично. Кромешная темнота и сосущая тишина вокруг. Их даже не ищут. Или они так далеко ушли?
    - Нет, Эскель, ты меня не донесешь. Нужно выбираться на поверхность, надо как-то самой… - Долорес опирается о его руку, второй хватает за дерево, впиваясь в кору ногтями. Подняться удалось, удержать равновесие тоже, но о том, чтобы наступать на ногу и речи не могло идти. Прошло время, щиколотка раздулась и Долорес буквально физически ощущала, как ботинок массивный давит на большую кость. Сжимает зубы от боли, медленно выдыхая. – Ничего не слышно. Неужели мы так далеко ушли? – Она ушла. Убежала, бежала как от огня. И вот сейчас из-за ее психов они вдвоем в глуши леса. Причем она сама ограничена в передвижении. Кажется, что из-за кустов на них смотрят самые жестокие чудовища этого леса. Насладились спектаклем. Пришло время питаться?
    Долорес ежится, прижимаясь к плечу Эскеля.
    Та природа, что баюкала их в колыбели, сейчас скалит оскал как голодный хищник.
    Бегите, детки.

    [NIC]Dolores[/NIC]
    [STA]полынь[/STA]
    [AVA]http://ipic.su/img/img7/fs/b9cGG8K.1653138304.png[/AVA]
    [SGN]и хвоя накроет тебя одеялом, станет последней постелью (с)[/SGN]

    [LZ1]ДОЛОРЕС, 19 y.o.
    profession: студентка;
    he: жжется[/LZ1]

    +1


    Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » и хвоя накроет тебя одеялом, станет последней постелью


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно